355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Татьяна Толстая » Детство Лермонтова » Текст книги (страница 27)
Детство Лермонтова
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 12:42

Текст книги "Детство Лермонтова"


Автор книги: Татьяна Толстая



сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Глава VI
Поэма Бестужева-Марлинского. «Куст прелестных роз». Переезд в Москву
 
На склоне гор, близ вод, прохожий, зрел ли ты
Беседку тайную, где грустные мечты
Сидят задумавшись? Над ними свод акаций:
Там некогда стоял алтарь и муз и граций,
И куст прелестных роз, взлелеянных весной…
 
М. Ю. Лермонтов. «Цевница»


 
Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,
Как русский, – сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль, зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою и обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул – он упал!
Вселенная замолкла… Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.
 
М. Ю. Лермонтов. «Сашка»

В конце лета приехали гостить Раевские – мать и сын. Они собирались в Москву. Миша с удивлением узнал, что Святослав весной оканчивает университет. Известие это поразило Мишу. Сколько лет Святославу: шестнадцать? Семнадцать? В этом году он окончит курс наук и станет взрослым человеком. Подумать только, Святослав Раевский в этом году окончит учение, а он, Михаил Лермантов, которому скоро исполнится двенадцать лет, еще не начинал учиться как следует!

Занятия Миши постоянно прерывались, потому что бабушка очень любила гостей – она принимала у себя соседей, ездила в гости к тем же соседям и к родственникам, и в Пензу, и в Чембар, и в Тамбов, а иногда и дальше.

Книг в Тарханах мало, каждую приходится доставать с трудом; все журналы и альманахи он перечитывал без конца. Бабушка сердилась, когда Миша жаловался на отсутствие книг, даже хотела сжечь стихи Рылеева и «Полярную звезду», но Миша сказал, что они потерялись, а на самом деле спрятал книги так, что никто их отыскать не мог.

В глубокой задумчивости Миша вышел из своей комнаты на балкон.

Как быть? Он должен слушаться, делать все так, как желает бабушка, а она хочет жить в Тарханах, потому что у нее тут хозяйство и дорогие могилы. Но ведь Абрам Филиппович человек честный, впрочем, если даже он обсчитает ее в мелочах или просчитается на несколько рублей в год, то не обеднеет от этого бабушка! А насчет дорогих могил…

Миша вздохнул.

Так пусть же бабушка остается в Тарханах, если выехать нельзя, а его отпустит вместе с отцом. Все равно через четыре года он будет жить у Юрия Петровича. Это обещала бабушка, и отец каждый раз, когда приезжал, говорил, что в завещании указано: бабушка будет воспитывать Мишу до шестнадцати лет, а после он переедет к отцу. Но неужели бабушка будет его держать в деревне до шестнадцати лет? Если ей приятно жить в Тарханах, то он-то не хочет тут оставаться до старости. В шестнадцать лет уже можно окончить университет, как Святослав Раевский.

А нельзя ли так: пусть бабушка отправит его в Москву вместе с мосье Капе, и он устроится у Мещериновых, чтобы учиться с мальчиками; ему будет там очень хорошо. Кстати, ведь Володю Мещеринова подготавливают к поступлению в университетский пансион! А бабушка пусть остается здесь. Ведь остались же родители Пожогины-Отрашкевичи в деревне, а сыновей отправили в кадетский корпус в столицу!

Нет, бабушка его не отпустит! О господи! Неужели он должен сидеть в Тарханах, ожидая, когда ему минет шестнадцать лет и тогда отец возьмет его к себе! А вдруг отец скажет, что у него нет денег везти сына в Москву, чтобы дать ему образование? Тогда придется снова ждать, когда умрет бабушка и оставит ему наследство. А учиться когда же? Сколько ему будет лет, когда наконец он начнет учиться по-настоящему! А тут, в Тарханах, его будут учить такие «педагоги», как грек, который только и думает о собачьих шкурках и постоянно уезжает покупать их и продавать готовые шапки, или же такая «учительница», как Савелова…

