355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Татьяна Русуберг » Аркан » Текст книги (страница 29)
Аркан
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 22:01

Текст книги "Аркан"


Автор книги: Татьяна Русуберг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 35 страниц)

Рабы начали гасить в зале свет, оставив гореть лишь несколько лампионов у стен. Двое полуобнаженных юношей зажгли факелы, торчавшие по краям площадки в центре бассейна и вдоль ведущих к ней дорожек. Красноватое пламя отразилось в потемневшей воде, кровавые блики заиграли на куполообразном потолке. Публика замерла в предвкушении.

Принесли оружие для первой пары. Скавр и Бурхан тщательно проверили качество клинков. «Значит, мясник Королевской участвует в заговоре, – решил Аджакти. – Если, конечно, сведения Аниры верны. Или убийца воспользуется спрятанным под одеждой кинжалом? Он ведь может быть совсем небольшим, достаточно даже отравленной иглы». Но тут происходящее на импровизированной сцене отвлекло его от мрачных мыслей. Вместо того чтобы вручить мечи гладиаторам, мясники отдали их наряженным в белое рабам. Оружие торжественно пронесли по мозаичным дорожкам и положили у противоположных концов «арены». Как только рабы вернулись, с каждой стороны бассейна изготовилось по гладиатору – «черепаха» Стрелец и «Длинный Дик» по прозвищу Лебедь.

В душу Кая закралось неприятное подозрение насчет того, что значил весь этот антураж.

– Как символично, мой персик! – восторженно воскликнул кто-то из ближайших зрителей. – Стрелец и Лебедь – битва звезд!

«Персика» Аджакти не разглядел, как и звездной символики. Зато вот Омерканову задумку он разгадал верно. По знаку Боры оба бойца бросились по мозаичным дорожкам навстречу друг другу – каждый стремился первым завладеть оружием. Публика одобрительно взревела.

Облаченный в тяжелую броню Стрелец был заведомо медлительней противника, вовсе не имевшего кирасы. Лебедь достиг площадки, когда боец Скавра покрыл только половину пути. «Длинный Дик» на бегу подхватил клинок. Игнорируя щит, он в два прыжка перелетел игровую площадку и пинком отправил оружие «черепахи» в воду. Зрители ахнули. Аджакти ругнулся сквозь зубы. Безоружный Стрелец внезапно оказался перед острием меча на узкой скользкой дорожке, окруженной водой и огнем. Единственной его защитой был доспех и массивный стальной шлем. Но этот же шлем ограничивал обзор гладиатора.

Лебедь направил удар в одно из сочленений брони. Стрелец уклонился, лезвие скользнуло по стали. «Черепаха» изловчился и схватил один из горящих вокруг факелов. Пламя лизнуло обнаженную грудь «Длинного Дика». Тот с воплем отшатнулся. Стрелец, размахивая оружием, пошел в наступление. Но Лебедь быстро пришел в себя. Его клинок перерубил факел у основания, заодно лишив противника пальцев. Казалось, в шоке Стрелец не ощутил боли. Он бросился на врага всем весом, игнорируя меч. Два тела с грохотом повалились на камень. Клинок, жалобно звеня, отлетел в сторону. Факел на полу еще не погас. В воздухе, густом от ароматических масел, завоняло горелой плотью.

Двое людей, рыча и стеная, катались по мраморным плитам, пятная их кровью. В толпе нарастало возбуждение. Его запах – смесь пота, страха и соития – заставлял ноздри Аджакти трепетать. В грудь бились, прорастая из сердца, черные крылья. «У-бей! У-бей!» Он закрыл глаза, пытаясь найти внутри себя голубоватый свет Тигле.

– А-а! Да! Да! – взвизгнула женщина. Толпа подхватила на одном нечленораздельном «А-а!». Аджакти открыл веки. Лебедь лежал на самом краю площадки с проломленным черепом. Победитель привстал на одно колено, приветствуя Солнцеподобного, – и рухнул на труп, так и не успев снять шлем. Особым звериным чутьем Кай осязал его вытекающую из поврежденных органов жизнь.

