355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Татьяна де Росне » Русские чернила » Текст книги (страница 2)
Русские чернила
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 17:03

Текст книги "Русские чернила"


Автор книги: Татьяна де Росне



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

И еще одно воспоминание греет ему сердце. Гранвиль, лето 1999 года. Николя и Франсуа исполнилось по семнадцать. Родителям Франсуа принадлежал в Гранвиле фахверковый дом и сад, спускавшийся прямо на пляж, и каждое лето Николя проводил две недели вместе с семейством Морен. У Франсуа были две младшие сестры, Констанс и Эмманюэль, и старший брат Виктор. Когда приезжал Николя, старшие Морены, Мишель и Одиль, устраивали ежегодный праздник. Число приглашенных доходило до ста человек. Детей принаряжали, Одиль отправлялась в парикмахерскую делать прическу, а Мишель облачался в заветные белые джинсы. К ним полагалась шелковая рубашка с открытым воротом, обнажавшая грудь до пупа, так чтобы был виден великолепный загар. Виктор, Николя и Франсуа обычно надевали шорты и футболки. Случалось, что дождь лил как из ведра, и тогда праздник с его веселой толкотней и неразберихой переносили в помещение. В то лето, которое Николя и Франсуа никогда не забудут, Одиль пригласила новых гостей: приезжую пару Жерара и Веронику и свою парижскую подругу Натали. Дамам было около тридцати, Жерар выглядел старше. Кругленькая блондинка Вероника и Натали, высокая брюнетка с невиданно длинными ногами, были в одинаковых облегающих платьях, только разного цвета: Вероника в черном, Натали в белом. Жерар растворился в толпе приглашенных, а дамы, с бокалами вина, отправились через сад к морю, грациозно снимая на ходу босоножки на высоком каблуке. На пляже никого не было. Натали и Вероника поманили мальчиков за собой, и они вчетвером уселись на песок поболтать. Бокалы быстро опустели, и Николя побежал в дом, чтобы принести под футболкой еще бутылку шампанского. Солнце зашло, сидящую на песке компанию окутала умиротворяющая полутьма. Натали изящно держала в тонких загорелых пальцах зажженную сигарету. Музыка и шум праздника долетали откуда-то издалека. И тут Натали вдруг пожелала узнать, есть ли у них подружки, чем ужасно смутила Франсуа: он в этом вопросе был не так удачлив, как Николя. А Вероника сладостным шепотом спросила, было ли у них когда-нибудь с девушками… Женщины сидели совсем близко, бронзовые от загара коленки Натали при каждом движении касались голых ног Николя. В голубоватых сумерках глубокое декольте Вероники светилось опаловым светом. Николя откровенно признался, что все его подружки – тоже из лицея, его ровесницы. У него «было» с шестью из них, после вечеринок, в ванной или в незнакомой постели. Одна девчонка его изумила стахановской поспешностью действий. Ей хотелось всего и сразу, и Николя быстро утомился. Женщины, сидевшие сейчас рядом на песке, были совсем другого свойства. От них исходила томная, загадочная чувственность.

– А твоя подружка тебя когда-нибудь целовала вот так? – прошептала Вероника и, прежде чем Франсуа успел ответить, прильнула губами к его рту.

А Натали в это время обвила шелковистой рукой шею Николя и тоже поцеловала его, как никто прежде не целовал. А что, если их увидят из дома? – проскочила, как молния, беспокойная мысль, а руки тем временем в трансе ласкали под платьем нежное тело. И вдруг в его объятиях оказалась Вероника, а Натали уже целовала Франсуа. Николя уступил новым губам и не противился желанию, лаская полную грудь, а когда Вероника притянула его голову к себе, он подумал, что сейчас потеряет сознание. Потом он часто спрашивал себя, чем бы все это кончилось, если бы муж Вероники не окликнул их из сада. А вдруг он их видел? Они быстро вскочили, отряхивая песок с одежды. Женщины, пересмеиваясь, поправляли прически. У Николя закружилась голова, и он чуть не упал. На бледном лице Франсуа выделялись красные, припухшие губы. Он тоже был на грани обморока. А дамы как ни в чем не бывало подхватили свои бокалы и босоножки и устремились к дому, весело крича Жерару, что они идут. Прежде чем последовать за ними, Франсуа и Николя немного выждали. Когда оба, красные и возбужденные, вернулись в дом, Жерар, Вероника и Натали уже уехали. Николя их больше не видел, но забыть не сможет никогда. И долгие годы, стоило ему с понимающей улыбкой шепнуть Франсуа «Гранвиль», как воспоминание о тех минутах всплывало так ярко, будто все случилось вчера.

Николя встал с шезлонга. Надо искупаться. А сообщение Франсуа он пошлет потом. Он опустил глаза и посмотрел на Мальвину: она крепко спала, свернувшись клубком в шезлонге, как зверек.

Он прыгнул в море, а когда вынырнул, чтобы набрать воздуха, удовольствие от бархатистого прикосновения воды смешалось с блаженной радостью бытия, которой ему так недоставало со времен Камольи. Дно здесь быстро уходило вниз, и в прозрачной воде Николя видел каждый камешек, различал снующих серебристых рыбок и даже расслышал отдаленный шум корабельного мотора.

Три дня. Три дня покоя. Три дня в этом раю, в этой сияющей синеве принадлежали только ему. Никто не знал, что он здесь. Он не выходил ни в «Твиттер», ни в «Фейсбук». Если он кому-нибудь понадобится, с этой задачей вполне справится его смартфон «Блэкберри».

– Отдохните хорошенько, синьор, расслабьтесь, – сказал ему улыбчивый пляжный служитель, складывая полотенце.

Три дня можно лениться и только притворяться, что работаешь. Когда он вытирался, Мальвина приоткрыла один глаз.

– Иди поплавай, – сказал он.

Она повела плечами:

– Мне что-то нехорошо.

– Может, съела что-нибудь не то?

– Может быть.

Она снова свернулась в шезлонге.

Приближался полдень. Солнце жарило немилосердно. На пляже появилась курчавая брюнетка со своим пузатым и волосатым спутником. Она бойко семенила в танкетках с блестящими ремешками, а он так и прилип к телефону: интересно, он его вообще когда-нибудь отключает? Они выбрали место, получили полотенца с буквами «GN», и тут брюнетка вдруг встала и начала медленно, отточенными движениями снимать верх купальника, как Рита Хейворт в знаменитой сцене, где та изящно стягивает перчатку. Грудь у нее была круглая и крепкая, с темно-розовыми сосками. Настоящая грудь, без обмана, живая трепещущая плоть. И Николя мысленно припал к ней губами. Медленно и непринужденно она принялась натирать грудь ароматическим маслом. Просто не верилось, как это она отважилась здесь, в таком месте… У мужчин глаза вылезли из орбит, а весь персонал застыл и только потел крупными каплями. Бельгийцы стали еще краснее, швейцарец поправил на носу черные очки, а взгляд француза так полыхнул, что жена ткнула его локтем под ребра. И только подруга Николя осталась равнодушной к этой сцене: как раз в тот миг, когда до нее дошло, что к чему, он успел быстро отвести глаза.

С Мальвиной он научился лукавить. Ее страсти всегда сопутствовала ревность, мучительная и неизреченная. Она все воспринимала как угрозу: слишком ярых поклонниц, слишком восторженных читательниц, да и просто хорошеньких девушек. С тех пор как два месяца назад она уехала из Лондона, бросив учебу и друзей, чтобы поселиться с ним в Париже, на улице Лаос, Николя вдруг стал замечать, что и к его отношениям с Дельфиной она питает какую-то нездоровую неприязнь. Ему никак не удавалось ей втолковать, что после развода они остались друзьями и эта дружба ему необходима. Мальвина не верила в эту дружбу и была убеждена, что они с Дельфиной до сих пор любовники. В общем, любая мало-мальски привлекательная женщина уже сама по себе представляла опасность для его отношений с Мальвиной.

А потому его смартфон перестал звонить и вибрировать на эту тему. Он стал очень осмотрителен, остерегаясь Мальвины, отказался от дорогого айфона 2010 года выпуска. Как объяснил ему симпатичный журналист из Осло, айфон 3GS совершенно не годится, когда у тебя ревнивая подружка. На экран напрямую выводится и сообщение, и имя отправителя, и любой в твое отсутствие может прочесть. Сущий кошмар.

– Если у вас есть что скрывать, пользуйтесь лучше «Блэкберри».

Слава богу, Мальвина не видела ни норвежской статьи с этой цитатой, ни его фотографии, где он размахивает смартфоном над стаканом норвежской водки «Lǿiten Linie Akevitt». И это чудо, если учесть, что она часами следит за компьютером, отслеживая его контакты и любые комментарии, которые он оставляет в «Твиттере» или «Фейсбуке». Хуже того, она читает все, что присылают женщины в ответ на его комментарии. У него сто пятьдесят тысяч подписчиков в «Твиттере» и около двухсот пятидесяти тысяч фанатов на «Фейсбуке», так что Мальвине есть чем заняться.

Если Николя приходит эсэмэска, экран остается черным – только мигает маленькая красная точечка. Его «Блэкберри» защищен паролем, который он постоянно меняет. Он научился проверять сообщения, когда Мальвина занята каким-нибудь делом. Это целая военная наука, путь, где на каждом шагу подстерегает засада, которую надо обойти: например, как пробраться в туалет, спрятав смартфон в рукаве, как дозу кокаина. А оказавшись в безопасном пространстве – как пробежать единым махом все эсэмэски, почту, «Твиттер» и «Фейсбук». Последний раз он воспользовался временем, когда Мальвина была в туалете. Минут пять, но этого хватило, чтобы проверить новые сообщения на личный адрес: от Алисы Дор, издателя во Франции, от пресс-атташе Диты Даллар, от Бертрана Шале, журналиста, с которым он поддерживал дружеские отношения. И еще одно от Патрика Требока, писателя, веселого компаньона по прожиганию жизни. Затем надо было просмотреть, что пришло на сайт. Там оказалось более пятидесяти сообщений от читателей со всего света. Вначале, как только вышла книга, он отвечал всем. Когда начали приходить ответы на его ответы, его это скорее удивило, чем порадовало. Но когда книгу перевели на разные языки, а потом сняли фильм, на него обрушился целый водопад писем и ему пришлось сдаться.

– Найми помощника, чтобы отвечал за тебя, – посоветовал ему кто-то из писателей.

Но Николя счел это нечестным.

– А ты читай письма, но не отвечай, – сказал другой.

Николя так и поступил.

В это утро самым важным, что ожидало Николя на экране «Блэкберри», были синие точки. Сообщение от Сабины. Ответить он не мог, но быстро прочел его и сразу удалил. Сердце отчаянно заколотилось.

«На мне ничего нет, в комнате очень жарко, и я думаю о тебе. Догадываешься, что я собираюсь сделать, Николя?»

Приходилось немедленно удалять все сообщения Сабины, другого выхода не было.

Апрель прошлого года. Берлин. Встреча с читателями в Культурном центре Дусмана на Фридрихштрассе. Она долго и терпеливо дожидалась своей очереди получить автограф. Потом протянула ему немецкое издание «Конверта», где на обложке красовалась выполненная в сепии фотография Камольи пятидесятых годов, похожая на открытку: кусочек моря, прилепившаяся к скале деревушка и кипарисы как длинные карандаши. Николя, как обычно, приветливо спросил:

– Кому подписать?

Она ответила:

– Это не мне, это моему мужу. Его зовут Ганс.

Было в ее взгляде что-то такое… Пепельная блондинка в непромокаемом плаще. Старше его лет на пятнадцать. Тонкое кошачье лицо, легкая усмешка. Она напомнила ему Шарлотту Рэмплинг в «Ночном портье», этот кадр служил ему экранной заставкой в компьютере. Николя подписал книгу и в тот момент, когда передавал ее, почувствовал, что ему в руку быстро сунули записку. Тут началась презентация книги следующего автора, и посетительница исчезла. Записку он смог прочесть только минут через двадцать, когда Урсула, его немецкая издательница, отбила его у фанатов. На клочке бумаги были нацарапаны цифры. Он сразу понял, что это такое: ПИН-код для быстрого доступа к сообщениям в «Блэкберри».

Поздно вечером того же дня, после нескончаемой встречи во Французском институте на Курфюрстендамм, какой-то зануда-журналист закидал его вопросами, на которые он ни за что не стал бы отвечать, если бы не сознавал, что выбора все равно нет.

– В какой мере эта книга представляет вашу собственную жизнь? Марго Дансор списана с вашей матери? Как на публикацию книги отреагировала ваша семья? Это правда, что в фильме вы ненадолго появляетесь на экране? О чем будет ваша новая книга?

Наконец бомбардировка банальностями закончилась, и теперь Николя мог спокойно вздохнуть в своем номере в отеле «Риц-Карлтон» на Потсдамер-плац. Он сбросил туфли, включил телевизор, пощелкал каналами, попадая то на новости, то на порно, порылся в мини-баре в поисках шампанского и устроился на канапе, оставив в углу коробки конфет, визитки, корзиночки со сластями и книги, которые надо подписать для немецких представителей. Звонить Мальвине было уже поздно, он позвонит завтра утром. Вытащив из кармана клочок бумаги, Николя несколько мгновений изучал цифры. На экране телевизора наяривало какое-то разнузданное трио, отрываясь на полную катушку. Он убавил звук, отхлебнул шампанского и набрал ПИН-код.

Он знал, что не надо этого делать. Женщина с кошачьим лицом и зелеными глазами не сулила ничего хорошего.

Отец Николя умер в 1993 году. Журналистов болезненно влекло к этому печальному событию. Можно подумать, что именно оно давало ключ к душе и самой сущности молодого автора. Они доискивались до мельчайших подробностей, и прежде всего их волновал тот ужасный миг, когда стало ясно, что отец уже не вернется. Им было интересно, как пережил эту травму одиннадцатилетний Николя. До «урагана Марго» Николя ни с кем не говорил о смерти отца, даже с Дельфиной. Все слова на эту тему казались какими-то чужими, как незнакомое блюдо, которое его организм не желал принимать. Потом он, не без тайного удовольствия, обнаружил, что чем больше дает интервью, тем полнее Теодор Дюамель неожиданным образом обретает виртуальное возрождение. Слова возвращали его к жизни, наделяли его реальностью, стряхивали окутавшую его пыльную мантию. В рассказах Николя отец представал воплощением мужественности, победителем. Как-то в одном из интервью он обронил фразу: «Отец был моим Гэтсби», и одному Богу известно, сколько раз ее потом цитировали и по каким социальным сетям она кочевала. Когда его просили описать отца, он терялся. Как! Разве он не говорил о стройной фигуре Теодора, о блеске синих глаз и мощном подбородке? Разве мало фотографий, где он запечатлен? Вот отец, с ослепительной улыбкой, с сигарой в зубах, стоит рядом с шестилетним Николя возле своего слегка помятого серебристого «ягуара». Вот он сидит в черном катамаране «Hobie Cat» на пляже отеля «Мирамар» в Биаррице. Можно себе представить, как женщины всех возрастов буквально пожирали его глазами. Николя подозревал, что журналистам ни за что не постичь сложную, яркую личность Теодора Дюамеля. И не постичь по одной простой причине: он существовал сам по себе, с ним рядом никого не было, даже жена и сын не в счет. Отец сверкающей кометой пронесся сквозь жизнь Николя, разорвав на лету хрупкую материю детства. Он был альфой и омегой всех недоуменных вопросов ребенка, повелителем той туманной страны, той «noman’s land», где за него боролись реальность и легенда.

– Это правда, что у вашего отца нет могилы?

Без этого вопроса не обходилось ни одно интервью. И Николя терпеливо отвечал:

– Да, его имя выбито на надгробном камне в склепе моих бабушки и дедушки на кладбище Пер-Лашез, но тело отца так и не нашли, а потому нет и могилы.

Самым ранним воспоминанием, которое сохранилось об отце, был голос. Громкий, чуть гнусавый, с хрипотцой, он разносился как колокольный звон. И смех! Звонкий, чувственный, то короткий, как вскрик, то похожий на фырканье, он всегда заставал врасплох. Теодор Дюамель пользовался смехом как оружием, и пользовался виртуозно – в этом Николя убедился. Он пускал его в ход в ситуациях самых деликатных, отбиваясь от чопорных учителей, хамоватых продавцов, суровых банкиров. И в большинстве случаев выходил победителем. Однако мать и бабушку отцовские штучки раздражали, и они никогда не попадались на его удочку. Иногда за столом Николя просто распирало от гордости, когда Теодор Дюамель подмигивал сыну с заговорщицким видом: мол, ох уж эти женщины! Они с отцом – одна команда, как Пол Ньюман и Роберт Редфорд, у них общая тайна, как у Буча Кэссиди и Кида [3]3
  «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид»– знаменитый голливудский боевик Джорджа Роя Хилла.


[Закрыть]
из любимого отцовского фильма. Кидом был он, а Кэссиди – отец.

Чем занимался Теодор Дюамель? Николя быстро сообразил, что его работа окружена ореолом тайны. Он не уезжал по утрам, не носил костюма с галстуком и не брал с собой кейс, как отец Франсуа. Он не целовал жену на пороге. Это Эмма уходила ни свет ни заря, дожевывая круассан на ходу, чтобы не опоздать к своим ученикам. Теодор Дюамель редко поднимался раньше десяти, и его помятый вид четко впечатался в память Николя. Лет восьми или девяти он стал спрашивать Эмму: а что делает папа? Ему надо было заполнить в школьном формуляре графу о профессии отца, а он не знал, что писать. Хм… «А почему ты не задашь этот вопрос ему самому?» Он уже навоображал себе невесть что, но заметил легкую усмешку, с какой мать это произнесла, и послушно отправился с тем же вопросом к отцу. Тот отозвался, не отрывая глаз от экрана телевизора:

– Видишь ли, я не могу тебе ответить, это в двух словах не расскажешь.

Николя почувствовал комок в горле. Что он такое говорит? И как это записать в школьный формуляр? Указать только профессию матери: учительница? Зачем им, в конце концов, надо знать, чем его отец зарабатывает на жизнь? Теодор Дюамель посмотрел на сына и, видимо, понял, что тот совсем растерялся. С удовольствием допив виски, он сказал:

– Ну, напиши «предприниматель», Кид. Этого будет достаточно.

Николя кивнул:

– А как это пишется?

Теодор продиктовал по буквам. Николя понятия не имел, что означает это слово, а потому рискнул:

– А что это значит?

Отец не ответил и налил себе еще виски. Потом, помолчав, тихо произнес:

– Если кто-нибудь спросит, отвечай, что больше сказать не можешь, потому что это очень опасно.

У Николя по спине пробежал холодок. Позже он отыскал в словаре слово «предприниматель». «Человек, который организует коммерческое предприятие и управляет им, со всеми вероятными коммерческими рисками». Это озадачило его еще больше. У отца не было офиса. Единственным его обиталищем была гостиная, где он часами, не выпуская изо рта сигары, сидел перед телевизором, завороженно глядя на экран, даже если он был выключен.

Терпкий аромат гаванской сигары с тех пор всегда вызывает у него в памяти образ отца. Теодор Дюамель был большим любителем кубинских сигар и покупал их исключительно в магазине «Давидофф» на авеню Виктора Гюго, где он часами выбирал между «Monte Cristo № 2 Obus», «H. Upmann Magnum 50» и «Hoyo de Monterrey Duble Corona». В это время его лучше было не трогать. Обратиться к нему мог только продавец или хорошенькая женщина. Николя заметил, что в эту лавку охотно захаживали хорошенькие женщины. Они поджидали, застыв в красивых скучающих позах, а их кавалеры, все как один маленькие, плюгавые и лысые, не торопились с покупками. Николя часто видел, как отец болтал с какой-нибудь из них. Иногда он с невинным видом протягивал им «Partagas Д4», и они поглаживали сигары как-то странно медленно. Случалось, что он за спиной у какого-нибудь толстяка передавал улыбающейся юной особе свою визитку. Отцовская визитка, с броскими красными буквами Теодор Дюамель, международный предприниматель, смотрелась что надо. Николя слышал, как он разговаривал с ними по телефону, когда матери не было дома, и называл их «моя красавица», «моя радость». А на улицах он откровенно разглядывал женщин, со своей неотразимой улыбкой. Интересно, мать все это знала? И ее это никак не беспокоило?

У Теодора Дюамеля имелся коллега, Николя постоянно видел этого типа у них в доме. Звали его Альбер Бризабуа. Это был пузатый коротышка с лицом, совершенно заросшим рыжей бородой. Однажды, когда Николя пришел из школы, Бризабуа и отец заперлись в гостиной. Оттуда из-под двери просачивался сигарный дым, и время от времени раздавалось громкое отцовское фырканье. Когда вернулась с работы мать, она бросила взгляд на дверь и сказала:

– Ага, папа работает. Не шуми, пожалуйста.

Интересно, ему показалось или в ее голосе снова проскользнула непонятная усмешка? В тот день они с матерью уютно пообедали вдвоем на кухне, что ему всегда очень нравилось. А отец и Бризабуа все говорили и говорили.

– О чем они столько говорят? – спросил Николя.

В этот момент из столовой донесся пронзительный хохот отца.

– О делах, – ответила мать как ни в чем не бывало, наливая ему картофельный суп.

И он понял, что придется самому разбираться, что все это значит.

Как-то раз в субботу они вдвоем с отцом отправились на Елисейские Поля пообедать в «Pizza Pino». Вдруг отец вздрогнул, страшно побледнел и сложился пополам, ткнув Николя в бок:

– Кид, я засек врага. Пригнись!

Сначала ему показалось, что это шутка, игра, но отец был бледен до синевы. Он пришел в себя, только когда они зашли в ближайший магазин. Наклонившись к витрине, Теодор делал вид, что его чрезвычайно интересует стеллаж с шелковыми шарфами. Николя тоже пригнулся. К ним с заискивающим видом подошла продавщица, но отец ей махнул, чтобы уходила.

– Что бы ни случилось, не оглядывайся.

Голос его звучал как обычно, разве что чуть глуше, но лицо по-прежнему пугало неестественной бледностью. Николя разглядывал шарфы (он еще долго помнил отвратительный розово-сиреневый узор, мама такой ни за что не стала бы носить), и ему казалось, что они уже не один час стоят застыв на месте. Прошла еще целая вечность, и отец прошептал:

– Путь свободен. Смываемся.

И они побежали, взявшись за руки, втянув голову в плечи, а отец прятал лицо в поднятый воротник пальто. Щеки у него начали понемногу розоветь, и Николя вздохнул с облегчением. Не выпуская руки сына, Теодор ворвался в ресторан «Фуке», взлетел по лестнице и толкнул мальчика в кресло:

– Подожди меня здесь. Я быстро.

Он скрылся в телефонной кабинке, откуда Николя было все слышно.

– Бризабуа, это я. Я видел его на Елисейских Полях.

Долгое молчание.

– И что ты предлагаешь делать? Черт! А о последствиях ты подумал? Ах вот оно что! То есть если ты считаешь…

Снова молчание.

– Черт возьми, надеюсь, ты прав.

И отец с таким ожесточением повесил трубку, словно хотел, чтобы Бризабуа на том конце провода понял, как он сердит.

Возвращались они на метро: Теодор Дюамель редко ездил по городу на своем чуть помятом «ягуаре». Николя робко спросил, кого же он все-таки увидел. Отец широко улыбнулся:

– Все под контролем, не волнуйся.

Но Николя не мог не волноваться. Дома он не сказал матери ни слова, хотя его так и подмывало все ей выложить.

Отношения между родителями представляли для него еще одну загадку. После смерти Теодора Эмма Дюамель заявила, что он был любовью всей ее жизни. Но за одиннадцать лет Николя что-то не почувствовал, чтобы это был счастливый брак по любви. В конце концов он понял, что мать просто закрывала глаза на авантюры мужа. Страдала ли она от этого? А может, махнула рукой и прощала ему все его выходки? В тысяча девятьсот восьмидесятом Эмме был двадцать один год, она блестяще училась, а двадцатилетний Тео работал фотографом в «Пари матч». Они познакомились в модном ночном клубе «Кастель» на улице Принцесс. Он был там завсегдатаем, а она пришла случайно, в первый раз: ее затащила в этот кабачок бойкая подружка. Любовь вспыхнула сразу. Эмма встречалась тогда со студентом-бельгийцем из коллежа Людовика Великого, а у Тео была Янике, норвежская манекенщица, чьи фото появлялись на обложке журнала «Elle». Отец и мать поженились, когда Николя был уже в проекте. Его никогда не покидало ощущение, что Эмма относилась к мужу как к большому капризному ребенку и потому терпела его. Когда его не стало, ей было всего тридцать четыре года. В ее жизни время от времени появлялись мужчины, но еще раз выходить замуж она не собиралась.

Отец всю жизнь отличался отвагой и дерзостью, именно такой притягательной сумасшедшинки и не хватало Николя.

– Твой отец был Безумным Шляпником [4]4
  Безумный Шляпник– персонаж из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес».


[Закрыть]
, – не раз признавала Эмма. – Ты, слава богу, совсем другой, весь в меня. Ты у нас серьезный.

Теодор не мог удержаться от всяческих проделок. Одни отличались откровенной глупостью, другие вызывали уважение. Однажды он вылил несколько литров пены для ванны в фонтан перед церковью, откуда его «недруг» выходил под руку с молодой женой. Пена быстро запрудила всю площадь, как в фильме «Вечеринка» с Питером Селлерсом. А полсотни белых мышей, выпущенных в зал, где проходил прием, куда его не пригласили! Но больше всего тосковал Николя по отцовским рассказам «на сон грядущий». В одном из телевизионных интервью он как-то сказал:

– Богатое воображение моего отца и те бредовые истории, которые он мне рассказывал на ночь, перед тем как погасить свет, и сформировали из меня писателя.

Николя любил вспоминать минуты, проведенные вместе с отцом в комнате на улице Роллен. В этой комнате он рос в окружении альбомов с комиксами о Тинтине и Астериксе и постеров с Харрисоном Фордом в роли Индианы Джонса или Хэна Соло. Мать редко укладывала его спать. Эта миссия была поручена отцу, и тот относился к ней очень серьезно. Николя сворачивался клубком под одеялом, положив голову отцу на грудь, и вдыхал исходивший от него запах «Eau Sauvage» и сигары, пусть он и выкурил свою «Monte Cristo» много часов назад.

Любимой сказкой Николя была история лорда Макрэшли. История мрачная и пугающая, достойная пера Эдгара По. И где только отец выискал это имя? Может, в старом фильме с Луи де Фюнесом «Фантомас против Скотленд-Ярда»? Они много раз его смотрели вместе. Так вот, лорд Макрэшли жил один, в далеком замке, где северный ветер завывал по ночам, как вампир. По вечерам за ужином ему прислуживал верный дворецкий Джарвис. Потом, в колеблющемся свете свечи в массивном серебряном канделябре, в сопровождении стаи летучих мышей, лорд Макрэшли неуверенными старческими шагами поднимался к себе в апартаменты, которые находились наверху самой высокой башни замка. Одну за другой преодолевал он ступени винтовой лестницы, согнувшись под тяжестью лет и вздыхая на ходу. И с каждым разом он поднимался все медленнее, потому что быстро старел. Когда он проходил мимо сурового портрета рыжеволосой, костлявой леди Макрэшли, портрет испепелял его взглядом. Два марша винтовой лестницы разделяла узкая площадка, и на ней стоял стул, чтобы старик мог немного передохнуть. Он долго хватал воздух широко открытым ртом, а отдышавшись, шел дальше. Площадка была крохотная, освещение скудное, а на стенах висели старинные зеркала, и лорд Макрэшли видел множество своих отражений, становящихся все меньше и уходящих в бесконечность. Однажды вечером за последним отражением появилось черное пятно. Наверное, на зеркало что-то налипло. Однако раз от разу лорду Макрэшли становилось все больше не по себе, потому что пятно росло, двигалось вперед и подползало к нему, съедая дальние отражения. Ему стало страшно одному подниматься по лестнице, и он попросил Джарвиса пойти с ним вместе. Когда же Джарвис уверил его, что не видит никакого пятна, он и вовсе лишился сил. Однако мерзкая черная тень – при этих словах Николя начинала бить дрожь – все росла и приближалась. В покои лорда Макрэшли на самом верху самой высокой башни замка вела только одна лестница, и сердце бедняги каждый раз разрывалось от ужаса, когда он шел наверх. И настал вечер, когда в зеркале осталось только одно отражение. Теперь он его хорошо видел, это мерзкое существо. Оно кривлялось, шмыгало по углам и походило на мумию в черном плаще. Кто это был? Мужчина? Женщина? И в этот захватывающий момент в дверь обычно просовывалась голова Эммы.

– Тео, ты уверен, что такая история подходит для шестилетнего ребенка?

Когда дверь закрывалась, Теодор Дюамель, закатывая глаза, строил гримасу со словами: «Ох уж эти женщины!» – и спрашивал:

– Ну что, Николя, хочешь знать, чем дело кончилось?

Николя, обняв плюшевого кролика, лучшего друга олененка Бэмби, вскакивал на кровати и вопил:

– Конечно, а ты как думал?!

Он слышал эту сказку десятки раз, давно знал ее наизусть, но все равно шумно требовал досказать.

Ну так вот. Лорд Макрэшли медленно поднимался по ступенькам, и воск стекал по дрожавшему в его руке подсвечнику. На этот раз армия летучих мышей, словно что-то почуяв, затаилась. Когда он дошел до площадки, у него не хватило смелости взглянуть в зеркало. Колени подгибались от ужаса, сердце мучительно билось, а изжелта-бледный лоб покрылся крупными каплями пота. Когда же он наконец, хныча, как испуганный ребенок, поднял глаза, то успел только сдавленно вскрикнуть: из зеркала выскочила черная тень и – хап! – единым махом проглотила его (в этот момент отец протягивал руку и хватал Николя за воротник пижамы). Так сгинул лорд Макрэшли.

– В ваших глазах отец был героем, и поэтому вы сделали героя из Луки Дзеккерио, отца Марго Дансор?

Этот вопрос ему тоже задавали очень часто. Он уже устал повторять, что его отец никакой не герой. Теодор Дюамель родился в тысяча девятьсот шестидесятом, значит не был на войне. Он не защищал никакое правое дело, не противостоял никакой опасности, нигде не сражался. Даже с серьезными болезнями ему бороться не приходилось – например, с раком. Он не выдвинул никаких основополагающих тезисов, не открыл революционных математических формул. Он не был ни спортсменом, ни актером, ни художником, ни музыкантом, ни режиссером.

– В романе есть сцена, когда Марго садится в самолет вместе с отцом и во время полета в самолет попадает молния. Вам пришлось это пережить самому?

На самом деле это случилось, когда ему было десять лет. Но из этого события он сделал совсем другую сцену, и рассказана она по-другому. Это уже не его история, это история Марго Дансор. Николя привык, что журналисты все время норовили найти сходство между романом и его жизнью, в каких бы незначительных деталях оно ни проявлялось. Они доискивались до некой логики, которая ничего не могла объяснить, а потому не представляла интереса.

– Почему вы написали «Конверт»?

На этот неизменный вопрос у него имелся неизменный ответ:

– Потому что мне было о чем рассказать, у меня была эта история.

После смерти отца Николя часто снилась та гроза, которая настигла их в воздухе. И всякий раз, садясь в самолет, он вспоминал этот эпизод. Он видел перед собой широкую отцовскую спину в зеленом шерстяном пальто, с волнами каштановых волос, спадающих на воротник. Они подошли к своим местам, и отец посадил его возле иллюминатора.

– Здесь тебе будет лучше видно, а я сяду у прохода и вытяну ноги.

Ноги у него были длинные, в бежевых вельветовых джинсах и в мягких кожаных мокасинах. Они уже не впервые летели куда-то вдвоем с отцом: мать не могла оставить учеников. В тот раз они направлялись в Базель, где у отца была назначена встреча с клиентом. Клиент на встречу не явился. Они накупили швейцарского шоколада и устроили грандиозную пирушку в номере отеля «Три короля».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю