Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Варя, я в магазин, – предупредил, и она согласно кивнула, поняла. Мы думали одинаково, ей тоже не терпелось дождаться утра, остаться со мной.

– Лучше иди вон в тот, – показала из окна магазин на перекрестке. – Возвращайся скорей, – поцеловала скользящим поцелуем, как жена, поглядела со значением. – Аккуратней там. Сетка есть?

Я посыпался с лестницы. Купил вина гостям и бутылку шампанского для нас с Варей – отпраздновать наше общее событие. Взлетел на пятый этаж, как на крыльях, дверь оказалась заперта. Я позвонил, улыбаясь, представляя, как Варя торопится на звонок из кухни и кричит гостям: "Я сама, я сама открою", – чтобы поцеловать меня лишний раз. Дверь открыла пожилая дама в фиолетовом халате. Молодой человек, вы ошиблись адресом.

Дом был точь-в-точь как Варин, под углом к магазину. Я поплелся обратно на перекресток и обнаружил, что таких домов – пять. Обошел каждый, заходил и на пятый, и на четвертый этажи, Вари нигде не было. Улицы перепутались, я не помнил, какая из них наша. Накатывалась ночь, звонить в квартиры стало неловко. Я решил вернуться наутро, искать снова. Утром меня вызвали в другой город по делам. Приехав, искал ее месяц, другой, поджидал у ближайшего метро – бесполезно, Вари не было нигде. Осенью укатил в экспедицию, а когда воротился, продолжать поиски уже не стоило. Что бы я сказал ей?

Алик замолчал, в темноте мне показалось, что он улыбается, и я удивилась.

– Подарить сюжет? – спросил смущенно, ответ ему был не нужен. Июльская ночь мягкими серыми лапами обняла нас и подтолкнула к столу. Хотелось горячего крепкого чая, чтобы перебить кислый привкус вина. Через два дома лаял рыжий пес, его не пускали домой на ночь. Электричек уже не было слышно, изредка шуршало что-то в саду, в темных кустах, стерегущих границы участка. Сладко до слез пахла припозднившаяся с цветением жимолость и жалась к освещенным окнам.

– Странно, что Варино лицо показалось тебе знакомым, – сказала я, не умея молчать долго, пытаясь перебить одуряющий ночной и сладкий запах.

– Нет, – засмеялся Алик, – как раз не странно. Потом вспомнил, что точно так выглядела Симонетта то ли у фра Анжелико, то ли у Мазаччо, ее же не только Боттичелли писал. Странно, что сразу не сообразил. В молодости-то ведь пытался красить, историю искусств изучал и прочее. В художественной школе учился.

– Надо же, я и не знала, – вежливо удивилась.

– Да говорил я тебе, говорил, ты просто не запомнила, разве все упомнишь.

Жизнь длинная. Это только лето короткое.

4. Киев. Незнакомый адрес

Хорошо, что однажды с письмом он прислал мне свою фотографию, иначе я не помнила бы его лица.

В конце июля кончилась наша институтская производственная практика, и три моих сокурсницы уехали домой, в Питер, а я задержалась на сутки – не помню почему. Из комнаты – на время практики нас поселили в студенческом общежитии, пустовавшем во время летних каникул, – нас выселили в день их отъезда. Небольшая дорожная сумка с надписью "Аэрофлот" на синем боку вмещала мои пожитки и отчет об успешном прохождении практики, подписанный замначальника строительного управления. Я сидела душным июльским вечером с сумкой под ногами посередине голого широкого вестибюля на девятом этаже общежития, почти в центре Киева. Темный вечер совсем уж собрался скатиться в ночь, внизу шумели плотные тополя, их хорошо было слышно с балкона, но на балкон ходят курить, а сигареты у меня кончились, и деньги тоже. В те усредненно-благополучные времена особым шиком казалось спустить все деньги подчистую перед возвращением, оставляя лишь пятак на метро. Билеты на поезд до Питера, тогда еще Ленинграда, но мы снисходительно цедили – "Питер", покупались заранее, чаще всего в самом Питере, и покупались "туда-обратно". Нам, третьекурсницам достаточно престижного института, такая игра в нищету заменяла общественные протесты, о которых мы все же грезили подчас, хотя "Пражская весна" застала большинство в старшей группе детского сада. Наши "мужики" могли, в конце концов, напиться и подраться, нас же после обильной выпивки неэстетично рвало в туалете. "Нищета" привлекательнее.