Победителя вынесли с окровавленной площадки, которую тут же окатили водой из бассейна расторопные рабы. Отражения факелов стали красней. Кай больше не закрывал глаза. Он смотрел на все, баюкая голубую холодную искру внутри. «Меня не должен коснуться ни один из них. Я не могу подпустить их близко. Не имею права. Надо разрушить стены. Чтобы все кончилось. Надо…»

Мимо него прошел Аркон.

– Сбрось его в воду, брат, – шепнул Аджакти. Бывший охранный едва заметно кивнул.

Гладиаторы добрались до оружия практически одновременно. Целурит Драчуна встретил «Длинный Дик» Аркона с оглушительным звоном. В свете факелов блеснули выбитые ударом искры. Мраморный пол – не песок. От воды он стал предательски скользким. Аркон разглядел в этом выгоду. Вместо того чтобы танцевать, как корова на льду, он ловко бросил свое тело наземь, подбивая ноги противника. Потеряв опору, «жнец» рухнул навзничь. Тычок сапогом послал его через край.

Вопли зрителей заглушили плеск. Бассейн оказался неглубоким. Драчун быстро поднялся на ноги – вода доходила ему только до пояса. Но Аркон не собирался позволить противнику взобраться на «арену» – в верхней позиции длинный прямой меч давал преимущество. Публика откровенно насмехалась над неуклюжими попытками королевского гладиатора вернуть себе достоинство и место на площадке. Аджакти уже решил, что на сем арбитр и остановит бой, признав победу «танцора». Но все обернулось иначе.

Хохот вокруг разбили тревожные крики. Похоже, кто-то из зрителей тоже заметил движение в багровой глубине. Драчун внезапно вскрикнул, руки инстинктивно ушли под воду. Казалось, невидимый враг нанес ему страшную рану ниже пояса. Гладиатор дернулся, закричал снова, будто что-то пожирало его изнутри. Вода вокруг несчастного рубиново забурлила, темные тени сновали вокруг медленно оседающего торса. Над поверхностью мелькнуло восковое лицо с расширенными от ужаса глазами и ушло вниз. Темный клубок, похожий на червей в вине, распался. Бассейн снова застыл ровной гладью.

Тишина в зале стояла такая, что слышно было, как из чьей-то руки выпал, брякнув о каменный пол, веер.

– Можно поставить вопрос, – загнусавил вспомнивший о своих обязанностях Бора, – кто победитель в этом поединке – гладиатор Шустрый или химеры?

Кто-то недовольно заворчал – не всем показалась гениальной идея Омеркана запустить в бассейн рыб-убийц. Но большинство восторженно приветствовало нововведение – предварительно отступив на шаг от мозаичного края. Две следующие пары бойцов тоже старались держаться как можно дальше от воды – одно дело честно погибнуть от меча, а другое – быть сожранным рыбами. Судьба наконец улыбнулась Королевской школе. Скавр потерял Клада и Грома. Последний был только ранен, но публика, а главное, сам хозяин игр сочли «жнеца» слишком осторожным, и королевский димахер прикончил его.

Настала очередь Аджакти. Он занял позицию у начала дорожки, обозначенной чадящими факелами. Скавр поднял сжатый кулак, на щеках его ходили желваки. Но Кай плевать хотел, что счет был равным, и его поединкам предстояло решить, на табличках какой школы появится почетный знак победы. Он сражался за большее, чем честь школы или даже собственная жизнь. Он сражался за своих товарищей.

С края бассейна Кай видел принца – он улыбался, и знание таилось в уголках нервных губ. «Я сотру улыбку с твоего лица, – мысленно проговорил гладиатор, глядя прямо в темные змеиные глаза. – Это сегодня. А завтра я вгоню ее тебе в глотку вместе со сгнившими от гевена зубами!» Казалось, Солнцеподобный услышал его. Он вздрогнул, нервно оторвал руку от кудрей мальчика у ног, которого ласкал, как собаку. Изящные пальцы щелкнули, будто хотели поймать воздух.

– Бой! – завопил Бора, едва не срывая голос.