Мосье Капе милейший человек, но его познания весьма ограничены; последнее время он уже не на всякий вопрос отвечает Мише, и даже как-то неудобно его спрашивать, потому что он огорчается, что многого не знает. Образованнее всех доктор Ансельм, но он что-то начинает поговаривать о том, чтобы уехать из Тархан. Так тут и останется Михаил Лермантов, окруженный бабушкиными родственниками и соседями. По малолетству своему он должен будет всех слушаться, а в конце концов втянется в эту жизнь и смирится, как смирились многие здесь, чувствуя безвыходность своего положения…

Как же быть? Ведь обидно ничего не делать, в то время как хочется деятельности, когда есть полная возможность жить весело и спокойно, а главное – учиться, читать новые книги, заниматься рисованием, музыкой. А вместо этого изволь сидеть сиднем в Тарханах…

Миша не выдержал и разрыдался.

Тотчас же прибежал Андрей Соколов узнать, что случилось; за ним поспешил мосье Капе и стал допытываться у Миши о причине его слез. Через некоторое время пришла и бабушка. Миша, нарушая свою обычную сдержанность, стал жаловаться, что он вырастет недорослем в Тарханах. Если бы его воспитывал отец, он бы взял его в столицу учиться хотя бы в кадетском корпусе, но ни за что не оставил бы в деревне…

Он рыдал так тяжело, что Арсеньева расчувствовалась и сказала, что, если Мишеньке так хочется жить в столице, она на это согласна, что этот подарок она якобы берегла ему ко дню рождения, но, чтобы не лить напрасных слез, объявляет сейчас: весной они выедут в Москву. Мещериновы заранее снимут им подходящую меблированную квартиру, и там Мишенька вместе с Володей Мещериновым будет готовиться к поступлению в Московский университетский пансион. Бабушка обещала взять в Москве самых лучших учителей, чтобы подготовить Мишу к экзаменам. Денег жалеть не придется – все равно и в Тарханах приходится тратиться.

Буйная радость охватила сердце мальчика. В разговорах с бабушкой он обычно был почтителен и сдержан, но в этот вечер с такой благодарностью обнимал свою старушку, что она проливала слезы умиления, целуя голову своего единственного внука.

Об одном только просила она: учиться как можно лучше и усерднее, чтобы первым учеником сдать экзамены в пансион. Это Миша ей обещал.

Они долго сидели на балконе и любовались, как за округлыми вершинами деревьев, ластившихся своими пышными ветками к перилам балкона, поблескивал при лунном свете пруд, как на небе загорались звезды. Тут Миша сказал в порыве откровенности, что ему кажется, будто звезды беседуют друг с другом. Но бабушка посмеялась: Миша фантазирует. Разве разговор звезды со звездой возможен? А вот почему он жалуется, что она его возит по соседям? Он ведь может брать с собой разные книги и читать их в дороге или в гостях, ведь так делала Мария Михайловна… О, ежели бы она была жива!

Миша твердил свое: ему надоело со своими сверстниками повторять старые уроки, потому что мальчики не поспевают за ним. Лучше всех товарищей казался ему Аким Шан-Гирей, но Аким на несколько лет моложе и с ним не то что соревноваться в учении, но даже и наравне идти невозможно – он только начинал учиться. Он очень высоко ценит себя, к Мише относится доброжелательно, но ставит себя на одну доску с ним.

После долгих и приятных разговоров Миша все-таки заставил бабушку поклясться, что она своему слову не изменит. Она, по-видимому, намеревалась сдержать свое слово, потому что, правда нехотя, вынула из-под рюшей воротника свой крестильный крест и поцеловала его.

Зима началась неплохо. Много времени дети проводили на уроках в классной комнате и старались учиться, не обманывая учителей, потому что через несколько месяцев всем предстояли экзамены – кому в Петербурге, кому в Москве. После того как Миша добился от бабушки обещания отдать его в Московский университетский пансион вместе с Володей Мещериновым, он особенно рьяно стал заниматься.

Мосье Капе хлопотал целые дни: он присутствовал на всех уроках, следил, чтобы мальчики себя хорошо вели в классной комнате, давал уроки разговорного французского языка; от уроков грамматики и словесности он отказался, передав их доктору Ансельму Левису, который изнемогал от обилия вопросов Мишеля.

Доктор Ансельм теперь частенько стал ездить к Мосолову в Чембар, подбирать в его библиотеке книги, необходимые ему, чтобы давать исчерпывающие ответы любознательному ученику. Доктор был человек самолюбивый, и ему хотелось, чтобы ученики признавали его превосходство.

Мосье Капе с интересом выслушивал уроки, которые готовил Мишель, однако часто зевал, ежился от озноба, и глаза его лихорадочно блестели. Он резко исхудал, стал нервным и раздражительным; скрытая болезнь точила его. Доктор Ансельм, выслушав гувернера, определил, что у Капе слабая грудь и, пожалуй, начинается чахотка. Миша жалел Капе, по-прежнему любил его, относился к нему с доверием и охотно проводил с ним целые дни.

Мальчики продолжали танцевать по вечерам, а Миша не бросал занятий музыкой и любил играть на скрипке. Фортепьяно он тоже не оставлял. Музыкальные успехи его удивляли товарищей, которые довольно равнодушно относились к музыке.

Хоть Миша усердно занимался науками и музыкой, он не забрасывал рисования и лепки. Теперь его интересовали сюжеты исторические; не раз он рисовал сцены сражений или такие наброски, как «Отряд древних воинов».

Среди лесистых холмов, за которыми виднелась гора с полотняными палатками, стояли друг перед другом два воина, один из них со щитом, луком и колчаном, другой – в шлеме, с копьем и мечом.

Вдали можно было различить рать древних воинов, а направо – группы всадников с копьями. Все они смотрели на поединок двух бойцов.

Вспоминая свои кавказские впечатления, мальчик сделал акварельный рисунок: горец везет в плен русского воина.

Однажды, вернувшись домой после кулачного боя, он вылепил фигуры кулачных бойцов. Лепка ему нравилась. Он начал делать целые картины из воска с выпуклыми фигурами. Это ему очень удавалось.

Особенно удалась ему лепка из цветного воска – эпизод из жизни Александра Македонского: как его друг и молочный брат Клит спасает жизнь великому полководцу при переходе через Граник.

Образ молодого полководца древнего мира, царя Александра Македонского привлек внимание Мишеля, он постарался сделать картину, которую себе представлял: малоазиатский сатрап Спифридат бросился на Александра и уже занес свою кривую саблю над его головой, но друг Александра Македонского Клит спас ему жизнь тем, что отрубил занесенную руку врага. Эта композиция всем очень понравилась.

Из крашеного воска Миша вылепил охоту на зайца с борзыми, своих бронзовых сеттеров, подаренных ему отцом, – Бронзу и Мальчика. Особенно долго он трудился над сценой, для которой опять-таки избрал сюжет исторический: сражение при Арбеллах. Трудно было изобразить фигуры воинов: некоторые из них сидели на слонах, некоторые ехали на колесницах. Все они были украшены стеклярусом и фольгой.

Миша вылепил множество кукол для своего театра марионеток. Среди них излюбленной фигурой и главным действующим лицом был Беркен – эта кукла исполняла самые главные и фантастические роли. Беркен, в свое время известный автор одноактных пьес и детских рассказов, славился во Франции чувствительными романсами, которые пели в Париже.

Доктор Ансельм Левис и мосье Капе радовались, что Мишель основательно усвоил курс французской литературы, и всячески поощряли представления кукольного театра. Учителя предлагали ставить известные классические пьесы, но Мишель не соглашался и предлагал свой текст. К удивлению этих первых цензоров драматических произведений юного Лермантова, все представления имели успех.

Мальчик долго обдумывал пьесу, прежде чем начинать, но, начав, импровизировал, быстро и решительно подбирая слова.

Сюжет он обычно заимствовал из прочитанных им книг, но давал ему свое освещение и наделял действующих лиц иными характерами, чем в оригинале. Песни, которые исполняли герои его пьес, Миша перед этим долго напевал: он брал за основу какое-либо французское стихотворение, но, постепенно меняя слова, создавал свое произведение.

С этого времени он пристрастился заменять слова автора своими словами, сохраняя мотив песни. Мосье Капе протестовал и предлагал своему воспитаннику списывать без изменения в голубой бархатный альбом стихотворения лучших, по его мнению, французских поэтов.

Обычно мальчик рисовал на листочках и несколько рисунков сделал в альбоме матери своей, но, когда ему исполнилось одиннадцать лет, он получил в подарок альбом – большой, темно-голубого бархата, с золотым обрезом. Это был очень вместительный альбом. Ох, как много в нем страниц! Около двухсот, наверное! На лицевой стороне крышки на бархат был нашит узкий золоченый позумент, который в середине сплетен был французской монограммой «ML».

Буквы были обведены кру́гом, наверху украшенным тремя небольшими цветочками вроде незабудок, сделанных из того же позумента, а на углах вышиты листья, похожие своей формой на листья сирени.

Миша очень обрадовался подарку. Наконец-то у него будет собственный альбом, где он может писать и рисовать все, что пожелает!

Доктор Ансельм имел склонность к модным авторам. Произведения Вальтера Скотта и Байрона Миша читал и перечитывал и с удовольствием переписывал бы их, но книги английских авторов ему приходилось читать в переводах, ведь английского языка он еще не знал. Бабушка обещала взять англичанина-гувернера для занятий, но еще не подыскала, поэтому мосье Ансельм предлагал переписывать по-французски стихи поэта Ламартина, но произведения его не так увлекали мальчика, как поэмы Байрона.

Еще меньше Миша любил стихи французского поэта и драматурга Лагарпа, хотя с интересом прочел его книгу, переведенную на русский язык: «Ликей, или Круг словесности», которую он со вниманием одолел, сердясь на тяжеловесный слог переводных фраз.

Но Миша не любил переписывать стихи – он их знал наизусть! Заглавия – пожалуйста!

Он писал почерком взрослого человека, и не верилось: неужели у двенадцатилетнего мальчика такая твердая рука, такая скорописная закругленность букв?

Альбом начал заполняться французскими стихами, но Мише это не нравилось. Он вырвал первые страницы. Мосье Капе рассердился, сказал об этом бабушке, и она стала уговаривать внука переписывать стихи французских классиков, желая, чтобы Миша знал французский язык так же хорошо, как родной. Но мальчик противился – ему надоела иноземная речь.

После уговоров он написал несколько заглавий стихотворений Лагарпа: «Геро и Леандр»,[30]30
  Леандр – По греческой мифологии, каждую ночь этот юноша переплывал Дарданеллы, желая встретиться с любимой им девушкой Геро. Однажды он поплыл в бурю, не желая ее обмануть, но утонул. Узнав об этом, Геро бросилась в море.


[Закрыть]
«Эхо и Нарцисс»,[31]31
  Нарцисс – По греческой мифологии, в прекрасного юношу Нарцисса была влюблена нимфа Эхо, которую прокляла Афродита: девушка должна была повторять каждое последнее слово, ею услышанное. Нарцисс отверг ее, и она высказала пожелание, чтобы он полюбил того, кто не мог бы ответить на его любовь. Нарцисс, глядя в воду, влюбился в свое изображение.


[Закрыть]
«Орфей и Эвридика»,[32]32
  Орфей – мифический поэт и певец Древней Греции; участвовал в походе аргонавтов за Золотым руном. Согласно мифам, спускался в подземное царство за женой своей Эвридикой, но все же потерял ее навеки, потому что, выводя ее оттуда, обернулся вопреки запрету.


[Закрыть]
а мосье Капе пришлось самому это делать и доказывать своему ученику необходимость переписывать французский текст. Миша как будто покорился, начал и остановился… Против неоконченного стихотворения он приписал: «Je n'ai point fini, parce que je n'ai pas pu» («Я не окончил потому, что не смог»). На этом переписывание французских стихотворений закончилось.

На следующей странице альбома Миша поставил заголовок: «Разные сочинения» – и вскоре переписал «Бахчисарайский фонтан» Пушкина и «Шильонский узник» в переводе Жуковского.

Юный Лермантов стал теперь резко и самостоятельно защищать свои мнения.

По поводу прочитанного он высказывал свои наблюдения и замечания так же, как и об окружающих его лицах и о происходящих событиях. Разговоры его становились недетскими.

Однажды Миша сказал, что в русских народных сказках больше поэзии, чем во всей французской словесности. Этим он очень рассердил своих учителей. Тогда он стал доказывать, что неестественно изучать только одну французскую литературу, что от этого знания получаются односторонние. Скажем, если ребенку давать только одни священные книги, а другие не давать?

Тут все взрослые стали ему возражать и приводить разные примеры, что и так возможно, но Миша утверждал, что от такой жизни томится душа.

…Этот год тянулся бесконечно. Отцу Миша написал, по поручению бабушки, чтобы он готовил документы, необходимые для поступления в учебное заведение. Отец приехал с бумагами; их долго рассматривали, но оказалось, что документов недостаточно, – надо было выхлопотать еще. Миша показал отцу свои «воски» – скульптуры и рисунки. Юрий Петрович очень одобрил работы сына и сказал, что подозревает в нем талант, который, очевидно, перешел к нему от деда – Петра Юрьевича Лермантова. Миша был доволен, что сберег свои рисунки; вместе с отцом они долго разбирали портфель, который ему подарила бабушка для его «лоскуточков», потому что Миша, задумав рисовать, хватал первый попавшийся лист бумаги, иногда даже оберточную бумагу. Он советовался с отцом, что делать с «восками»: они со временем оплывали и теряли свой первоначальный вид…








В поощрение Юрий Петрович написал стишок, в котором выражал пожелание сыну стать русским Фидием, и тут же рассказал, что древнегреческий скульптор Фидий признается величайшим из всех художников мира. Потом говорили о литературе. Отец одобрил желание Миши изучать русскую литературу, но вскоре, утомившись ролью ментора, Юрий Петрович начал зевать и собираться в дорогу.

Мальчик знал, что удерживать его бесполезно.

На этот раз отец твердо объявил о своем желании видеть сына у себя в имении. После долгих разговоров бабушка согласилась, и было решено по дороге в Москву заехать к Юрию Петровичу погостить.

Пока что погода не радовала, морозы стояли сильные. «Афанасий-ломонос, уши береги и нос!» – так приветствовали тарханцы последние зимние морозы. Миша любил лепить на дворе снежные фигуры колоссальных размеров. Проснувшись, он шел к бабушке смотреть из ее окна на свои произведения, потом обозревал фигуры из окна чайной комнаты и, если только находил в них недостатки, наспех одевался и бежал их подправлять. Так и стояли эти снежные великаны, изумляя прохожих, а по вечерам дворовые даже пугались их.

Разительная перемена произошла в мальчике в этом году: он перестал болеть, наоборот, удивлял всех своей ловкостью и силой. Он научился кататься на коньках и на Большом пруду упражнялся часами, делая разные фигуры; даже научился вальсировать на льду. Юрьевы, Максутовы, Пожогины и Аким Шан-Гирей с удовольствием разделяли увлечение Миши. Но дворовым мальчикам было запрещено теперь играть с Михаилом Юрьевичем, и их безжалостно отгоняли, когда они по-прежнему подходили к нему. Миша сердился, но бабушка была неумолима в своих распоряжениях, к тому же мальчики – товарищи по учению – не разделяли желания Миши играть с дворовыми и неизменно протестовали, когда появлялись крестьянские ребята. Однако в праздничные дни все ходили смотреть народные игры, а на масленицу – кулачные бои на гладком льду пруда.

Весной приехал дядя Афанасий. Он недавно вернулся из Москвы и привез оттуда несколько книг для Миши. Кроме того, Афанасий Алексеевич привез еще какую-то рукописную тетрадку со стихами, довольно объемистую; это была новая поэма Александра Бестужева-Марлинского, и вот какова была ее история.

Оказывается, Александр Бестужев был осужден на каторгу на двадцать лет и после приговора был направлен в Финляндию, в Роченсальм, где его и заключили в крепость «Форт-Слава». Здесь Бестужев пробыл около года, после чего его направили в Якутск.

Друзья постарались увидеться с ним, и он передал им свою поэму «Андрей, князь Переяславский» и успел даже рассказать, как написана эта поэма: в крепости, в Финляндии, где у него под рукой не было ни одной книги. Написана она была жестяным обломком, на котором он зубами сделал расщеп; он писал по ночам на табачной обертке, чернилами ему служил толченый уголь.

Бестужев писал, желая отвлечься от мучительных мыслей, и просил, чтобы поэма эта была напечатана, а деньги за нее были уплачены его матери и сестрам, которые жестоко нуждались после ареста трех братьев Бестужевых. Пока поэма эта ходит в списках – их делают, вероятно, сестры, – и каждый, кто покупает подобную этой тетрадку, дает сколько в силах, чтобы помочь семье.

Возможно, что поэма эта будет напечатана, но при условии, что фамилия автора названа не будет. Литераторы, которые читали эту поэму, не очень одобряют ее – в ней нет мастерства. С точки зрения нравственности она безупречна и нет в ней никаких политических высказываний. Впрочем, в стихах много мест живописных и красот истинно поэтических, иногда обнаруживающих зрелое перо.

Миша очень просил дать ему прочитать эту поэму. Афанасий Алексеевич сказал, что, по его мнению, можно дать, потому что ничего вредного в этом произведении нет – наоборот, повесть вполне благонадежная, сюжет исторический. Афанасий Алексеевич обратил внимание, что в сердце Бестужева, когда он томился в крепости, теплилась надежда, что он не будет забыт потомством. Бестужев писал в своей поэме:

 
Я не исчез в бездонной мгле,
Но, сединой веков юнея,
Раскинусь благом по земле,
Воспламеняя и светлея!
И, прокатясь ключом с горы
Под сенью славы безымянной,
Столь отдаленной и желанной,
Достигну радостной поры,
Когда, познав закон природы,
Заветный плод, во мгле времян,
Людьми посеянных семян.
Пожнут счастливые народы!
 

Юный Лермантов быстро прочитал эту поэму. Отдельные строки ему понравились несказанно – так понравились, что он их запомнил:

 
Видно, милая грустна
В пышном тереме высоком…
 

Так писал Бестужев-Марлинский. Мальчик напевал эти строки, и его дразнило желание как-то переделать их…

Запомнились ему еще такие строки:

 
И дом русалки молодой
В волнах растопленной денницы
Слиян из граней хрусталя…
 

Но больше всего понравилось мальчику описание того, как витязь несется в челноке среди бурных волн по морю:

 
Но вот ярящимся Дунаем,
То видим, то опять скрываем,
Ловец плывет на челноке.
Белеет парус одинокой,
Как лебединое крыло,
И грустен путник ясноокой;
У ног колчан, в руке весло.
 

В этой тяжелой, не доработанной Бестужевым-Марлинским строфе юный Лермантов одобрил только одну строку:

 
Белеет парус одинокой.
 

Строка эта могла бы быть забытой – ведь Бестужев-Марлинский редко писал стихи и почти не работал над ними: он был известен как беллетрист и критик. Однако Лермантов запомнил эту строку на всю жизнь.

Прочитав эту поэму, он несколько дней был задумчив и даже не спрашивал Арсеньеву, скоро ли в Москву. Наконец он попросил у бабушки альбом своей матери и сказал, что хочет там нарисовать морской вид с парусной лодкой.

Арсеньева знала, что мальчик старается украсить альбом матери рисунками, которые имеют для него особое значение и смысл, и разрешила ему рисовать. Этот набросок, сделанный еще детской рукой, сохранился до наших дней. Вглядимся в него.

Акварель выдержана в синевато-черных тонах. На переднем плане – волнующееся море, беспорядочный ряд волн, и в центре парусная лодка, которая неустойчиво, непрочно держится на воде. С правой стороны виднеется черный каменистый берег, на нем белая крепость с бойницами и остроконечной башней, на вершине которой развевается флаг. Мрачной и пустынной выглядит эта крепость типа равелина; почти нет никакой жизни вокруг нее, даже ни одного деревца.

Лермантов уже знал, о чем мечтали «мятежники», которые вышли на Сенатскую площадь 14 декабря, и чего они добивались, доказывая необходимость избавиться от гнета самодержавия. Поэтому-то Николай I так сурово и расправился с передовыми и свободолюбивыми людьми. Лучшие люди России мечтали быть свободными и освободить других. Ради этой идеи они жертвовали всеми благами земными, которыми они пользовались. Как пример, вспоминалась яркая жизнь Александра Бестужева.

Человек сделал блестящую служебную карьеру, завоевал себе репутацию прославленного писателя. Он был желанным гостем в любом обществе, другом самых выдающихся людей своего времени. Всем было известно, что Пушкин питал к Бестужеву особое расположение. Нежнейший сын и заботливый брат, человек, будущность которого рисовалась всем безоблачной и плодотворной, – что еще нужно было этому баловню судьбы? Но он согласился отдать все, даже жизнь, во имя революции, потому что он верил в нее и готов был пожертвовать всем во имя общественного блага.

Поэма Бестужева-Марлинского «Андрей Переяславский» произвела очень сильное впечатление на мальчика, и он перечитывал ее не один раз.

Он жил такой напряженной внутренней жизнью, что время шло для него трудными, но быстрыми шагами.

Однажды он вышел в сад и обратил внимание, что снег стал таять, а на деревьях обозначились почки. Он вздрогнул от нетерпения: наступает весна, значит, скоро ехать в Москву? Как только дорога просохнет, и можно будет двинуться. О, если бы люди изобрели ковры-самолеты и на них можно было бы путешествовать в любое время года!

Он пошел к бабушке со строгим вопросом: когда же они поедут? Бабушка со вздохом ответила, что теперь уже скоро. Она заранее была недовольна, что придется гостить в Кропотове: к сожалению, Юрий Петрович еще не выправил те документы, которые необходимы Мишеньке для поступления в Московский университетский пансион. Придется подталкивать зятька, а то без документов куда примут? Ехать можно, ехать… Значит, пора укладываться!

Миша даже запел от удовольствия и поцеловал жесткую руку Арсеньевой.

Он подошел к окошку. Голубоватый серебристый пруд, скрытый верхушками высоких кустов, переплетенных над аллеями, манил глаз покоем и тишиной.

– «Белеет парус одинокой…» – стал напевать мальчик.

Резко повернувшись, он подошел к шкафу, вынул оттуда альбом своей матери и ее дневник и уложил на дно дорожной шкатулки, потом взял свой голубой бархатный альбом и подумал, что туда следует переписать «Шильонского узника» Жуковского и «Бахчисарайский фонтан» Пушкина. Альбом с трудом помещался в шкатулке – так он был велик; поверх него легла поэма Бестужева-Марлинского «Андрей Переяславский». Миша нажал пружинку и проверил небольшое потайное отделение под крышкой. Там лежали две книги Рылеева: «Думы» и «Войнаровский» и альманах «Полярная звезда». Миша закрыл и осмотрел шкатулку: нет, догадаться, что́ тут скрыто, невозможно.

Он захлопнул крышку и вышел на балкон. Двойственные чувства боролись в нем. Нестерпимо жаль было расставаться с Тарханами, со сказочно-прекрасным садом, с беседкой, где он провел столько часов в размышлении. Он должен был проститься с милыми, близкими сердцу людьми, которых знал с младенчества; их жестоко отдаляли от него, но они были все-таки родными и любимыми… Мальчик вышел в сад и сел в беседке. Облокотившись на перила, он глядел на пруд, но вид на берег загораживали свежие листья распускавшихся розовых кустов. Ветер шевелил листву, и дыхание солнечной весны опьяняло мальчика. Он стал напевать: «Куст прелестных роз, взлелеянных весной…» – но тотчас же остановил себя. Кто подсказал ему эти слова: забытый им автор или аромат весенней земли? Он стал припоминать. Нет, не автор, нет… Значит, он сам сочинил эту строчку?

Миша начал напевать дальше, и получилось стихотворение. Потом он спел его еще раз, переставляя строки, и ему понравилось. Мальчик поспешил домой, поднялся по лестнице к себе в комнату и стал записывать, но некоторые строки ускользнули из памяти, другие показались не такими складными, какими казались сначала.

Вечером, перед сном, Миша прочел записанные им стихи еще раз, и в некоторых местах они показались ему тяжеловесными. Но одна строчка преследовала его:

 
Куст прелестных роз, взлелеянных весной…
 

Эта строчка останется в памяти и без остальных, а если и остальные хороши, то и они вспомнятся… А вдруг бабушка найдет его стихи и станет их читать соседям? А вдруг соседи скажут, что стихи плохие?