Темнота намертво прилипла к окнам, ни звездочки, ни света уличного фонаря, темно, как бывает только на юге. Пару раз через вестибюль прошли такие же практиканты, не обращая на меня внимания, один раз пожилой мужчина, наверное, комендант – покосился подозрительно, но ничего не сказал. Наступило ленивое затишье. Жара на улице спала, но здесь оставалось душно и неуютно. Горела тусклая дежурная лампочка над лифтами, читать при ней было утомительно, да и не хотелось читать. Я смотрела в пустое черное окно – с девятого этажа не видно тополей, неба тоже не видно. Скучно не было, было немного пусто, странно и просторно. В таком состоянии можно просидеть долго, как сидят кошки, не думая и не сосредотачиваясь на чем-то определенном; некоторые даже любят ночные залы ожидания, а в вестибюле сидеть не в пример лучше, чем на вокзале.

Он вбежал по лестнице с нижнего этажа, мельком взглянул на меня и прошел в глубь коридора. В полуночной тишине слышно было, как он стучит в одни двери, другие, дергает их за ручки, но никто ему не открыл. Вернулся, насвистывая безо всякого огорчения, направился дальше по лестнице на последний десятый этаж, и там, видимо, попал куда-то, потому что снова появился, считай, через час. Посмотрел на меня более пристально, подошел:

– Ты чего здесь сидишь?

– Из комнаты выселили. Утром домой уезжаю. У тебя сигареты не найдется?

– Я не курю, но сейчас отыщем. Пошли.

Я направилась за ним следом, повесив на плечо сумку. Он прошел по неосвещенному коридору, задержался у одной из дверей, пошарил рукой над косяком и выудил пару сигарет потом у второй, с тем же результатом. Протянул мне:

– Хватит?

– Что это у вас за обычай?

– Оставляют для тех, кто ночью "пулю" пишет, вдруг у них сигареты кончатся. В таком деле без курева никак.

Я сама училась играть в преферанс, неумело "расписывала пулю" и знала, как хочется курить за карточным столом. И никто еще не ведал о таком благе, как круглосуточные ларьки или магазины "24 часа".

Он посмотрел в сторону пустого вестибюля и без паузы продолжил:

– Хочешь, пойдем ко мне, я сегодня один, без соседа. Чего здесь торчать?

Мы спустились на восьмой этаж, в его комнату. Шикарная комната – на двоих, с душем. Мы-то с подругами жили в четырехместной. Соседа на самом деле не оказалось. Кровати были условно застелены, из-под смятых покрывал торчало белье и тощие подушки, но в целом все выглядело очень аккуратно, ни грязной посуды на столе, ни книг на полу, даже табаком не пахло в отличие от нашей девичьей обители.

– Если хочешь, кури здесь, – он подал мне пустую банку вместо пепельницы. – Ты откуда? Из Ленинграда? Здорово. А я из Харькова. Тоже на практике, здесь много наших, из института.

На этом светская беседа закончилась. Сигарета докурилась до половины, когда он погасил свет и принялся развязывать тесемки на вороте моей блузки. Я не сопротивлялась до самого конца, остановив его на последней детали туалета дежурным и отработанным:

– Нет, не трогай, мне сегодня нельзя.

Он легко поверил, он все делал легко. В темноте его веснушки стали невидны, и горбоносое лицо на подушке показалось, чуть ли не красивым. Мы до одурения целовались и почти не разговаривали. Лучше бы не говорили вовсе, потому что в те времена на "у тебя очень красивая шея" я реагировала однозначно:

– Все так говорят. И еще говорят – угадай что?

Он не обижался, быстро перечислял обнаруженные достоинства, чтобы не разговаривать уже до самого утра. Мы так и не заснули. Неуверенно рассветало, я заметила, что глаза у него карие, несмотря на светлые волосы. Когда стало светло, как днем, он засмеялся и удивился:

– Ни за что бы не поверил, что могу ночь напролет целоваться и все. Хочешь чаю? О, уже трамваи ходят.

Я подскочила на постели:

– Мне к восьми на вокзал. До метро еще добираться.

– Чего тут добираться, села на трамвай и поехала, – он ненадолго задумался, глядя, как я поспешно одеваюсь. – У тебя, что, талонов не осталось?

Стыдно мне, конечно, не было, я отчаянно гордилась:

– У меня денег – два пятака на метро: здесь и в Питере.

Он чуть-чуть посвистел, я догадалась, что он свистит, когда принимает какое-нибудь решение, посверлил взором потолок.

– Как тебя зовут? – вспомнил, надо же, но я и сама не интересовалась его именем. Мы наконец познакомились.

– Аня, подожди полчасика, не больше. Не беспокойся, я вернусь и провожу тебя, – и быстро выскочил за дверь. Он не боялся оставить меня в своей комнате, так же как я не боялась идти сюда с ним сегодня, вернее, уже вчера. Через полчаса действительно вернулся, неся в руке новенький красный червонец – серьезные деньги.

– Зачем ты занимал? – забеспокоилась я. Видимо, от прибывающего солнечного света вместе с жарой проснулась и та моя дурацкая манера, которая не позволяла – это обязывает, – чтобы за меня платили чужие. Разве не чужие?

– Я не занял, – он недоуменно нахмурился. – Я выиграл. В преф.

– За полчаса? А если бы проиграл?

– В шесть утра? Шутишь, они там уже спеклись. Пошли, успеем на вокзале в кафе зайти, в зале ожидания рано открывают.

Избирательная и прихотливая натура моей бестревожной скромности не позволила идти с ним в кафе, и печенье, что он купил мне в дорогу, я тоже не взяла. Только мороженое. Предлагать деньги он не рискнул.

– Адрес оставишь? – Вроде бы я не записывала адрес на бумажке, наверное, он запоминал так.

Мы не обнялись на прощание, помахали друг другу рукой через открытое окно вагона. Проводница очень удивилась тому, что у меня не оказалось – и, по правилам, не могло оказаться – денег на постельное белье. Пожилая дама, едущая со мной в одном СВ-купе, решила, что я нуждаюсь в еде и опеке, она выложила на столик груду пирожков, приговаривая:

– Кушай, детка, бери, не стесняйся, тетка богатая.

Кажется, я заснула с пирожком во рту, спать хотелось невыносимо, и грудь болела от поцелуев.

Он прислал письмо довольно быстро и стал писать регулярно. Письма не нравились мне, в них не было ни слова о его чувствах или моих достоинствах. Зачем мне знать о чужих музыкальных пристрастиях, или "танцах под гитару", ей-богу, некоторые обороты были по-настоящему смешны. Но червонец, выигранный за полчаса, надежное братство с запасом сигарет над дверным косяком все еще выглядели романтичными и настоящими по сравнению с моей домашней жизнью примерной студентки, заходящей в общежитие лишь на субботник.

В одном из писем он сообщил, что приедет в Питер весной на пару дней, и назначил мне свидание у метро "Петроградская". Мне не хотелось идти, я не была уверена, что узнаю его почти через год, как всегда в таких случаях, обнаружилось множество неотложных дел и важных или желанных встреч с другими. Но не идти – неудобно, неприлично, человек пишет целый год, это обязывает.

Он узнал меня сам и, похоже, сильно обрадовался. Мне не пришло в голову приглашать его в гости или показывать город. А день стоял чудесный и солнечный, деревья на бульваре, вытянутые северные тополя, выпустили робкие листочки с нежными складками. Облетевшие сережки свернулись на земле пушистыми беззащитными гусеницами. Мы шли к каким-то его знакомым, разумеется, незнакомым мне. Я ничего не запомнила, только то, что компания была большая и не пляшущая. Сидеть за столом, сервированным колбасой, яблоками, дешевым вином, и болтать ни о чем с чужими людьми мне вовсе не приглянулось. К тому же его выговор, я совсем забыла о фрикативном украинском "г". Это "г-х" уничтожало все, любую мысль, перечеркивало фразы. Его веснушки, его нос с крупной горбинкой и буйные кудри совершенно не смотрелись в моем сдержанном климате. Мы договорились встретиться назавтра, и я с чистой совестью не пришла.

Он продолжал писать мне. Не упрекнул за обман. Правда, двумя письмами позже туманно выразился, что опасается, не надоел ли мне своими посланиями и не решила ли я его "бросить", не придя на встречу… "Бросить" – подумать только! Ведь мы даже не целовались в его приезд! И он никогда, никогда не писал о чувствах. Изредка "целую" в конце. Но разве можно питаться этим "целую"? Нет, я все-таки отвечала ему, но не на каждое письмо. Надежного поклонника полезно иметь про запас. Хотя, с другой стороны, зачем мне поклонник в Харькове? И поклонник ли? По-моему, в то время он и прислал мне свою фотографию, маленькую, официальную, какие клеили на студенческие билеты. В одном письме я упомянула, что собираюсь на юг, и он немедленно откликнулся: сообщи когда, какого числа, ведь поезд идет через Харьков. Я сообщила, хотя путешествовала не одна, а мой спутник отличался неукротимой, самодостаточной ревностью. Что-то я ему наплела, своему спутнику, почему-то он не принял предстоящее свидание на платформе всерьез. И оказался совершенно прав. Поезд стоял в Харькове целый час, но прибывал туда поздно, уже ночью. Я проспала. До двенадцати насилу продержалась, но прислонилась виском к дребезжащей стенке и уснула сидя. Меня разбудила бесцеремонная веселая проводница: "Не вас встречает молодой человек из Харькова?" – оказывается, он искал меня по вагонам, не увидев на платформе. Но когда нашел, осталось меньше десяти минут стоянки. Говорили мы не больше, чем в ту ночь, когда познакомились. Я пробормотала извинения, после зевала, томилась, рассматривая пол в тамбуре. На платформу выходить боялась. Мы опять не поцеловались, лишь когда поезд тронулся, он ткнулся мне в щеку своим горбатым носом, словно клюнул, и выскочил на ходу. Но мне было уже по-настоящему стыдно. Той же ночью я написала стишок о нашей "невстрече" в цветаевском стиле, как я себе данный стиль представляла. Через несколько лет переписанный стишок оказался "бродским" и более внятным, но в тесном сонном купе меня вполне устроил и избавил от стыда тот первый вариант.

Наутро в купе мой спутник потребовал отчета и долго несмешно веселился, расписывая в красках вымышленные ночные приключения. Я не говорила всей правды ни о встрече, ни о нашей переписке, сказала, что познакомились давно, два года назад, на практике. Но правда была такой маленькой. Впрочем, со своим спутником я рассталась раньше, чем перестали приходить письма. А они ведь приходили, невзирая на неловкое свидание в Харькове. Я не сразу заметила их отсутствие, отвлекало новое, но по сути то же множество дел, новые встречи. Последний раз пришла открытка – новогоднее поздравление. В первый раз он позволил себе выказать обиду и даже, как мне показалось, оскорбил меня. Для оскорбления хватило предлога – предлога в грамматическом смысле, а именно "но". "Но все же я поздравляю тебя". И обратный незнакомый мне адрес на конверте – он закончил институт, работал и снимал квартиру. Я не собиралась выбрасывать конверт, потерялся сам.

Через полгода спохватилась. Жизнь шла сама по себе, независимо от писем, то ровно, то по ухабам, то скучно – как положено, одним словом. Я вдруг решила, что люблю его. Благо предыдущая любовь как раз кончилась. И жизнь моя вовсе не была заполнена приключениями, как он предполагал. Написала по старому адресу, письмо вернулось со штампом "адресат не проживает". Я не знала, как разыскать его, моя домашняя несамостоятельность проявилась и здесь. Я плакала и звала его во сне. К осени успокоилась, развеялась, влюбилась – с этим не было серьезных проблем. Но вспоминала его часто. И много раз хотела разыскать. Не разыскала.

Со старой черно-белой фотографии на меня глядит он, молодой, очень красивый. Но тогда, тогда у меня были совсем иные представления о мужской красоте. Иные представления о чувствах, по крайней мере, о способах их выражения. Тогда важно было, как человек говорит, что говорит – тоже важно, но не до такой степени. Я не позволяю себе перечитывать его письма часто, но, так или иначе, помню их почти наизусть. Хорошо, что я не разыскала его, не встретила. Нет, не в Харькове и не у метро "Петроградская", потом, позже, когда он перестал писать. Что бы я сказала, кроме "прости"?

5. Петербург. Чужой район

Живу здесь с рождения, а до сих пор не могу привыкнуть. Утром на переходе станции метро «Невский проспект», в самой толчее, пробираясь к эскалатору, думаю, как же мне повезло ходить тут, опаздывать на работу, выскакивая на Васильевском острове, бежать под дождем по Среднему проспекту, ломать зонтик в Биржевом переулке. Каждое утро видеть просторные улицы, черные с желтым буксирчики на Неве, цветные желтые, розовые, зеленые особняки, то помпезное, то скромное до скуки чрево подземки. Ведь могло же все сложиться по-другому, в другом городе, и поездка на метро казалась бы развлечением, а не досадной необходимостью.

Как у всякого жителя, у меня есть любимые районы, есть знакомые, исхоженные до автоматизма маршруты, так на "Канале Грибоедова", всегда сворачиваешь направо, привычка такая. Направо – друзья жили, Лито, куда ходила, направо – Дом ученых. Налево – много чего есть налево, но все не первой необходимости, не проторено. Есть районы незнакомые, где спрашиваешь дорогу у "местных", красивые районы или не слишком, к каким и привыкать не хочется, есть ужасные места, например улица Шкапина. А есть районы чужие, вроде и дорогу запомнила, но идешь, оглядываясь, все что-то не так, все сомневаешься.

Я ехала по второстепенному делу на Охту. Никак не научусь ориентироваться на "Новочеркасской", столько выходов, поворотов и ларьков, и все одинаковые – для меня. Чужое место. Стою, озираюсь: налево пойдешь – ларек с орехами и засахаренными фруктами, направо – кожаные кошельки и китайские собачки из настоящей пластмассы, прямо – выход наверх по серым ступеням и серое небо в перспективе. Стою. И не нравится мне мужчина, стоящий напротив, на той стороне подземелья, но ближе к проходу, на пути. Его толкают боками и сумками, а он не подвинется, лишь раскачивается, того гляди, в обморок хлопнется. Ботиночки на нем убитые, куртка не первой молодости, кепка суконная насквозь промокла, зонтика нет, значит. А под кепкой знакомые глаза на постаревшем лице: Валера, близкий друг из далекого детства. Вот кто поможет мне выбраться отсюда.

Валера узнал меня с трудом, а узнав, цепко, даже больно уцепился за мой локоть. Я в общем-то обрадовалась встрече и не прочь была поболтать, но идти в гости к нему, даже и на два шага от метро, не собиралась, дело есть дело, пусть второстепенное. Узнала дорогу, записала номер его телефона и собралась распрощаться.

– Только телефон у меня сейчас отключен, – сказал Валера, и самая настоящая слеза поползла из круглого карего глаза, так часто подмигивающего мне из-за забора на бабушкиной даче в Рощине.

– Ладно, зайдем в кафе ненадолго, – решилась я. Но в итоге мы отправились к нему домой, и всю дорогу я вела его под руку, потому что ступал он нетвердо, хоть и не был пьян.

Квартира меня ужаснула полной непригодностью для жизни. Кран на кухне открывался плоскогубцами, лежащими на мойке, собственно, от крана остался только медный штырек. Трещины на оконных стеклах заклеены скотчем, в комнате разоренные книжные полки и не складывающийся диван, шкафа нет, одежда развешена по стульям и крючкам, прибитым прямо на стены, вместо занавески пыльная простыня. Наверное, Валера здорово пьет, может, и не работает давно. Сейчас предложит "по чуть-чуть" за встречу, как бы отказаться и не обидеть. Но Валера кинул на плиту почерневший чайник и спросил:

– Чай будешь? Подожди, посмотрю, может, кофе есть.

Мы чаевничали на кухне, чашки, разумеется, оказались щербатыми, да и стол не обманул ожиданий, приседал на одну ножку. Молчали. Мне бы спросить, как, мол, дошел до жизни такой, но все кажется, что спрашивать нехорошо, сам расскажет, если хочет. А часто человек как раз ждет вопроса, чтобы получить формальный повод излить душу, приступить к исповеди.

– А помнишь, как в Рощине…

– Ты, наверное, удивляешься…

Мы одновременно не выдержали молчания, но наши голоса наложились один на другой и каждый уступил. Я решила настоять:

– Что ты хотел сказать? Рада тебя видеть, но ты так тащил меня к себе в гости, что просто обязан объясниться, – чувствовала, что игривый тон неуместен, но никак не могла освоиться. Пожалуй, я бы выпила чего-нибудь покрепче чая, но боялась провоцировать Валеру.

Очередная затяжная пауза. Да шут с нею, с деликатностью, мы же находили общий язык в самом поганом, самом конфликтном, самом чудесном возрасте.

– Докладывай. Мы твоих проблем с ходу не решим, но хоть поделишься. А если повезет, может, и придумаем что-нибудь. Без работы сидишь? Давно?

Валера удивился, первый раз после улицы взглянул мне в глаза.

– Почему без работы? Там же работаю, в проектном институте.

Замолчал, я испугалась, что разговора так и не получится, но он вдруг громко и без выражения сообщил:

– Сегодня год, как умер Виталик.

Я не знала, кто такой Виталик. Плюнула на предосторожность и предложила помянуть. Более того, вызвалась сбегать в магазин, если в доме ничего нет. Если? Обычная вежливость, не было ничего в доме, кроме сморщенных яблок.

– Я больше не пью, с его смерти, а ты – пожалуйста, – Валера объяснил неохотно. Он решился перейти к главному, и пустяки его раздражали. Но я отбросила вежливость туда же, куда и деликатность, в детстве мы прекрасно обходились без вежливости:

– Не пьешь. Работаешь. Что же с твоим жилищем, почему живешь в таких условиях? Посмотрела бы тетя Соня…

– Отдаю долги… Но это неважно. Какая разница, где жить.

– Послушай, время все сглаживает, пусть банальность, но банальности порой легче поверить. Люди смерть своих детей переживают, – я запнулась: так и непонятно, кто же такой Виталик, хотя я не слыхала, чтобы Валера был женат, что не отменяет внебрачных детей.

– Он и был моим ребенком, то есть ребенком тоже. В этом году ему исполнилось бы двадцать. Мы познакомились в переходе метро, там, где ты меня сегодня нашла. Он казался таким юным, таким наивным и сразу взялся меня обхаживать. Я не поверил себе, этот ребенок не мог клеиться столь откровенно, наверняка ему просто негде переночевать, может, с родителями поругался, двойку в школе получил. Нет, ему уже было восемнадцать лет, потом узнал. Мы пришли ко мне холодным и мокрым вечером, совсем поздно. Я оставил его в квартире одного и побежал в круглосуточный магазин, накупил вкусной еды, сладкого, подумал, что бутылка ликера не повредит. За это время Виталик обчистил секретер, где хранились мамины колечки, я так и не нашел, кому их подарить, у нас ведь не было родни, ты помнишь. Но кражу обнаружил позже, когда уже все было поздно. Он жадно проглотил принесенную еду, выпил половину ликера. Я опьянел сильнее от одного его присутствия в своей квартире. Ты знаешь, я любил только один раз в жизни, очень давно. Тот человек был много старше, наш роман прервался, когда я закончил институт. А тут – молоденький мальчик, ресницы у него были густые и топорщились, как у жеребенка. Я и в мыслях ничего не держал, думал, пусть переночует, даже поживет у меня, если захочет. Он захотел большего, он захотел меня всего. В первую же ночь он соблазнил меня, как ни смешно это звучит. С тех самых институтских времен у меня ничего не было, решил, что все, эта сторона жизни не для меня. А тут – целую ночь, без устали, словно мне тоже восемнадцать.

Я отправился на работу, чуть не шатаясь, оставил ему ключи. Не выдержал, ушел с обеда, хотя работа не позволяла. Его уже не застал. Вместе с Виталиком исчезли колечки, магнитофон и разные мелочи, вплоть до лосьона после бритья, что меня умилило – ему еще не надо было бриться. Я искал его больше месяца, заходил даже в гей-клубы, но не нашел. Он пришел сам, позвонил в дверь в половине второго ночи, оборванный, избитый. Неделю отлеживался. Я ходил за ним, как нянька, поил кофе и глинтвейном. По ночам он плакал в моих объятиях, рассказывал свою жизнь. Буднично и страшно: мать алкоголичка, отца не знает. Жили они под Гатчиной, в небольшом поселке, работы мало, но много самогона – у соседей. Мать работала не дольше месяца-двух, уходила в запой. Школу Виталик так и не закончил. Воровал. В пятнадцать лет нарвался на отставника-подполковника, уволенного из рядов по причине чрезмерной любви к детям, а именно к мальчикам. С подполковником не ужился, тот требовал железной дисциплины, заставлял учиться. Мы познакомились после смерти Виталика, неплохой мужик оказался, любил моего мальчика, по-своему, как умел. Давно уж не перезванивались.

Та неделя стала самой счастливой в нашей жизни, но я-то не знал. Я строил планы – совместные, собирался повезти Виталика на юг, он никогда не видел моря, хотел найти ему подходящую работу или уговорить учиться. Он был такой смышленый. Если бы ему в детстве нормальных учителей. Он ведь и стихи писал, ужасно, что ничего не сохранилось.

А когда ребенок набрался сил, все продолжилось, как и началось. Он тащил из дома вещи, пропадал, но уже не надолго, знал, что прощу. Бороться с этим не получалось. Я давал ему деньги, покупал почти все, что он просил, – бесполезно. Одетый с иголочки, в новые дорогие джинсы, с новым мобильником он исчезал на три дня и возвращался в каком-то рванье, хорошо, не избитый. Он родился вором, нет, не вором – воришкой. Подаренные вещи так и не считал своими, норовил продать за бесценок, спустить. Куда тратил деньги? Загадка. У него появлялись любовники, пожилых он обирал, молодых угощал сам. Постепенно я изведал весь путь унижения. Когда понял, что Виталика не удержать, а беспокоился за него страшно, я позволил приводить в дом его относительно постоянного "друга", такого же мальчишку. Сам уходил, оставлял им квартиру, даже на ночь. Такое было условие. Но и это не удерживало Виталика дома. Как-то, когда он отсутствовал больше недели, ко мне пришли двое "качков", забрали имеющиеся в доме деньги и телевизор, ценного больше ничего не нашлось. Оказывается, Виталик украл в кафе мобильный телефон у какого-то мелкого бандита. В тот раз обошлось. "Качки" вволю поиздевались надо мной, но на словах, без рукоприкладства. На следующий день появился мальчик, как ни в чем не бывало. Вру, он все-таки испугался, и я сказал, что расплатился за него, предупредив, что подобных историй больше не потерплю. Зачем он дал бандитам мой адрес? Виталик плакал, обещал больше никогда в жизни, лепетал: угрожали, дескать. Я не поверил и простил. А он все чаще смывался из дома, все больше требовал. Мы уже не были любовниками, он стал жесток ко мне, смеялся над моими привычками. Но я любил. Мне было хорошо, только когда он находился рядом, когда я знал, что ему ничего не угрожает. Еще полгода мы прожили так. Он снова попался на воровстве, но теперь не ограничилось выкупом, завели уголовное дело. Я надеялся, что как-нибудь обойдется, адвокат обещал, учитывая его возраст и прочее. Но Виталик ухитрился попасться вторично. Его забрали в КПЗ, продержали две недели. Я носил передачи, он требовал чистых рубашек, а старые, по-моему, просто выбрасывал. В ту пору у меня самого не было уже ни одной приличной рубашки, но я не мог отказать своему мальчику, занимал деньги, где только возможно. Две недели переживал за него меньше обычного, казалось, ничего хуже не может случиться. Ну дадут пару лет условно, будет наука. Только пережить КПЗ. И вот его выпустили. Он не приехал домой, ко мне, он умчался в какой-то притон. Пил, звонил пьяный, требовал привезти деньги. А денег не было. И я разозлился. Я решил, что довольно. Сам пил чуть не месяц, на работе уже давно глядели косо. Такая любовь убьет меня, решил я, да разве можно назвать любовью рабскую зависимость. Перестал ждать Виталика, бросал трубку, заслышав его голос, не открывал дверь, когда он по полночи царапался снаружи, – он, разумеется, вернулся.

Подстерег меня на улице, трезвый, чистенький, беленький, как молоко. Он забыл у меня записную книжку, он не набивался в гости, но хотел забрать ее. Виталику пообещали хорошую работу, несмотря на то что он еще находился под следствием. Я догадывался, кто мог пообещать, слишком хорошо знал, как и через кого мальчик устраивается в жизни. Мы поднялись ко мне, и он стащил кредитную карту, на которую мне перечисляли зарплату. Едва успел закодировать карту. Пускать Виталика домой нельзя. Но как я соскучился. Пока не видел, еще можно было мириться, даже голос его в телефонной трубке можно вытерпеть, но не его самого. Стоило увидеть после долгой разлуки эту тонкую шейку, эти грустные глаза, ресницы, как у жеребенка… Я понял, что погибаю. И принял бы его обратно, если бы ночью меня не увезли на "скорой", обострилась язва. Провалялся чуть не месяц. Мобильный Виталика не отвечал, "абонент снят с обслуживания". Значит, нет денег заплатить. Ко мне в больницу зашла наша секретарша, принесла бульона и бумаги на подпись. Осторожно сообщила, что мною интересовались из милиции. "Что-то с вашей дверью", – сказала она. "Квартиру взломали?" – я и не подумал расстроиться, что у меня брать. "Нет, с квартирой все в порядке", – она быстро ушла.

На другое утро пришел следователь. Виталика убили под моей дверью. Я ведь отобрал у него ключи. Мальчик нарвался на очередного бандита. Ну что стоило ему выломать эту дверь, вызвать милицию. Дверь-то тоненькая. Видимо, у него уже не хватило сил. Дело быстро закрыли, то есть положили под сукно очередной "висяк". Отставной подполковник попробовал нажать на свои связи, да не вышло. Я уехал в санаторий. После ходил на работу, прожил как-то год, в отупении. Больше я жить не хочу. Мне ничего здесь не нужно, мне не хочется даже пить, ничего не хочется. Поверишь, сегодня в первый раз плакал.

Валера сидел, расслабленно опираясь на стол, и я вздрогнула от неожиданности, когда он схватил переполненную пепельницу и запустил ею в стену.

– Я рассказал тебе, потому что мы так хорошо понимали друг друга в детстве, как брат и сестра. Подполковник никогда не поймет, он считает, что я виноват в смерти Виталика. Зря рассказал, легче не стало.

Он встал, выкрутил плоскогубцами кран, сунул руки под струю воды.

– Теперь уходи. Уходи быстрей. Не бойся, не покончу с собой. Кто-то должен ухаживать за его могилой. Он так любил цветы. Он любил все красивое.

Валера не глядел на меня. Я вышла, не напомнив, что уже первый час ночи. Доберусь как-нибудь. Оставила в прихожей визитную карточку, но знала – не позвонит. Ему действительно больше ничего не было нужно. У меня перед глазами стояла старая фотография: наша дача в Рощине, за столом сидят родители и тетя Соня, соседка. Косые лучи тянутся сквозь ромбики веранды, на столе букет золотых шаров. Тринадцатилетний Валера снисходительно улыбается фотографу – мне и тянется за куском ватрушки с черникой. Рядом с ним смазанное пятно, кто-то сидел рядом и дернулся, пока я нажимала на кнопку, не помню кто. Мне кажется, я различаю мальчишеское лицо с ресницами густыми и прямыми, как у жеребенка. Никто не догадывался о Валериной судьбе, его прочили мне в женихи, и мы обижались на взрослых. А потом дачу продали, мы перестали общаться. Не скучали друг о друге – так много случалось разного и важного. Наши взрослые иногда встречались, ну так ведь у взрослых и времени больше. Кто же знал, что у Валеры когда-нибудь станет слишком много времени. Я позвоню ему. Потом. Когда освобожусь.