Аджакти ринулся вперед, видя только двойные клинки, уже ожидающие его. Три прыжка. Три коротких вдоха. Нельзя. Подпустить его. Близко. Последние метры он преодолел, скользя на одном колене, подобно Аркону. Рукояти мечей удобно легли в ладони. Выпрямляясь, одним из них Кай срубил факел. Другим, ударом плашмя, послал горящий снаряд прямо в лицо Снежного Барса. Инстинктивно тот вскинул меч, защищаясь. «Длинный Дик» еще не успел продеть руку в ремешки щита. Второй снаряд, посланный вдогонку за первым, вошел в грудь великана прямо над защищающим живот поясом. С жадным чавкающим звуком меч погрузился в плоть. В руках у Аджакти остался только один клинок, но это было уже неважно. Изо рта Снежного Барса хлынула кровь, колени подкосились. Тело рухнуло, вбив рукоять меча в пол. Алое лезвие высунулось из мускулистой спины. Весь бой занял едва ли более минуты.

Публика ликовала. Отдельные выкрики о трусости «танцора», испугавшегося королевского гиганта, быстро потонули в хоре, скандирующем: «А-джа-кти!» и «Меркес!» – «непобедимый». Кай повернулся лицом к трону Омеркана и поклонился, как учил кодекс. Лицо принца было непроницаемым, как маска. Мальчик у царственных ног закусил губу, удерживая слезы, – так вцепились в шелковистые кудри пальцы господина.

– Твоя быстрота и ловкость порадовали меня, гладиатор, – разнесся по залу тягучий, как патока, голос наследника амира. – В награду я меняю условие последнего боя.

Волна удивленного ропота пробежала среди гостей. Взгляд гадючьих глаз скользнул по лицу Кая, будто грязью мазнул.

– Можешь сохранить свое оружие. Твой противник придет к тебе сам.

«Так, значит, второй раз тот же трюк использовать не удастся, – усмехнулся Аджакти. – В общем, я на это и не рассчитывал».

Святоша уже получил свое снаряжение – сетку, копье и кинжал. Омеркан едва дождался, пока «ловец» пристегнет поножи.

– Бой! – заголосил Бора, послушный жесту сюзерена.

Святоша пошел по мозаичной дорожке под подзадоривающие крики вроде: «Покажи ему!», «Сдери с тролля шкуру!». Мускулы плавно перекатывались под узорчатой кожей, заставляя святых вздыхать, а ангелов взмахивать крыльями. В глазах под длинными ресницами играл диковатый огонек. Аджакти прислушался к собственному пульсу – спокойному, держащему Ворона на расстоянии, – и сделал то, что ему никак не следовало делать. Он выступил за круг факелов и пошел навстречу противнику.

Толпа разочарованно вздохнула от подобной глупости. Даже женщины понимали, что на узком мостике увернуться от сетки и не упасть в еще более опасную воду почти невозможно. Но Кай решил рискнуть и положиться на это «почти». Он ускорил шаг. Святоша, не ожидавший подобного оборота событий, забеспокоился и метнул сеть. Промахнуться на таком расстоянии было невозможно. Невозможно – если бы противник двигался в том же направлении, в том же темпе.

В момент, когда пальцы «ловца» выпустили оружие, Аджакти сделал обратное сальто. Сетка шлепнулась на мрамор, не причинив никому вреда. Ударом ноги Кай отправил ее к химерам. Копье Святоша метнуть не решился. С его помощью он держал димахера на расстоянии, то и дело совершая выпады длинным древком. Пока что Аджакти удавалось уворачиваться или парировать удары мечами. Эта игра здорово заводила публику, но Каю она нравилась все меньше и меньше. Кто мог поручиться, что отравлено не копье, а кинжал? Сверкающее острие как раз просвистело рядом с его щекой – так близко, что по коже прошел холодок. Новый укол Святоша нацелил ниже пояса. Полшага назад – и Аджакти поймал древко в перекрестье своих клинков, надавил, завершая движение книзу. Острие ударило мозаичную рыбу в глаз. Разведя мечи, Кай вскочил на упругое древко, используя его для разбега, – все, как на уроках с Фламмой. И вот он уже в воздухе над окаменевшим «ловцом» – пойманным на острия его сессориев, нанизанным, как кусок мяса, на двойной шампур.

Аджакти мягко приземлился за спиной противника. Тот еще стоял, но держало его только копье. Кровь фонтанами хлестала в воздух из ран по обе стороны шеи. Одним движением Кай выдернул кинжал из поножей – Святоше он был уже не нужен. Лезвие сверкнуло, отражая пламя факелов. Оно было чистым, только горячие красные капли, орошавшие победителя, растекались по нему, розовея, будто разбавленные дождевой водой.

Эксанта! Яд, разжижающий кровь! Когда-то давно Кай читал о нем – в библиотеке Мастера Ара. Он поймал на себе взгляд Омеркана – глаза принца казались прорезями в меловой маске. Мальчик у его ног скорчился, зажимая царапины на щеке там, где прошлись длинные ногти Солнцеподобного. Кай направил лезвие кинжала прямо в сердце принца и – разжал пальцы. С легким всплеском оружие исчезло в мутном пурпуре бассейна.

Глава 13
Ясеневое чудо

В погребах обители Света Милосердного всегда царила прохлада. Там в летнюю жару не прели овощи и фрукты, по три дня не кисло молоко, сидр не грелся и приятно щекотал пересохшие от молитв и работы монашьи глотки. Зимой даже лютые морозы не проникали в глубину подземелья, и лежали варенья-соленья непорчеными в кладовых, зрели бледные сыры, набирались крепости и вкуса тонкие вина – ярлов подарок настоятелю.

Но человек – не картошка. Хотя на третий день сидения на сырой земле Найду стало казаться, что и у него бока и бедра проклюнулись белыми нагими отростками. Штрафная камера, куда его бросили, была земляным мешком пяти шагов в длину, одного в ширину – в дальнем конце и трех – у стены с дверью. Окон здесь не предусматривалось. Отхожим местом служило погнутое ведро, определимое в кромешной тьме по едкой вони. Но мучительней всего было не отсутствие света, не одиночество, не голод, не холод, въедавшийся в самый мозг костей, а воспоминание о пережитом унижении.

Наверное, Найд мог бы избежать порки. Не возвращаться в обитель. Расписать настоятелю, как спасал Ноа. Не брать вину монашка на себя. Только ведь он обещал пареньку, что они сбегут из монастыря вместе – по весеннему теплу. А узнай отец Феофан о попытке самоубийства, Ноа за страшный грех ждало бы наказание похуже плетей. Найду же удалось отмазать послушника и от них. Ему не составило большого труда убедить преподобного в том, что он, Анафаэль, подбил монастырского дурачка на проказу, а паренек и сделал, как было сказано, сам не понимая, что творит. За «чистосердечное признание» Феофан даже скостил подстрекателю десяток ударов. После чего тому осталось пережить сорок.

Воспоминание о самом наказании было нечетким, наплывало смазанными обрывками, подкрадывалось в самый неожиданный момент, как бы Найд ни гнал его от себя.

Бормотание проповеди, усиленное высотой Зала Капитулов. Черные ряды иноков и послушников с белой полосой опущенных лиц. Холод, вцепившийся в спину и плечи, когда чьи-то руки стянули подрясник и хитон. Врезавшаяся в запястья веревка, боль, растягивающая позвоночник. Другая веревка, вся в толстых узлах, заранее замоченная в лохани с соленой водой. Голос отца Феофана, ломкий, как первый лед:

– Ноа, изгонишь ли ты тьму из членов грешника?

Всхлипывания где-то сзади, возня, приглушенные возгласы.

– Я изгоню, отче! – Возбуждение ломает тенорок Бруно.

«Крыша, дерево… Наверняка он!»

– Брат Евмений, – холодно приказывает настоятель.

Внутри все сжимается. С веревки капает на пол. Ледяные брызги ударяют спину первыми.

– А-а-а!

Найд глухо застонал, сжимаясь в комочек и тыкаясь в землю пылающим лбом. Ведь обещал себе не кричать! Только не у всех на глазах, только не в угоду мастеру, любившему собственноручно наказывать нерадивых и строптивых. Но Евмений был опытен, клал удары с неровными интервалами, все по новому месту, да с оттягом, давая соли въесться во вспухшую кожу.

Анафаэль корчился на полу, зажимая голову руками. За пару дней спина поджила, но вот в сердце образовалась кровоточащая рана. Как ему теперь снова работать под началом брата Евмения? Или подносить краски Бруно? «Уходить. Надо уходить, – билось в виски под пальцами, но упрямый голос внутри возражал: – А Ноа?! Разве выдержит он многодневный переход по лесу, где вот-вот ляжет снег?»

И снова карусель привычных мыслей подняла Найда на ноги и заставила метаться по земляному гробу, то и дело натыкаясь на ведро. Но выхода не было. В голове стояла такая же тьма, как и в подземелье обители. Ладони в очередной раз уткнулись в стену, когда дверь загремела тяжелым засовом. Для скудной пайки, состоящей из куска хлеба и кружки воды было слишком рано, хотя желудок убеждал Найда совсем в обратном. «Неужели я спал больше пары часов? Или наконец пришло время сменить ведро?» На всякий случай он сжался в комок у дальней стены и едва успел зажмуриться – масляная плошка в руке инока-надзирателя сияла как июльское солнце.

– Выходи! – Впервые за все время Анафаэль услышал голос монаха, грубый и пришепетывающий, наверное, из-за заячьей губы.

Прикрывая лицо ладонью, он поднялся и пошел за тюремщиком. Глаза слезились, Найд не видел, куда идти, и под конец раздраженно ворчащий Заячья Губа попросту сгреб его за шиворот и потащил за собой. Оказалось, снаружи выпал снег. Тонкий слой смерзся на жухлой траве и гравии дорожек, ноги Найда скользили, но едва он приоткрывал веки – и фиолетово-алые пятна застилали опаленное белизной зрение. Так монах и полуприкатил-полуприволок новиция к кухне.

В сводчатом помещении, согретом жаром печей и людским теплом, стоял благостный полумрак. Заячья Губа ткнул Найда в спину. Тот ойкнул, прикусил губу и вылетел на середину кухни, чуть не сбив с ног маленького пузатого человечка с огромной поварешкой в руках.

– Саботажник? – Толстячок прищурился на вновь прибывшего, неодобрительно цокая языком. – Нерадивый строптивец? – Круглая голова закачалась на покатых плечах. – Тебе туда.

Пухлый палец ткнул под низкий каменный свод, откуда шел все заглушающий яблочный дух. В полутьме копошились какие-то согбенные фигуры. В груди у Найда шевельнулась робкая надежда:

– Значит, в красочную мастерскую мне…

Хрясь! Луженая поварешка треснула послушника по лбу так, что звезды из глаз посыпались.

– И-и! Разбаловал вас брат Евмений, – толстячок подтянул пояс, все норовивший соскользнуть с круглого брюха. – Новицию язык дан для молитвы, а руки – для работы! – Поварешка восклицательным знаком поднялась в воздух, и Найд втянул голову в плечи. – Запомни это правило, и я протерплю тебя до святого Мартина.

Напутственный тычок под зад – и послушник оказался среди себе подобных, сосланных в кабалу к брату Мефодию на яблочный подряд. Несметное количество корзин с поздним золотым наливом следовало переработать на сок, сидр, повидло, варенья и сушенья – как раз ко дню святого угодника, известного подвигом изгнания червей из ягод и плодов по всему княжеству Саракташ. Найду вручили короткий ножик, корзину для очистков, низкий табурет, и вскоре он уже был поглощен вырезанием семечек и четвертованием яблок, которые ему больше всего хотелось отправить в рот. Но, помня доходчивое наставление брата Мефодия, Найд глотал слюни и гордость и строгал, строгал, строгал.

Когда наконец перед повечерием он сел за стол, пшенная каша показалась ему яблочной на вкус. Найд едва мог удержать ложку в распухших пальцах с синяком от рукояти ножа. Ноа в трапезной видно не было, зато там обнаружился Бруно, кидавший заносчивые взгляды в сторону «кухонного» стола и перешептывавшийся с другими рисовальщиками. Найд уткнул нос в тарелку, но, когда скользкий тип проходил мимо с пустой посудой, ловко выставил в проход ногу – вроде из-за стола вставал. Рисовальщик споткнулся, глиняная миска с грохотом разлетелась об пол, один из осколков впился в руку новиция. Бруно завизжал, зажимая окровавленную ладонь.

– Ах, прости, я такой неловкий! – Найд поспешно склонился над упавшим, ухватил под локоть. Со стороны должно было казаться, что он помогает новицию подняться. Но пальцы сдавили мягкое плечо, вминая мышцы в кость: – Еще раз приблизишься к Ноа, крыса смердящая, – прошипел он в ухо под каштановыми локонами, – я тебяна вилы уроню. Понял?

Бруно икнул и скосился на Анафаэля испуганными глазами.

– Ты понял? – Голос у Найда прерывался, голова кружилась. Он вздернул длинного послушника на ноги, словно пушинку. Бруно проблеял что-то, часто кивая головой. К гладкой щеке прилип комочек каши. – Тогда в лечницу иди. Там перевяжут, – во всеуслышание сказал Найд и выпустил жертву. Цепляясь полами подрясника за скамейки и поскуливая, Бруно понесся по проходу, будто за ним гнался целый легион Темных. Когда они снова встретились в общей спальне, от обычной язвительности новиция не осталось и следа. Рисовальщик усиленно делал вид, что Анафаэля не существует, и после молитвы улегся к нему спиной.

Ноа Найд увидел на общей заутрене. Монашек выглядел бледным и более неприкаянным, чем обычно. Сердце Анафаэля стиснула жалость, но он не хотел приближаться к пареньку, чтобы не ставить под сомнение защитившую его легенду.

Через пару дней Найду стало казаться, что он был фаршированным поросенком с яблоком во рту и лежал на блюде перед братом Мефодием, который то и дело колол его вилкой… точнее, хлопал по лбу поварешкой. Единственная разница состояла в том, что Найду приходилось работать. Два пальца на левой руке и один на правой украсили порезы от туповатого ножа. Фруктовый сок разъедал ранки, не давая им заживать, и скоро несчастные пальцы распухли и почти перестали сгибаться. Когда послушник продемонстрировал их брату повару, Мефодий только огрел его по рукам поварешкой: строптивец, конечно, сам виноват – плохо молился об исцелении Свету.

Найд потерпел еще полдня, а потом под предлогом посещения уборной ускользнул в лечницу – выпросить у брата Симеона листков безвременника от нарывов. На полпути через припорошенный снегом палисад Найд понял – что-то случилось. У дверей корпуса стояла повозка – чужая, не монастырская. Иноки и миряне из деревенских суетились, снимая с нее безжизненные тела и внося в лечницу. Кое-кто из прибывших мог ковылять сам, опираясь на подставленное плечо. От раненых и возниц несло дымом, кровью и смертью. Утоптанный снег между колесами покрылся красными пятнами – в повозке было щелястое дно.

Стояла удивительная тишина, как будто ужас случившегося наложил печать на уста страдающих людей, и они сносили боль молча, только изредка издавая сдавленные звуки. Сцена казалась настолько чуждой для мирной жизни обители, настолько принадлежащей давно погребенному прошлому с Чарами и собачьей будкой, что Найд застыл между голыми грядками, прижимая ладони к бешено колотящемуся сердцу. Окрик заставил его вздрогнуть – он не сразу понял, что обращаются именно к нему:

– Анафаэль! Ну что же ты! Давай сюда, поможешь.

Ноа, бледный и осунувшийся, склонился над чем-то, невидимым за бортиком телеги. Найд бросился к нему, не чуя под собой ног. Он сразу понял, что женщина с располосованной грудью мертва; жизнь покинула немолодое уже тело, как бабочка – оболочку кокона. Неумелая повязка сбилась, открывая длинную рубленую рану. Скорее всего, здесь поработал меч. Но какой воин стал бы поднимать оружие на простую крестьянку? Перед глазами Найда снова мелькнуло видение Чар. Дрожащими пальцами он отер язык копоти с дряблой, теплой еще щеки. Остановил Ноа, пытавшегося приподнять убитую.

– Уже поздно. Ее душа упокоилась в свете. Как это… Кто это сделал?

– Вольное братство, чтоб Темные перешагнули их тень! – ответил кто-то сзади. – Хворостовы бандиты.

У Найда по спине пробежал озноб. В проклятии, изреченном грубым голосом селянина, не могло быть силы, но новиций чувствовал, как что-то сдвигается в нем и вокруг него, в той невидимой сфере, где миллионы вероятностей, пересекаясь, образуют будущее. Он помог старику, раненному стрелой в плечо, добраться до умелых, но уже порядком усталых рук брата Симеона и с головой погрузился в работу – монахам-лечцам самим не справиться с таким потоком больных. Совершенно позабыв о яблоках и собственных нарывающих пальцах, Найд грел воду, таскал кипяток, перевязочное полотно, жаровню с углями для прижиганий – и постепенно составлял для себя картину происшедшего.

Из отрывочных фраз, оброненных возницами, прежде чем их выставили за дверь, и бормотания раненых послушник уяснил, что в Охвостье заявилась пресловутая банда Хвороста. Очевидно, морозы погнали лесных братьев на юг, а в деревне они попытались запастись продовольствием. Однако крестьяне не захотели расставаться с поросятами и гусями, которых они с таким трудом откормили, – ведь платить разбойники отказались. А старейшина пригрозил обратиться за защитой в обитель да призвать магов – благо за головами Хворостовых отморозков теперь охотились не только солдаты, но и СОВБЕЗ. Упрямца зарубили на месте. Потом, несмотря на отчаянное сопротивление мужиков, разграбили дворы, пустили красного петуха и скрылись в лесу – поминай как звали. А ведь шла молва, что вольное братство нападает только на чародеев.

Найд невольно бросил взгляд на Ноа, прятавшегося за печью от вони паленой плоти и воплей несчастного, которому как раз вырезали наконечник стрелы. Скоро окрестности кишеть будут солдатней и магами. Что, если кого из «людей в коронах» занесет и в монастырь, скажем, свидетелей опросить? «Уходить, надо уходить!» – снова тревожно трепыхнулось сердце. Он положил руку на плечо новиция, белизной сравнявшегося с печной стенкой:

– Брату Симеону сырое мясо нужно. Сбегай-ка к мяснику. Только пусть свежее дает.

На самом деле отбивные, чтоб оттянуть дурную кровь от ран, у лечца еще были. Вот только, хлопнись Ноа в обморок, о нем и позаботиться некому. Да и думалось как-то легче, когда монашек не мешался под ногами. Найд бросил в лохань груду окровавленных тряпок и обернулся на скрип двери.

– А какое брать, – пропыхтел посланный за мясом, косясь в сторону занавески, вопли за которой внезапно затихли, – свинину или говядину?

– Говядину, – после короткого раздумья ответил Найд, и Ноа бесшумно исчез.

– Эй, чего ты там возишься? Кипятку тащи! – раздраженно выкрикнул брат Симеон. Ему попался беспокойный клиент, уже пару раз раскидавший удерживавших его иноков. Найд ухватил рукавицей бурлящий котелок и бросился на зов. Бородатый мужик распластался на койке, тяжело дыша и вращая дикими, состоящими почти из одних белков глазами. Штаны с него сорвали. Двое удерживали ноги. Ляжка одной поливала простыню и пол темной кровью.

– Лей! – рявкнул Симеон, наставив на глубокую рану, похоже от топора, жестяную воронку.

Мужик взвыл по-волчьи, рванулся. Закусив губу, Найд наклонил котелок. Несчастный сорвался на визг, висевший на здоровой ноге инок отлетел в проход, унеся с собой забрызганную бурым занавеску. Но тут раненый обмяк, закатил глаза, и брат Симеон без помех закончил процедуру. На ватных ногах Найд вернулся к печи, плохо помня, за чем его послали в этот раз. Непонимающим взглядом он уставился на Ноа, снова появившегося в дверях, причем – с пустыми руками.

– А где мясо?

– Там, там… – запинался монашек, указывая трясущейся рукой себе за спину.

Анафаэль нахмурился, но тут посланца впихнули внутрь без всякого уважения к его статусу. Появившийся на пороге мирянин был немногим старше послушников. Кожаный фартук ремесленника потемнел, с левого рукава рубахи капало на пол. Тельце ребенка на его руках казалось безжизненным. Светловолосая головка не имела лица – на его месте была страшная маска, влажно поблескивающая белизной костей сквозь алое месиво.

– Сюда! – опомнился Найд и бросился вперед, указывая дорогу. Несчастный отец поспешил за ним, хотя сам едва держался на ногах – видно, бежал всю дорогу до обители. Брат Симеон только принял вновь прибывших, а у входа снова послышался шум. К счастью, это оказалась всего лишь мать ребенка – задыхающаяся от слез и быстрой ходьбы. Лечцы замахали на Ноа, и он, что-то мягко бормоча, увел женщину за занавеску.

Анафаэль не мог сказать, был ли раненый ребенок мальчиком или девочкой. Как многие маленькие дети, он носил длинную домотканую рубаху, некрашеные войлочные куртку и башмаки. Теперь, когда малыша положили на койку, Найд разглядел, что нижнюю часть лица изуродовал страшный удар, разворотивший челюсти. К счастью, дитя было в беспамятстве. Время от времени худенькое тело сотрясали судороги, и из остатков рта сочилась белесая пена.

Сердце Найда кольнуло дурное предчувствие. И верно, Симеон не стал посылать за водой, жаровней или бинтами. Вместо этого брат осведомился об имени ребенка, сотворил над ним знак Света и принялся бормотать отходную молитву: «Вечный покой даруй невинной Альме и вечный свет пусть ей светит. Услышь молитву: к тебе придет всякая плоть…» Ремесленник, все это время кротко и с надеждой взиравший на действия лечца, подступил к нему, терзая шапку в запачканных кровью руках:

– Что же это, святой отец… Разве… она не поправится?

Брат Симеон только головой покачал:

– Девочка отходит. Попало бы копье в руку или ногу, я еще мог бы попробовать отрезать. А тут… – Инок махнул рукой, отворачивая искаженное сознанием собственной беспомощности лицо, и пошел к следующему больному. Но не тут-то было! Отец Альмы ухватил его за полу рясы:

– А чудо?! Разве чудо не сможет ее исцелить? Свет Милосердный… Позвольте отнести ее к Свету!

Симеон нахмурил кустистые брови:

– Ты просишь невозможного. Даже святыня обители не сможет вернуть отлетающую душу в это тело. Смирись и молись, чтобы ее не коснулась тень.

– Прошу вас, отец, умоляю! – Мирянин повалился на колени, не выпуская рясы из дрожащих пальцев. – Одна она у нас, единственная.

Его жена, оттолкнув Ноа, упала рядом, целуя мокрый, забрызганный подол.

– Светлый брат, – пробормотал Найд, не узнавая собственного голоса, – позвольте отнести девочку в храм. Может быть, на этот раз Свет действительно будет милосерден.

Симеон зло вырвал рясу из рук крестьян, сгреб новиция за рукав и оттащил за занавеску. Воткнув его между стеной и столиком с пугающего вида инструментами, монах зашипел Найду в лицо:

– Свет Милосердный – это тебе не забава и не игра в кости! Дитю голову размозжили, оно все равно помрет. А потом слух пойдет, что святыня у нас – ложная. Так что держи язык за зубами и делай что велят. А не то быстро вернешься туда, откуда вышел.

Инок выпустил Найда и направился к поджидавшему его помощнику, уже кидавшему в их сторону нетерпеливые взгляды.

– Выходит, вы сами не верите в это ваше чудо?! – бросил ему в спину новиций глухим от ярости голосом.

Симеон дернулся, будто слова были тяжелым копьем, поразившим его на ходу.

– А вот за ересь, – уставил он на Анафаэля измазанный кровью палец, – ты перед отцом настоятелем ответишь! Вон отсюда! Вон!

Найд выскочил в проход между койками и зашагал к выходу, чуть не свернув со скамьи плошки с какой-то травяной кашицей. Тут-то он и наткнулся на взгляд Ноа – взгляд побитого плетью щенка, еще тянущегося глупой мордочкой к протянутой руке. Тихо стоя у дверей за спинами коленопреклоненных родителей, новиций делал единственное, что умел, – молился Свету.

Решение созрело у Найда так быстро, что он уже действовал, еще до конца не отдавая себе отчета в том, что именно собирается сделать. Склонившись над безутешным отцом так, чтобы его не видели лечцы, он прошептал:

– Если Свет Милосердный не в силах сотворить чудо, может, это сделает священный Ясень.

Мать первая вскинула на посланника надежды заплаканные глаза, и новиций горячо продолжил:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю