Текст книги "Умеющая искать (СИ)"
Автор книги: Татьяна Русакова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Правда, я не собиралась жить здесь до зимы, но кто его знает, что ждёт нас впереди. Нужно думать о хорошем, но быть готовым ко всему.
Беан вернулся, таща над головой глубокое корыто. Потом, пыхтя, притащил два ведра воды. Кастрюлю с кипятком принесла сестра Морея.
– Подожди за дверью, – сказала она мальчику. – Сначала я помогу помыться твоей сестре, потом займёмся тобой.
Она вытащила из кармана передника ножницы.
– А это зачем? – не поняла я.
– Твои волосы слишком длинные. Я подстригу их, чтобы не завелись насекомые.
Ну нет! У меня в первый раз в жизни были такие роскошные волосы!
– Я не дам их стричь! – выпалила я. – У меня не будет никаких насекомых, потому что я жую лакконе!
– Лакконе? – нахмурилась монахиня.
Потянувшись, я достала из нашего узла тряпицу с натёртым корнем.
– Вот.
Сестра Морея склонилась, понюхала и недоумённо взглянула на меня.
– Беан всегда копает его для меня и трёт, – объяснила я. – Если жевать лакконе через день, никакие насекомые не заведутся.
– Я никогда не видела такого растения, – недоверчиво сказала монахиня.
– Давайте спросим Беана, где он его копает, – предложила я.
Сестра Морея раскрыла дверь и позвала мальчика. Беан очень удивился, услышав мой вопрос.
– Разве ты забыла? – спросил он. – Семена лакконе привёз из плавания отец, а мама посадила их в саду. Когда в дом пришла жить фра Лин, она сказала, что в этих цветах нет никакой красоты и вырвала весь лакконе. Но у самого забора остался один корешок. Ты его выкопала и пересадила подальше, возле самого луга. Теперь он снова разросся, его там много! Только…как я теперь буду его копать?!
Я тоже расстроилась. Наш отъезд был слишком стремительным, чтобы позаботиться о лакконе. Но я что-нибудь придумаю! Однако прежде надо было помыться, пока мне любезно предоставили такую возможность. Интуиция говорила мне, что в доме, где полно детей, с помывкой могут быть проблемы.
Беана снова выдворили за дверь, а сестра Морея ловко смешала в корыте горячую и холодную воду, попробовала и направилась ко мне.
– Не нужно! – пискнула я. – Я сама помоюсь!
– Хотела бы я посмотреть, как ты сама промоешь такую гриву, – добродушно усмехнулась она. – А кто потрёт тебе спину? Кто польёт чистой водички?
Я смущённо молчала. В прошлой жизни я привыкла ни от кого не зависеть. Видимо, придётся привыкать. Скорее бы подняться на ноги!
Сестра Морея была профессиональной сиделкой. Я поняла это сразу, как только она взялась за меня. В одно мгновение она полила мои волосы какой-то резко пахнущей жидкостью, такой же едкой, как и вонючей. Глаза защипало, но монахиня не дала мне смыть убойный «шампунь», приказав массировать голову. Сама она тем временем ловко намылила тем же жидким средством мои плечи и спину, и я на себе почувствовала, как жёсткая мочалка разгоняет кровь.
Я едва не взмолилась не тереть так сильно, но стерпела. Удовольствие от тёплой воды и ощущения, что с меня слазят вековые запасы грязи, было сильнее неудобств. Оттерев мою кожу до скрипа, сестра Морея ловко подхватила моё тщедушное тело, поставив на ноги, и, удерживая одной рукой, принялась поливать тёплой водой, черпая из ковша. Эх, где моя суперсовременная душевая кабина? Кажется, только сейчас я поняла, как нас разбаловала цивилизация.
Вода, лившаяся с меня, постепенно светлела, я блаженствовала, слыша скрип чистых волос, ощущая, как дышит кожа.
– Ну вот, совсем другое дело! – удовлетворённо произнесла монахиня. – Сейчас мы с тобой переоденемся в чистое и пойдём на улицу, сушиться.
Нда, фена тут, конечно, тоже не было. Я снова задумалась о том, как Николь справлялась со своей шевелюрой зимой.
Немного разморённая от тёплой воды, я переоделась во второе из своих платьев. Хорошо, хоть оно оказалось чистым и вообще вполне приличным, хотя и немного коротковатым в рукавах – видимо, сохранилось ещё с тех времён, когда отец был жив и баловал дочь подарками. Куда же тогда делось остальное? Ведь не могло же у девочки быть всего два платья? Или могло?
Дождавшись, пока я оденусь, сестра Морея подхватила меня на руки и толкнула дверь.
– Раздевайся и мойся, – строго сказала она Беану.
Я недоумённо оглянулась. Как мойся? В моей грязной воде? Но брата, как видно, вовсе не смутило предложение монахини.
Сказать я ничего не успела, потому что меня уже бодро тащили к выходу.
На улице и вправду было гораздо теплее, чем в каменных стенах приюта. Сестра Морея усадила меня на одну из деревянных скамеек и занялась моими волосами. Пока она сушила и расчесывала их, я осторожно оглядывалась по сторонам.
Каменное здание приюта стояло вдали от городских стен, на небольшом возвышении. На горизонте широкой подковой раскинулось море. Неподалёку от приюта начиналась небольшая рощица. Я вспомнила, что мы проезжали через неё. Левее виднелись несколько небольших домишек с квадратиками огородов – деревенька, почти сомкнувшаяся с городом. В целом место было довольно живописное, да и возле приюта был разбит небольшой сад и несколько грядок, на которых вовсю топорщилась какая-то зелень.
– А кто ухаживает за садом? – спросила я.
– Все по очереди, – охотно ответила сестра Морея. – Работа несложная, в тени деревьев, желающих полно. Всё лучше, чем сидеть весь день на жаре или под дождём, – она быстро взглянула на меня и прикусила язык, но я уже вспомнила злобные слова своей сводной сестрицы. Неужели Рут не лгала, что приютские дети просят милостыню?
Глава 5
Узнать это нам довелось очень скоро. После того, как мои волосы высохли на жарком солнце, сестра Морея принесла меня в комнату и сноровисто протёрла пол, а потом попросила Беана вынести воду. Мой маленький брат вернулся через несколько минут, притихший, с большими круглыми глазами.
– Что случилось? – встревожилась я.
– Я видел девочку, – сказал Беан. – Она пришла с улицы! У неё завязаны глаза, а на шее висит глиняная плошка!
– Плошка? – в недоумении переспросила я. – Зачем?
– Там монеты! – прошептал мальчик. – Я видел, как девочку встретила сестра Винавия и сняла плошку с её шеи! А ещё она ругала эту девочку за то, что она принесла мало денег!
Я нахмурилась. Мои самые худшие предположения подтверждались.
– Николь, – робко окликнул меня брат. – А мы тоже будем просить милостыню?
Тот, кто никогда не видел детских глаз, глядящих на тебя с такой надеждой, словно ты бог, не поймёт, что я почувствовала в этот момент.
– Нет, – твёрдо сказала я и притянула Беана к себе. – Но нам придётся много работать, чтобы добыть себе пропитание.
– Работать? – не понял брат. – Но ты ведь даже стоять не можешь! Как ты сможешь работать?
– Мы не будем просить милостыню, – объяснила я. – Мы будем продавать то, что сделали своими руками.
Беан заинтересованно смотрел на меня.
– А что ты умеешь делать?
– Мы умеем, – поправила я. – Мне нужна будет твоя помощь.
После короткого совещания я благословила Беана на вылазку по окрестностям приюта. Пока ещё нас не отправили попрошайничать, нужно было много успеть.
Я решила начать с самого простого, что уж точно есть на каждом морском побережье и отправила брата набрать гальки. Конечно, я не думала, что Беан отправится за ней на побережье. Море хоть и виднелось там, вдалеке, но чтобы дойти до него пешком, потребовалось бы часа два, не меньше. Да я и не хотела, чтобы брат надрывался – всё же он был маленьким мальчиком, и тащить тяжёлые камни так далеко было ему не под силу. Но даже возле нашего приюта я увидела дорожку, выложенную из обточенной морем крупной гальки, значит, можно было попытаться найти гальку, привезённую для тех же целей, где-то неподалёку.
Беан ушёл, а я тем временем попросила у сестры Мореи раздобыть мне немного клея. Та удивилась и принялась было расспрашивать, для чего мне клей. Пришлось соврать, что у Бена отлетела подошва.
Немного поворчав для приличия, женщина скоро принесла мне плошку со студенистой густой массой. Расспросив монахиню, я узнала, что клей варят из ванто – местного растения. Это обнадёживало. Когда мне в следующий раз понадобится клей, я попробую сделать его сама. Оставалось проверить, удержит ли клей тяжёлые камни.
А пока я дожидалась, когда вернётся брат, я задумалась о том, на чём расположить мою картину из камней. Можно было попросить у сестры Мореи старый мешок, но его всё равно пришлось бы приклеивать к чему-то.
Вернувшийся Беан развеял все мои сомнения. Он приволок кучу гладкой, обкатанной морем гальки, от совсем мелкой до камней приличных размеров, а также пару странных тёмных пластин. Они были лёгкими и прочными. Смущённый братец признался, что стянул их на краю села. «Там много». – сказал он. Я повертела пластины в руках, но так и не поняла, из какого материала они сделаны. А главное, как можно было получить пластину такого качества без специального оборудования.
Пожав плечами, я отложила добычу брата в сторону. Не похоже, чтобы пластины были дорогими, иначе бы не валялись без присмотра, и я надеялась, что местные боги простят нам мелкое воровство.
Беану не терпелось начать, но я для начала отправила его раздобыть тряпку, чтобы обтереть пыльные пластины, которым предстояло стать основой для моей картины.
Вернувшись, брат удивил меня ещё раз.
– Может, мы оставим себе эту тряпку? – спросил Беан, подавая мне кусок ветоши. – Тогда не придётся искать жарнег, я сам могу сделать рамку и отпустить тряпку в воду. Я приметил, неподалёку как раз есть подходящее место.
Я потрясла головой.
– А ну-ка ещё раз, поподробнее. Ничего не поняла. Что такое жарнег?
Беан недоверчиво посмотрел на меня.
– Ты что, и это забыла?
Я виновато кивнула.
– Ну вот смотри, это – тряпка, – он продемонстрировал мне раздобытый кусок. – А если мы её натянем на рамку и спустим в море на отмели, морские цветы облепят её своей смолой.
– Смолой? – снова не поняла я. Для меня смола была связана с деревом, а никак не с цветами.
– Ну да! – терпеливо продолжал Беан. – Они такую смолку выделяют, чтобы свой домик укреплять.
– Какой домик? – снова растерялась я.
– Ракушку! – кажется, мой учитель начал терять терпение. – Они же на домиках рачков живут!
– Как актиния? – спросила я и осеклась, сразу вспомнив, что я не дома.
Беан недоумённо посмотрел на меня.
– Ничего-ничего, это я сама с собой, – успокоила я брата. – Давай дальше, я, кажется, начинаю вспоминать.
– А что дальше? Когда свободных ракушек нет, а морских цветов много, они и облепляют тряпку. Главное, не прозевать и вытащить вовремя, пока смола ещё не застыла, а то потом их не стряхнуть. Они знаешь как больно жалят! Высушить на солнце, вот тебе и жарнег.
Я понимающе кивнула, хотя мне было трудно представить, чтобы в нашем мире актинии клюнули на простую тряпку вместо раковины. Но, может быть, они у нас умнее, чем местные?
– И…зачем это делают? – поторопила я мальчика. – Для чего нужны эти жарнеги?
– Ну так дом украшать, – пожал плечами Беан. – Смолка когда засохнет, тряпка твёрдой становится – не разбить. Вот жарнеги и лепят на стену. И красиво, и дождю не промочить, дерево гнить не будет.
Я с благодарностью обняла Беана.
– Спасибо, братик. Что бы я без тебя делала?
– А теперь давай скорее делать! – поторопил он.
– Давай, – согласилась я. – Помоги мне рассортировать камни.
– Как это?
– Сейчас мы с тобой разложим их на кучки: самые крупные отдельно, потом средние, потом маленькие и самые крошки – вот сюда.
Беан с энтузиазмом отдался новому занятию. Да я и сама с удовольствием держала в руках обкатанные морской волной гладкие камни. Мальчик делил камни по размеру, я же после него разбирала по форме – отдельно круглые, отдельно продолговатые. Попадались и вовсе странной формы, их я положила отдельно. Как знать, может именно этот треугольный камушек станет изюминкой нашей картины?
После сортировки камней пришла пора наносить рисунок на фон. Беан протёр жарнеги тряпкой, и я снова с удивлением осмотрела их. Тканевой основы вовсе не было видно. Казалось, что это тоненькие досточки, покрытые матовым лаком.
– Что теперь? – спросил мальчик.
– Теперь наносим рисунок. Вот только чем? – задумалась я. – Послушай, раздобудь мне уголёк.
Беан с готовностью выскочил за дверь.
Я тем временем ещё раз осмотрела принесённые мальчиком камни, прикидывая, подойдут ли они для той картины, которую я задумала. Сюжет для начала придумала самый простой, понятный в любом мире – он и она.
Я сомневалась, что уголь оставит след на гладкой поверхности, но, едва коснулась жарнега, поняла, что угадала. Наверное, на смоле морских цветов всё же оставались некоторые шероховатости, линия получилась чёткой, и в то же время легко удалялась. То, что надо!
Я набросала контуры.
– Что это? – с любопытством спросил Беан, вгляделся и воскликнул:
– Это же фра!
– Да, – согласилась я с улыбкой. – Барышня, то есть фра. Сейчас мы с тобой придумаем ей такое платье из камней! Выбери плоские овальные камни, так, чтобы были примерно одинаковые по размеру.
Беан с энтузиазмом взялся за дело. Из нестандартных я подобрала камешек для шляпы, крохотный – для шеи и ещё один – для рукава платья.
Брат придвинул ко мне кучку плоских камней.
– О, то что надо! – одобрила я. – Теперь разложим их, камень, который нужно будет поменять, сам себя покажет.
Скоро наша фра была готова, и мы принялись приклеивать камни. Эх, сюда бы наш супер-клей! Но и тот, который одолжила сестра Морея, оказался вполне себе ничего. Настолько ничего, что Беан сам приклеился к барышне. Освободив и кое-как отмыв его пальцы, мы продолжили клеить уже осторожнее.
Дав клею просохнуть, я резко перевернула жарнег и даже потрясла для надёжности. Камни держались прочно. Конечно, приложив усилия, их можно было оторвать, но я надеялась, что мою картину купят не для того, чтобы тут же сломать.
Беан сиял, разглядывая, что у нас получилось.
– Она как настоящая! – гордо сказал он. – А теперь давай будем приклеивать фрама!
Мы занялись кавалером, и Беан попросил разрешения самому закрепить хоть несколько камней. Я охотно согласилась. Правда, мы тут же поспорили.
– Беан, ну зачем такой длинный нос! А это что за блямба под носом?
– Какая блямба? – недоумённо переспросил Беан.
– Ну вот нос, а под носом вот это зачем?
Мальчик присмотрелся и рассмеялся:
– Что ты, Ники, какой это нос?! И это никакая не блямба! Просто фрам снимает шляпу перед фра, это его рука!
– А это что? – не отставала я, ткнув в серый продолговатый камешек на спине фрама.
– Это рюкзак. Может, он солдат и пришёл из похода, – предположил Беан.
– Или ребёнок и пришёл из школы, – улыбнулась я.
– Нет, не ребёнок! Зачем ребёнку ранец! – заспорил брат, и я махнула рукой. Пусть кавалер получился странноватым, зато глазёнки Беана так сияли, что ради одного этого я согласилась бы и на третью руку.
Глава 6
Ещё два дня прошли относительно благополучно, если не считать той бурды, которой тут кормили. Вечно голодный Беан ел и не жаловался, я же заставляла себя глотать безвкусную кашу или пустой суп, напоминающий помои. Мне нужны были силы, чтобы встать, и привередничать здесь не приходилось.
Массажем ног я занялась практически сразу, после того, как мы переехали в приют – здесь важна была постепенность, и я не спешила терзать свои ноги активными процедурами. Поглаживала, трясла и простукивала мышцы, которые, похоже, уже частично заменились соединительной тканью. Беан помогал как мог – сгибал и разгибал мои ноги в коленях. Я упиралась ступнями в детские ладошки и молилась о том, чтобы всё получилось. А когда брат выходил из комнаты, я снова и снова представляла, как я иду, легко и свободно, приседаю или подпрыгиваю, бегу или плаваю. Я знала, что пока я не поверю сама, что встану на ноги и буду здоровой – толку не будет.
Самое интересное, что моё тело реагировало! Я ощущала, как теплели мышцы, словно включаясь в проработку того, что я себе представляла. И эта внутренняя работа моего организма наполняла меня уверенностью, что всё будет хорошо.
Вчера привезли коляску, и я получила возможность хоть ненадолго выезжать на улицу. Эх, если бы ещё море было так близко, как от дома моего отца! Я знала, что плавание быстрее разбудит и укрепит мои мышцы, но увы, о море мне оставалось только мечтать.
Мы постепенно знакомились с другими обитателями приюта. Их было десять, детей всех возрастов, и у меня сжималось сердце, когда я видела не по-детски серьёзные глаза воспитанников монашеской обители. У каждого из этих детей была не только своя болезнь, но и своя беда.
Известно, что жизнь в детских домах не сахар, и поначалу я не отпускала от себя Беана. Боялась за него, а не за себя, была уверена, что смогу дать отпор, даже сидя в коляске. Но нас приняли с интересом, хотя и без особой симпатии. Новенькие были хоть каким-то разнообразием в приютской жизни.
Жизнь эта складывалась по своим законам, и текла по давно проложенной колее. Каждый день дети разбивались на три группы – большая часть отправлялась к местному храму Светлейшего просить милостыню, пара девочек оставалась работать в огороде, который был разбит неподалёку от здания приюта, и ещё пара человек поступали в распоряжение сестры Винавии. Они помогали на кухне, чистили овощи, мыли котлы и начищали сковородки. Один оставался убирать дом и бегал по поручениям монахинь.
Несмотря на то, что приют должен был помогать детям с увечьями, кроме меня и ещё двоих детей – той самой слепой девочки и мальчика с неразвитой рукой – остальные воспитанники выглядели вполне здоровыми, хоть и очень худенькими.
Слепую девочку звали Дарис, мальчика с больной рукой – Тимто, им на вид было лет по двенадцать, хотя, возможно, что они, как и я, выглядели моложе своих лет.
Дарис показалась мне немного замкнутой и настороженной, зато Тимто болтал за двоих. Его тёмные глаза весело сверкали, когда он увлечённо рассказывал, как Дарис едва не дали золотой.
– Служба была длинная, я замучался ждать! В животе волки воют, есть охота! И тут из храма выходит девчонка, маленькая ещё, но настоящая фра, вся в кружавчиках. А с ней такой высокий фрам. Девчонка эта увидела Дарьку, достаёт из сумочки золотой и к ней. А фрам её хвать за локоть! Говорит, это много!
Подвижное лицо Тимто выразило разочарование.
– И чего он полез! А девчонка эта всё на меня смотрела. Эх, скорей бы завтра! Я слышал, завтра эта маленькая фра снова придёт, на обряд прикосновения к Светлейшему. Уж я буду совсем рядом держаться, может, фрам и не увидит, как она мне золотой подаст!
– Глупый ты, Тим, – грустно сказала Дарис. – Она, видно, иностранка, наших денег не знает, так фрам ей уже всё объяснил.
– А вдруг! – не сдавался Тимто. – Мы с Дарькой деньги копим, – понизив голос, сказал мальчик. – Говорят, в Ренуе есть маг, который глаза лечит. Но берёт по двести грай, зараза! А у нас всего четыре пока.
– Тим! – строго оборвала его Дарис.
– Ладно-ладно, помню, – с досадой отозвался мальчик. – Ты говорила, чтобы Фрилу не говорил, я и не проболтался! – он бросил быстрый взгляд на девочку и сказал шепотом. – Я знаю, как сразу много денег заработать, а она не хочет!
– И что надо делать? – спросил любопытный Беан.
– Дарька даром что слепая, а людей видит, – сказал Тимто погромче и попросил. – Дарь, ну скажи, где сейчас Ники стоит?
Девочка усмехнулась и ответила коротко:
– Сидит она.
– А какие у неё волосы, знаешь?
Девочка вздохнула.
– Тебе не надоело?
– Интересно же! – присоединился Беан. – Ну, скажи, Дарь!
– Волосы чёрные, глаза зелёные, – скучая, ответила девочка.
От неожиданности я открыла рот.
– Я только не знаю, почему тебя в приют взяли, ты ж старая уже, – добила меня Дарис.
Мальчишки засмеялись.
– Старая! – веселился Беан. – Старушка уже наша Ники, целых восемнадцать!
– Бабулечка! – поддержал Тимто, взглянул на подругу и замолчал.
По лицу Дарис пробежало облачко.
– Ну ладно, – поспешно сказал Тим. – Хорош смеяться! Каждый ошибиться может! Дарь, ты лучше про Беана расскажи.
Но Дарис не захотела продолжать аттракцион с угадыванием. Вместо этого она встала и направилась ко мне. Я невольно вздрогнула, когда руки девочки легли мне на плечи, а потом осторожно коснулись лица.
– Да, странно, – недоумённо произнесла она. – У тебя кожа как у блондинки и волосы вовсе не жёсткие, как мне…показалось.
Я поймала её руку.
– Всё нормально, – мягко сказала я. – А можно я спрошу…почему ты не видишь?
Дарис отстранилась, и Тимто задвинул её за себя.
– Ну всё, хорош, – грубовато оборвал он. – Мы же не спрашиваем, почему ты не ходишь!
– Извини, – виновато произнесла я. – А я и не скрываю, почему оказалась в кресле. Я упала с лошади.
– Это всё Рут, – хмуро сказал Беан, с сочувствием взглянув на меня.
Тим замялся. Видно, что ему хотелось спросить, кто такая Рут и при чём тут она, но после того, как сам запретил расспрашивать Дарис, мальчик не решался.
– А я такой родился, – вместо этого сказал он. – Ну передумали пальцы расти, я всё равно всё это рукой могу делать! Хоть носить, хоть держать. Только подтягиваться не получается, – грустно сказал он, с завистью взглянув на Беана.
– Ну и не о чём расстраиваться, – миролюбиво закончила я неприятный разговор. – Другие, бывает, и хуже живут. Так что нам, можно сказать, повезло.
И наши новые знакомые согласились.
В попрошайничестве была и своя привлекательная сторона. Детей на целый день отправляли из приюта, они часто бывали в городе, видели других людей. Всё это создавало иллюзию свободы. Старшие девочки, помогавшие на кухне, не имели и этого.
Совершеннолетними здесь становились в девятнадцать, значит, встану я или нет через год, в приюте меня не оставят. По крайней мере, в качестве воспитанницы. Да мне и самой тяжело было бы здесь оставаться. Душа моя рвалась на волю, к солнцу, теплу, к морю, которое призывно искрилось на горизонте.
И мой первый выезд к храму запомнился мне не чувством унизительной беспомощности, а именно ощущением свободы. Две здоровые девочки убежали к храму, не дожидаясь нас, и мы не спеша отправились вслед за ними. Беан катил коляску, Тим опекал Дарис.
После промозглой сырости приюта мы с наслаждением подставили свои лица жарким солнечным лучам.
Тимто очень хотелось покатить коляску, и Беан согласился, взяв шефство над Дарис. Впрочем, помощь ей почти не требовалась – как видно, девочка выучила дорогу до храма наизусть. Я прижимала к себе мою картину и молилась про себя, чтобы её купили.
Перед тем, как отправиться на промысел, я в подробностях расспросила брата о местных деньгах. Для верности соотносила с нашими рублями и копейками.
Биз была самой мелкой, деревянной монетой с особой насечкой. Сто бизов собирали один юрт – каменную монетку, десять юртов – один тум – медяшку, десять тумов – один лур – серебряный, и, наконец, десять луров – один грай, или золотой.
Получалось, что бизы – копейки, юрт – рубль, тум – десять рублей, лур – сто рублей, и грай – одна тысяча рублей. Конечно, курс местных денежек я не знала, но и так понимала, что он повыше нашего рубля. Получалось, что Дарис с Тимто накопили четыре тысячи. Я посочувствовала ребятам. Как бы ни была значима эта сумма, до двухсот граев была дорога длиною в жизнь. Но эти двое не сдавались. Может, просто считали плохо, может быть, не могли по-другому, потому что жить без надежды невыносимо.
Мы с Беаном решили оценить картину в два лура. Если нам удастся выручить эту цену, один можно взять себе, а другой отдать по возвращении. Тим говорил, что за день они редко набирают больше лура – благочестивые горожане чаще бросали в баночки для подаяния бизы, чем юрты, и уж совсем редко перепадал тум.
Конечно, я понимала, что взвинтила непомерную цену для этих мест. Я не дала усомниться Беану, что у нас всё получится, но в глубине души вовсе не чувствовала этой уверенности. И материалы валялись под ногами, и идея далеко не нова. Но…почему бы не попробовать?
Коляска подпрыгнула, переезжая небольшой парапет и остановилась.
– Ближе нельзя, – сказал Тимто, с опаской поглядывая на юркого мужичонку, сновавшего среди прихожан, подходящих к службе.
Наверное, дальше начиналась вотчина профессиональных попрошаек. Я разглядела, что один рукав вёрткого мужичка был заправлен за пояс, значит, у него не было руки. Зато второй он цеплялся за рукава проходящих прихожан и слезливо ныл, выпрашивая подаяние.
Я опустила глаза. Больше всего я боялась, что сейчас Тимто и Дарис заведут ту же песню. Но прошла минута, а ребята молчали. Толпа обтекала нас, будто мы были просто деревом или камнем на их пути.
– Переверни картину! – прошептал Беан, и я, очнувшись, быстро проверила, крепко ли держатся камни.
– Смотри на людей, – тихо посоветовал с другой стороны Тим. – Не сиди так, будто тебе за себя стыдно.
Конечно, мне было стыдно. И горько, что я, взрослая тётка, ничего не смогла придумать, чтобы избавить от этого позора восьмилетнего мальчика. Беан примолк, пугливо посматривая по сторонам.
– Смотри! Вот та девочка! – воскликнул Тимто.
Я посмотрела на длинную цепочку детей, выстроившихся возле входа в храм. Наверное, этот обряд прикосновения к Светлейшему был сродни первому причастию, потому что все дети были примерно одного возраста – лет семи-восьми и очень нарядные.
Неподалёку от этой детской очереди стояли взрослые – родители или, может быть, крёстные, хотя наверняка они здесь назывались по-другому.
Среди этих взволнованных тётушек, девиц и молодых людей выделялся один мужчина – и своим ростом и запоминающейся внешностью.
Нет, он не был красив. Скорее, он напомнил мне Рочестера из «Джейн Эйр». Жизнь хорошо потрудилась над этим человеком. По лицу его пролегал шрам – от рассечённой брови к скуле, как ещё глаз остался цел! Незнакомец едва заметно хромал – я заметила это, когда мужчина подошёл к малышке в белоснежно-пенном платье. Я взглянула на девочку со странным чувством. Мне вдруг показалось, что так выглядела бы моя дочь. У неё были такие же, как у меня, зелёные глаза, тёмные, сейчас тщательно завитые волосы, точно такой же, только ещё маленький, нос и даже крохотная родинка у виска!
Я была так впечатлена этим удивительным сходством, что не сводила с малышки глаз и совсем не заметила, что возле меня остановился тот самый ушлый мужичок, собирающий милостыню с прихожан храма.
– Что это? – спросил он, ткнув в картину, которую я держала в руках.
Я перевела на него всё ещё бессмысленный взгляд.
– Это картина, – тихо сказала я, не уверенная, что здесь знают слово «аппликация». – Я продаю её.
Лицо нищего мигом изменилось, как будто и не было ещё несколько минут назад подобострастного попрошайки, выпрашивающего монету.
– Продаёшь? – угрожающе переспросил он, как будто сомневался, что плохо расслышал. – Возле храма в День Прикосновения к Светлейшему?
Я выругалась про себя. Конечно, я не знакома была с местной религией, но догадаться, что возле храма можно было торговать только свечами и какими-нибудь тематическими открытками, могла. А сейчас я чувствовала, что ступила на зыбкую почву.
Несколько прихожан, оказавшихся в шаге от моей коляски, оглянулись на голос попрошайки.
– Что она сказала? – услышала я недоверчивый голос степенной фра. – Продаёт?
Мужичонка хищно потянулся к моей картине, но я вцепилась в неё, как будто фигуры барышни и фрама на моей картине были не из гальки, а из настоящего золота.
Так, Маша, главное, спокойствие и уверенность!
– Я пошутила, достопочтенный, – дерзко усмехнулась я в лицо мужичонки. – Эту картину я приготовила в подарок к дню первого при…косновения к Светлейшему!
– И кому же? – зло усмехнулся нищий, не сводя с меня глаз.
– Вон той юной фра, – сказала я и указала глазами на девочку, так похожую на меня.
Малышка, прислушивающаяся к разговору, всплеснула руками и радостно посмотрела на сопровождающего её мужчину:
– Это мне?
Мужчина быстро и внимательно посмотрел на меня.
– Да, тебе, рирр.
Девочка сверкнула глазами и кинулась ко мне со всех ног.
– Спасибо! – она взяла картину и охнула. – Какая тяжёлая!
– Я помогу тебе, – предложил мужчина, и, подойдя ко мне, жестом приказал попрошайке убраться. Мужичонку как ветром смело.
– О, фрам Геманир! – восторженно воскликнула малышка. – У меня никогда не было такой чудесной картины! Посмотрите, эта фра из камня как живая!
– Вижу, – улыбнулся мужчина. – Вам необыкновенно повезло, фра Мари.
– Мари? – беззвучно шепнула я.
У нас даже имена были похожи!
В это время очередь детей вдруг ожила и двинулась к входу в храм.
– Беги быстрее! – поторопил мужчина. – Я сохраню твой подарок. В День прикосновения любой подарок приносит счастье, тем более, такой чудесный!
Он проводил малышку глазами и повернулся ко мне.
– Ты очень рисковала, – тихо сказал он мне. – За торг во время праздника ты запросто могла попасть в тюрьму.
Я опустила глаза, но тут же снова посмотрела на него и поблагодарила:
– Спасибо, фрам Геманир!
– Картину я вернуть не могу, сама понимаешь, – сказал мужчина. – Она не моя. Но мы сделаем вот что. Если ты сможешь сделать ещё одну такую, принеси её к храму через два дня. Мы с Мари приедем на службу, и я заберу картину и попробую сам раздобыть за неё неплохие деньги. Моя матушка устраивает аукционы в поддержку бедных.
Я быстро взглянула на него. Что это – невероятное везение, или в предложении фрама таится какой-то подвох?
– Ну так что? – поторопил меня мужчина и оглянулся на дверь храма, из которой начали выходить дети.
Беан дёрнул меня за руку, и я торопливо ответила:
– Да, да, конечно. Я сделаю. Спасибо вам!
Мужчина кивнул и заспешил навстречу сияющей малышке, вышедшей из дверей храма.
– Мне не было страшно! – воскликнула она.
– Поздравляю, милая, – мужчина подхватил ребёнка на руки, и девочка счастливо засмеялась. – А тепло или холодно? – спросил он.
Я с интересом прислушалась и невольно вздрогнула, когда в моей кружке звякнуло.
– Светлейший да поможет тебе, – ласково сказала женщина в кружевном чепце.
Она прошла, а Беан сунул в кружку свой любопытный нос.
– Тум! – радостно шепнул он и преданно уставился на проходящих прихожан. У меня сжалось сердце. Я расстроенно отвела глаза и наткнулась на взгляд давешнего мужчины. Он держал в руках мою картину, и пока малышка увлечённо разглядывала её, задумчиво глядел на меня.
Словно почувствовав это, девочка тоже посмотрела на меня.
– Фрам Геманир, можно я дам этой девочке грай? Сегодня же праздник!
– Для тебя сегодня можно всё, рирр, – улыбнулся мужчина и тихонько посоветовал. – Только положи так, чтобы никто не видел, что это грай, иначе другим детям будет обидно.
Я отвела глаза, сердито подумав: «Так дай и другим детям по граю!» Но, оказывается, фрам имел ввиду вовсе не нашу нищенскую братию. Только что прикоснувшиеся к Светлейшему дети подходили к просящим подаяние и раздавали монетки, в основном мелкие.