Миша самолюбиво оглянулся и резким движением поднес листочек к свечке. Бумага вспыхнула и скоро почернела; он бросил ее на подсвечник и стал приглядываться, можно ли различить следы букв. Нельзя. Он сжег свои первые стихи, но не мог забыть созданную им строчку.

Надо будет написать это стихотворение потом, когда он станет постарше. Ведь ему сейчас всего двенадцать лет. О, если бы знать, сколько он проживет! Может быть, он со временем станет таким стариком, как дед Сорокин, с длинной белой бородой, и будет еле передвигать ноги. Нет. Скорее всего, он поедет в кругосветное плавание, вернется оттуда молодым моряком и выйдет на Сенатскую площадь в день восстания, а потом его казнят. Кто знает? Миша вспоминал, что два раза ему пророчили быть великим человеком, и понимал, что надо будет жестоко бороться, чтобы добиться славы.

Он чувствовал в себе силу неимоверную и готов был на подвиг. Перед отъездом он захотел высечь свое имя на большом камне, лежащем на поляне, но остановился, решив: пусть здесь высекут люди мое имя, если оно станет бессмертным, а если нет, то не надо.

Мальчики рассказали бабушке, что задумал Миша, – Арсеньева испугалась и предложила выпить Мишеньке гофманских капель: она нашла, что голова у него горяченькая. Дядя Афанасий, который присутствовал при этом разговоре, наставнически заметил, обращаясь к Мише:

– Ты не думай, что ты умнее всех!

Но Миша посмотрел на «предка» таким напряженным взглядом, что Афанасий Алексеевич нахмурился и отвел глаза. Очень трудно было выдержать, когда Миша в волнении пронизывал глазами человека насквозь, и многие в смущении отворачивались или отходили; людям неприятно было чувствовать, что мальчик разгадал тебя вполне, хотя ты этого и не хотел.

Когда Миша подходил к бабушке, он обыкновенно успокаивался, зная, что она философскими вопросами не занималась, а всегда думала о чем-нибудь жизненном и очень простом. Теперь бабушка ездила прощаться с соседями и рассказывала всем, что приходится ей покидать любимые ею Тарханы ради того, чтобы везти Мишеньку в Москву, давать ему образование.

Мальчика спрашивали, хочется ли ему уезжать отсюда, но он переводил разговор. Особенно трудно было отвечать тетушке Марье Акимовне Шан-Гирей: она была такая милая, такая умница, и с ней, конечно, жаль было расставаться.

Миша не мог наглядеться. Какие чудесные места! Как хорошо в полях по дороге в Опалиху!.. Не забудет он тень от весеннего солнца в Чембаре за дубом. В роще так сладостно бродить, размышляя, или там же вкушать иное наслаждение – вынуть из портфеля альбом и чернильницу, обточить гусиное перо и, устроившись поудобнее, переписывать стихи Пушкина, иногда задумываясь и дерзновенно изменяя некоторые слова и строчки.

Но впереди – Москва. Когда Миша думал о Москве, сердце его начинало биться сильнее обычного. Он видел перед собою блистающий, златоглавый Кремль, видел улицы большого города, представлял себе людей, с которыми ему хотелось познакомиться и говорить. Новая жизнь, широкая, величавая, как течение Москвы-реки, мерещилась ему, и он прикрывал глаза, мечтая как можно дольше удержать лучезарное видение.

Теперь он перестал торопиться и не торопил бабушку, потому что все шло своим чередом. Никанор красил экипаж и готовил лошадей, Абрам Филиппович нагружал телеги нескончаемым количеством продовольствия, мешки и бочки громоздились друг на друга, и, право, этими запасами можно было прокормить батальон солдат. Кроме того, грузили одежду, шубы, разные вещи, нужные и ненужные: одеяла, перины, подушки, безделушки, посуду… Горничная девушка Сима с тремя самыми любимыми собаками Арсеньевой и с длинным списком, на котором ввиду неграмотности ее были изображены какими-то иероглифами все переданные ей вещи, поехала с дворовыми вперед, чтобы подготовить снятую в Москве квартиру к прибытию Арсеньевой с внуком.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю