Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Ну и как они живут? – заинтересовалась Тамара Сергеевна, и я помрачнела.

– Моя подруга погибла через два года, ее сбила машина. Он, конечно, снова женился, но очень-очень нескоро.

– Веселенькие истории у нас складываются, – подытожила Марина. – Плохой жанр выбрали. Может, придумаем что-нибудь другое? Все высказались?

– Алина Александровна, вы решили отмолчаться, – я видела, что Алине хочется поведать свою историю, но что-то сдерживало ее. Наконец, когда третья бутылка домашнего вина почти опустела, Алина заговорила.

– Хорошо, расскажу. Сразу предупреждаю, вы мне не поверите, решите, что выдумываю, выдаю желаемое за действительное, ну да все равно.

Учительницы подчас выражают мысли расхожими фразами. Будем надеяться, что на занимательности сюжета это не отразится.

– У меня тоже случился курортный, то есть, как вы определили, пляжный роман. Он не имел продолжения, скажу сразу, да и невозможно было продолжение, но тот случай изменил всю мою жизнь. Я так и не вышла замуж. Как можно полюбить обычного мужчину после дельфина? Подождите смеяться. Я ведь даже не начала рассказа. Кто из нас в детстве не верил в иные цивилизации? У каждой они были своими. Я верила в морской народ, верила, что дельфины так же разумны, как люди, но достигли большего в своем развитии, смогли отказаться от материальных благ.

Ох уж эти учительницы! Неужели постоянное общение с подростками позволяет им всю жизнь прожить, не сходя с позиций романтизма?

Алина нервно наполнила стакан и выпила, не дожидаясь нас. Голос ее, несколько скрипучий, чудесным образом изменился, обрел глубину и прозрачность, заиграл обертонами, наполнил терраску запахом соли и водорослей.

– В то лето я отправилась со школьными подругами в их спортивный лагерь, располагавшийся в Дагомысе. Путевка мне досталась по знакомству. Спортивный лагерь только назывался так, на самом деле домик на четверых, трехразовое питание и никаких зарядок, спортивных состязаний и прочего, чего бы я не вынесла. Спорта как такового я не принимала. И плавала-то хоть с удовольствием, но вне всяких стилей, по-лягушачьи. В первый же день, едва приехав и разместившись с подругами на базе, то есть запихнув, не разбирая, чемоданы с вещами под кровать, мы отправились на пляж. Вечерело, но жара стояла несусветная, футболки промокли от пота, волосы после поезда слиплись, ноги гудели, общее ощущение нечистоты погнало нас к морю освежиться. Какое же это было блаженство – окунуться в ласковую воду и смыть дорожную грязь. Багровое солнце тоже погрузилось в воду наполовину, народу на пляже было мало, все казалось несколько нереальным, а в довершение волшебного пейзажа там, почти у самого солнца, из моря показались выгнутые черные спины. Кто-то сказал: "Дельфины". Я забыла о подругах, отличных пловчихах, между прочим, и поплыла, поплыла прочь от берега к солнцу, дельфинам. Мне казалось, я могу плыть бесконечно, могу догнать дельфинов и нырять, как они, прямо под край раскаленного светила. Вот если бы какой-нибудь дельфин подплыл ближе, мы могли бы подружиться; я опьянела от жары и морской воды. А берег тем временем удалялся. Когда я обнаружила, что берег едва различим и никого из подруг нет рядом, то испугалась, захлопала руками по воде, хлебнула воды, что называлось "хватить огурца", закрыла глаза и приготовилась утонуть. Волны, уже не ласковые, накрывали меня и гудели в ушах, когда я услышала, внутри себя: "Не бойся". Я только сильнее зажмурилась, страшась увидеть мутную зеленую плоть моря, но почувствовала, что кто-то толкает меня снизу. Вдохнула, ожидая, что вода хлынет в нетренированные легкие, – как вкусен оказался воздух. Я открыла глаза и обнаружила рядом с собой молодого мужчину. Он улыбался мне, загорелый дочерна, с круглыми черными глазами и блестевшими волосами, облепившими безукоризненной формы череп. Мне показалось, что он сказал: "Держись за мое плечо". Паника отступила. Он плыл, легко рассекая воду, я вытянулась, уцепившись за скользкое гладкое плечо, такое гладкое, что не чувствовалась работа мышц, и, к собственному изумлению, расслабилась. Когда до берега оставалось всего ничего, но дна еще не было, он нырнул и исчез. Подруги поругали меня, но не сильно, в то время никто не волновался друг за друга по-настоящему, ничего же не могло с нами случиться страшного, это очевидно. Мы отправились в домик ночевать. Что-то еще происходило, шашлычная, южная внезапная темнота, какие-то мальчишки, костер на берегу, поцелуи на соседних кроватях – я не помню ничего толком. Я думаю о своем спасителе и надеюсь встретить его наутро на пляже. Утром пришли вчерашние мальчишки, болтали и играли в карты с подругами. Его не было.

Вечером мы вновь собрались на пляж, подруги усердно целовались на берегу, опять кто-то закричал: "Дельфины!" – и я поплыла. Он почти сразу оказался рядом, мы долго плавали, и я отважилась понырять, хотя прежде не умела. Было весело и нестрашно. Я спросила: "Мы встретимся завтра?" – Он ответил: "Разумеется!" После я сообразила, что разговор происходил под водой. Или мне так показалось?

Целую неделю стояла прекрасная погода, и дельфины появлялись каждый вечер. И каждый вечер мы плавали вместе с моим безымянным другом. Меня не смущало, что я не знаю его имени, я знала больше, я знала, что мы обязательно встретимся назавтра. Я придумала себе, что Он – дельфин, превращающийся в человека ради меня. Я молчала в маленьком щитовом домике о своих морских свиданиях, а подруги недоумевали, почему не хочу выбрать никого из оставшихся мальчишек – их оказалось в изобилии, у них-то был настоящий спортивный лагерь, где на одного мальчика приходилось ноль целых одна десятая девочек. И каждую ночь на соседних кроватях с панцирной сеткой звенели поцелуи, вздохи и стоны. Я любила своего морского друга, но эти поцелуи смущали меня. "Ты никогда не обнимешь меня, почему?" – спросила я, когда мы плавали так далеко, что даже поплавки буйков скрылись из глаз. "Ты хочешь?" – спросил он, не разжимая губ, как обычно, но я услышала. И мы ушли под воду от его поцелуя. Там, под водой, он любил меня, а я удивилась, когда вынырнула – не из воды, из его объятий, – как же нам хватило воздуха. Так продолжалось еще неделю. От его любви мои глаза и губы стали темнее, а кожа белее, несмотря на палящее солнце. "Алина, можно подумать, что у тебя сумасшедший роман, – шутили подруги. – Ты прямо светишься". Если бы они знали, как правы. Но я молчала. А в конце недели он сказал мне, что не сможет прийти, то есть приплыть, завтра. "Не придешь, значит, не любишь", – ответила я, и он промолчал. Я не спала всю ночь, плакала, и даже звуки поцелуев и дрожанье пружин стареньких кроватей не могли заглушить моих слез. "Ты бредила во сне и мешала нам спать", – укорили меня подруги. А наутро на море начался сильный шторм. Еще до этого к берегу прибилось целое стадо медуз, даже крупные голубые с длинными под куполом ножками болтались у самого берега, но мы не знали морских примет. Волны остервенело бились в белую гальку, ни один пловец, и спортивные мальчишки, не рискнул войти в воду. Проволочет волной по камушкам, так что не встанешь. Вечером я отправилась на пляж одна. Пусто, ветрено и гулко. Волны захлестывают волнорезы, добегают до самого кафе, где мы ужинали. Крышу снесло у домика спасателей, разбило волной лодки. Я смотрела в пенистую тусклую воду, искала возлюбленного, не увидела. Утром шторм стих, зарядил ливень, сильней, чем сегодня. На пляж не выйти. Я скорчилась на кровати и тихонько всхлипывала, пока мои подруги со своими мальчишками играли в "кинга".

На следующий день – снова жара и тихое море, ни барашка на волне вдали, лишь вода мутней обычного. Кто-то рассказал, что ночью на берег выбросило крупного дельфина. Он был изранен, еле дышал. Спасатели оттащили его на глубину, может, выживет, но лодку их разбило, и сами они насилу вышли.

Еще через неделю мы уезжали, смена заканчивалась. Я ходила на море утром и вечером и днем по самому пеклу. Я плавала за буйки, ничего не боясь. Но больше не видела своего любимого. Никогда. А я приезжала в Дагомыс целых десять, нет, одиннадцать лет. Я надеюсь, что он выжил, просто обиделся на мой дурацкий каприз. Иначе не знаю, как мне жить. Разумеется, я не вышла замуж. У меня были мужчины и после этого. Нет, не "и после", он был первым, хоть сегодня не совру. Но все, что случалось после, – настолько отличалось от того, настоящего, что наутро я еле сдерживала отвращение. Прошло тридцать лет. Я надеюсь, что еще лет пятнадцать-двадцать, и мы увидимся, я приеду на море, заплыву за буйки, – Алина Александровна засмеялась несколько натужно и добавила нормальным скрипучим голосом: – Какие бывают, однако, фантазии в нашем критическом возрасте, – но глядела она в сторону моря, которого было не видно за виноградом, и мне показалось, что я слышу, как она шепчет тихо-тихо: – Подожди, любимый. Я скоро.

2. Рыбинск. Чучело лисицы

Мы кочевали из города в город, словно заметали следы. В шесть утра бежали на автовокзал или речную пристань, запихав в сумку огурцы и сыр для завтрака, а там – левый берег Волги, Романов-Борисоглебск с холмами, на каждом церковь, и пушистыми черноногими овцами. Или строгие стены Ростовского кремля, озеро Неро, такое, что зрение болит, не находя предела. Нарядная обманка Углича, пыльный, растянувшийся в длину, как собственное название, Переяславль-Залесский. Девять городов за одиннадцать дней, своим ходом, на перекладных. От монастыря к монастырю, от одного кремля к другому, от левого берега к правому. Машины, маршрутки, старенькие автобусы и современные, «Метеоры» и речные трамвайчики. Бегство. Усталость. Сопротивляющаяся векам красота храмов и неизменная желтенькая волжская вода. Вдоль шоссе грибники, продающие ведрами лисички. У каждой пристани длинные ряды лотков с богородской игрушкой, павловопосадскими платками, матрешками, финифтью. Торгуют несколько часов, пока идут туристские теплоходы, и быстро сворачиваются. Образ жизни такой, не дневной, не ночной, а пароходный. Туристов любят, как же – кормильцы, но посмеиваются над ними, чужая праздность и узаконенное любопытство воспринимаются как простоватость. Всегда и охотно подскажут дорогу, проводят. Один раз за нами полквартала бежал дворник, обнаружив, что мы не там свернули. Догнал, проводил до нужной развилки, тяжело отдуваясь, не выпуская из рук метлы. Но на рынке при случае подсунут переросший огурец – туристам для баловства, не на засолку. Все равно все не съедят.

Нас охотно пускали в музеи без билета по удостоверению творческого союза. Везде, кроме Рыбинска, где одиночные посетители насторожили смотрительницу. Да мы еще и отправились не наверх по лестнице, где картины, в том числе знаменитые ярославские портреты, а вниз, где прялки, коллекция жуков и несколько чучел зверей. Смотрительницы музея ходили за нами из зала в зал, включали свет – кроме нас, не было никого, электричество экономили и откровенно переживали, когда я задержалась у чучела лисицы, старенького, с тусклой шерстью и веселой полуоткрытой в улыбке мордой. Смотрительницам казалось, что мы смеемся над скромной экспозицией, случайные посетители, избалованные большими музеями столичные штучки. Они переглядывались и вздыхали, они так любили свой музей, они горы свернули и добились, чтобы его посещение было включено в экскурсии по городу, большие экскурсии, которые привозили теплоходы-кормильцы. Я постеснялась фотографировать. Если бы они знали, как я скучала по чучелу. Оно мне снилось. Но попробуй, объясни, выйдет еще хуже, решат, что определенно издеваюсь. Смирившись с судьбой, я повела своего спутника наверх, к портретам. Там все законно, туда забредают и туристы-одиночки, а смотрительницы включают свет в залах уверенно и несколько снисходительно – любуйтесь, у вас-то, может, и нет такого.

– Это твой город, – ворчал мой спутник, – почему ты не придумала интересного маршрута?

Это мой город, я родилась здесь. Неважно, что уехала в возрасте полутора месяцев, в паспорте такое не указывают. Приезжала на школьные каникулы каждый год, потом все реже и реже. Умерла бабушка, и приезжать стало не к кому. Я люблю этот город, хорошо знаю его, но в первую очередь помню почему-то гипсовые скульптуры в городском саду, набережную Волги да чучело лисицы. В сад водил меня дед, мы собирали желуди и кормили ими гипсовую белку. А сейчас сад пришел в запустение, скульптур уже нет, но некоторые аттракционы до сих пор держатся. Проход к реке Черемухе, слева от колеса обозрения, зарос, но и прежде спуститься было не слишком легко. В мой прошлый приезд город ветшал, ронял куски штукатурки и стекла, деревянные дома темнели, а дровяные сараи заваливались набок. Но все было на своих местах, как при бабушке и деде. Сейчас не так. Город обновляется и уже не выглядит бедным родственником Ярославля. Проспекту Ленина вернули прежнее название: Крестовая улица, застроили ее новыми домами, красивыми, но чужими для меня. А зеленый купеческий дом с причудливой резьбой сгорел. Я не знаю, куда повести своего капризного спутника, я ищу собственные привязки.

На набережной, на том спуске, куда выходит бабушкина улица, поставили новый памятник Поэту-песеннику. Красивый памятник в человеческий рост и без цоколя. Поэт облокотился о парапет, спиной к Волге, смотрит на город. С ним удобно фотографироваться, встав рядом, наверняка все так и поступают. Мне жалко, что привычный вид набережной изменился.

Мы разглядывали памятник, фотографировались и ели свои огурцы, а дедок, сидящий прямо на плитах набережной, разглядывал нас. С хитроватой ухмылкой, так положено разговаривать с туристами, он поинтересовался, что, мол, нравится? Но ответом не слишком озаботился, принялся напевно ворчать сам.

– Ну что это за памятник? Вот Пушкин, поэт, ты попробуй с Пушкиным снимись, до Пушкина не дотянешься. А у этого недавно баба снималась, забралась ему на плечи, юбка задралась – ну что за памятник? Ленин, хоть в шапке, так ты эту шапку пойди сними! – и махнул загорелой темной рукой.

Ленин на Крестовой действительно в меховой шапке, в добротном пальто с меховым же воротником, вылитый купец. Купеческий город, бывшая столица хлебной торговли. Но хлебная биржа – одно из самых чудесных городских зданий, превратилась в больницу Пирогова, "Пироговскую клинику", а сейчас туда переехал историко-архитектурный и художественный музей с моей ненаглядной лисицей. Мне не придумать маршрут, я не знаю городских легенд. Что со всем этим делать? Что делают с любовью, всегда немножечко детской?

– Что ты привязалась к этому чучелу?

Он уже доел огурец и лениво рассматривает беленькую беседку на том берегу Волги. Это любимая беседка, я любила ее, еще глядя из коляски, а он позволяет себе глядеть так, лениво. Что я могу, я, всегда сперва женщина, а потом уже коллега, что, кроме "дамских штучек"?

– Это длинная история. Стр-р-ашно трогательная.

– У нас есть время. Все равно смотреть здесь, как выяснилось, нечего.

Нечего ему смотреть! Все они такие. Сперва козлы, а потом уже коллеги. Я ему беседку, я ему мозаику на хлебной бирже, я ему Корякинский сад, а смотреть, видишь ли, нечего. Ладно.

– Ладно. Но я не люблю рассказывать эту историю. До сих пор не понимаю, что случилось, не брать же в расчет очевидные объяснения. Я приезжала сюда летом на каникулы. Бродила по городу, сидела на набережной, изредка на городском пляже. Как-то раз, как раз там, где сейчас новый памятник, я познакомилась с мальчиком. Он ловил рыбу, здесь все ловят рыбу, уже не первый век, как следует из названия города. Мальчик ловил мелких плотвичек, уклеек, ершей и складывал в жестяное зеленое ведерко. Рыбки безнадежно тыкались прозрачными носами в гладкие стенки, но тогда ведь еще никого было не жалко. На другой день новый приятель принес удочку для меня. А когда начались дожди и в кинотеатре "Центральном" шел фильм совсем уж неинтересный, мы отправились в музей. "Эту лисицу мой отец сделал, – шепотом сказал мальчишка. – Что, не веришь?" И мы отправились в мастерскую, где изготовляли чучела. Влезли через окно, отец не разрешал водить сюда посторонних. На стене висела огромная морда зверского кабана, стол уставлен пестрыми птицами, на полках изгибали спины рассерженные куницы. Пахло формалином и еще чем-то очень неприятным. "Хочешь, подарю что-нибудь?". Я не захотела, куда бы я дела чучело с таким запахом, лучше пушистая игрушка. "Ты здесь живешь?" – спросила я, но Игорь, мальчика звали Игорем, не ответил. Через год, в мой следующий приезд, мы не встречались, я напрасно бегала на набережную первые две недели. А мастерскую сама бы не нашла ни за что, он вел меня дворами и пустырями, поросшими седой лебедой. Но приехали двоюродные братья и сестры, у меня появилась компания – зачем искать прошлогоднего знакомца. Увиделись мы через несколько лет, я уже училась в институте. Увиделись и сразу узнали друг друга. Я предложила посидеть на набережной, неизвестно, есть ли у давнего дружка деньги на мороженицу. Игорь согласился, но после набережной повел меня в кафе, где заказывал пирожки с яблочным повидлом, пирожные, шампанское и что-то еще, чего мы все равно не ели. Мы еще на набережной бесповоротно влюбились. Если я правильно помню и не влюбилась сама, единолично. Мы ездили в Углич, и Углич был гораздо больше, чем сейчас. Игорь возил меня на такси – что по тем временам казалось верхом роскоши – купаться к водохранилищу, мы обедали в ресторанах, выбирали мне серьги с яшмой и углические часы и лаковые шкатулки. "Откуда у тебя такие деньги?" – я спохватилась, когда сообразила, что придется объяснять дома и часы, и серьги. Поздние возвращения объяснять не требовалось, Игорь доставлял меня домой к девяти вечера и исчезал, не заходя в наш дворик. "Работа такая, я ведь не только учусь, как некоторые". Я уже знала, что он учится в Московском университете, мы заранее обменялись адресами, чтобы не потеряться, и он дал адрес общежития университета. Естественно, его там не оказалось, мое письмо вернулось через два месяца с пометкой "адресат не значится". А на прощанье он подарил мне чучело лисицы – заочно. "Мастерская сгорела, не ищи. И отец там погиб, сгорел". Я постеснялась расспрашивать дальше. Мы расставались ненадолго. Через месяц Игорь собирался наведаться в Питер по делам, а еще мы должны были подать заявление в загс, "двух лисиц одним ударом". До подачи заявления знакомиться с моими родными он отказался.

Той осенью я не плакала. Не знала, когда начинать: когда он не приехал? Когда мое письмо вернулось? Тогда-то и начала пописывать первые стишки, чтобы выйти из оцепенения. Мне казалось, стихи способны выстроить мостик в реальный мир. У меня же ничего не было, кроме моих снов. Чучело лисицы.

– Ты слишком доверчива, – хмыкнул мой спутник. Теперь он смотрел на беленькую беседку с досадой. – Тебе же втюхивать что-нибудь одно удовольствие. Вчера на базаре тебе баба гнилую дыню подсунула, ты же видела, видела, да? И этот твой козел Игорь – да вор обыкновенный, шестерка мелкая. Тьфу. Врал он про отца и мастерскую, – объяснил мой спутник, у которого у самого было сильно развито чувство нелинейной реальности. Я с хорошей долей вероятности предположила, что его скрытое сочувствие выльется в открытый внеочередной поход на рынок. Мы выбирались на рынок по очереди. Неужели ошиблась, как обычно?

– Я не встретила его ни через год, ни через два. Но одним летом, приехав сюда ненадолго, на неделю, шла по набережной довольно поздно, уже стемнело. В то время в девять вечера улицы пустели, а фонари горели через два на третий. За мной плелся пожилой мужик бомжеватого вида, стало страшно. Еще страшней, когда сообразила, что уже видела его сегодня неоднократно. Словно он преследовал меня целенаправленно. Я побежала, мужик тоже, но ему мешала хромота. На проспекте бродили люди, горели все фонари, торжествовала цивилизации. Я остановилась на углу у аптеки, почему-то аптеки всегда на углу, и решила рассмотреть навязавшегося провожатого. Выглядел он на все пятьдесят лет вместо двадцати пяти. "Игорь!" – "Вы меня?" – "Ты… Вы Игорь?" – "Простите, не припомню". "Ты ходишь за мной целый день!" – "Вы ошиблись, дамочка!" Всю неделю он сопровождал меня, как тень, на два шага сзади. Но в музей, вовнутрь, не пошел, да его бы и не пустили в грязном ватнике.

– А что я тебе говорил! Правильно, загремел в тюрьму, вышел оттуда уже вот таким. Зона, она знаешь, что с человеком делает, – доверчиво поделился мой спутник, за всю свою многообразную жизнь так ни разу и не посидевший. – Но с музеем я тебя теперь понимаю. Да вообще ничего городок, симпатичный.

"Городок" резануло мой слух, рассказывать о былой славе купеческого Рыбинска, о первых упоминаниях в летописи не хотелось от обиды. Делиться своим городом решительно не стоило.

Темнело быстро, как в моей истории. Мы припустили к речной пристани, спустились на дебаркадер к сиротливому "Метеору", уронившему крылья в беспокойную воду. Но бегство не удалось. Единственный хозяин кораблика, неизвестно, матрос или капитан, вышел на узкую палубу и объявил, что последний рейс отменяется за отсутствием пассажиров. А если нам некуда деться, то мы можем переночевать у него на борту, совершенно бесплатно. И постели есть в маленькой каюте, и кресла в пассажирском салоне. А в пять утра отправимся. Но нам казалось, что надо попасть в Ярославль до ночи. Я-то точно ошибалась, никуда мне было не надо, не надо ни бежать, словно заметая следы, ни спешить увидеть больше и больше. Сесть бы на кораблике, на носу, слушать течение реки, кормить чаек хлебом, пока различимы птицы и руки.

– На машине-ить дорого будет до Ярославля, а на последний автобус можете не успеть, – напутствовал нас капитан или матрос. – Право слово, лучше вам остаться.

Но мы уже взбирались по деревянной лесенке на крутой берег, и белые свежеоштукатуренные дома на Большой Казанской светились все глуше, ночь прибывала. Мы решили поймать машину до автовокзала, такой расход еще можно понести. Я подняла руку, мой спутник зашипел:

– Не видишь, что ли, это же "мерин".

Что такое мерин, я знаю, это холощеный конь, а иномарку не всегда отличу от российского автомобиля, что мне совершенно безразлично, потому улыбнулась остановившейся машине, подошла к затемненному стеклу:

– До автовокзала, – не выдержала и спросила, оглядываясь на спутника: – Сколько?

– Садитесь, договоримся. А вам куда надо?

– В Ярославль.

– До Ярославля подброшу. А там – куда?

– На улицу Сахарова, – сказала я.

– До Ярославля у нас денег не хватит, – сказал мой спутник.

– В Рыбинск в гости, что ли, ездили, родственников навестить?

– Так просто. В музее вот были, – сказала я.

– Вообще-то мы коллеги, – сказал мой спутник.

Водитель засмеялся, он оказался симпатичным мужиком:

– А, чучело лисицы смотрели?

– Ну у вас портреты замечательные, – отрекся мой спутник. – Мы сами художники, – что было правдой наполовину, на его половину, – из Питера. Меня Николаем зовут. А вы?

– Игорь, – представился водитель. – Как дела в Питере? Как вообще?

Он довез нас до самой парадной и не взял денег. Мой спутник всю дорогу старательно прикидывался спящим или на самом деле задремал. А я рассказывала. Сперва о том, где были, что видели. Потом вообще. "Вот, – пожаловалась, – не к кому ездить стало, бабушка умерла. Раз в пять лет выбираюсь, а то и реже. Город как изменился. Набережную не узнать. Лишь чучело лисицы и примиряет меня с новой действительностью".

– Что значит не к кому ездить? – шепотом, чтобы не разбудить спутника возразил Игорь. – Гостиницы есть, в Рыбинске не дорого. Приезжай!

Мы все-таки перешли на "ты". На прощанье у парадной он поцеловал мне руку.

– Черт, – сказал мой спутник. – Ты ведьма. Вытащила своего Игоря из небытия. Это же тот самый Игорь, я сразу догнал, как он про чучело лисицы спросил. Меня постеснялся, не признался с ходу. Договорились до чего? Я ведь спал, не слушал. Мужик опять на ноги поднялся, на "мерине" разъезжает. И дальше что?

Я не знала, что дальше. Дальше скорее всего город Борисоглебский, а это значит вставать в пять утра и бежать на вокзал к первому автобусу. Я не собиралась признаваться, что выдумала историю с Игорем, как чучело набила. Все дело в лисице. Она на самом деле часто снится. Как выяснилось, не только мне. Этому, реальному Игорю тоже, может быть, он тоже родился здесь.

3. Горелово. Короткое лето

Через два дня кончится лето.

От него уже почти ничего не осталось. Высокий желтый гелениум с коричневой сердцевиной цветет по осеннему. Ветер обрывает яблоки, бросает на кирпичную дорожку, рвет пленку на парнике у соседей. Объявили штормовое предупреждение, но дождя нет как нет. Все лето без дождя, сгорели папоротники, даже малина сгорела. Горелово. Воспоминания о лете сбиваются в кучу, как темные облака на небе, и не желают проливаться. В какую-то из ночей мы разыскивали в светлом северном небе Пояс Ориона и не нашли. Утром ездили на велосипедах на торфяные озера, купались в трех подряд, искали сыроежки в подлеске. Сидели в беседке за бесконечным "Шардоне", и плети девичьего винограда качались перед носом. Приезжали гости, цвели георгины – как у всех летом. Мелькают отдельные картинки, яркие, милые, но без подробностей, и дни перепутались. Развернутые планы так и остались планами до следующего коротенького лета. Мне не хватило времени даже на то, чтобы прополоть палисадник. Зимой стану удивляться, разглядывая фотографии, – как много было событий, как много свободного времени, почему, почему ничего не вышло, даже в Красное Село не выбралась.

Алик на пронизанной солнцем веранде говорил о жене, эмигрировавшей в Канаду, он помнил только хорошее, например как они ездили в Крым и бродили по полям, заросшим лавандой, или первый раз ночевали в свеженьком сарайчике на даче, еще без окон, с крышей покрытой наполовину. Память разумно избирательна, ведь жизнь иногда длинна, особенно летним вечером, что тянется всю ночь. Мы сидели за деревянным самодельным столиком до утра, гулять в Горелове особенно негде. Обычное садоводство, слева железная дорога, справа шоссе. Гулять только на велосипеде, но по жаре не хочется. Вспомнилась жара, разомлевшие серые вороны с открытыми клювами, поникшие листья, пересохшие пруды. Если задержаться на отдельно взятой картинке, подробности выплывают.

Алик говорил:

– Подумаешь, дни перепутались. Это что! Я тебе расскажу, как улицы перепутываются. А дни можно разобрать потом, зимой, когда под снегом все делается меньше.

Алик поэт, один из лучших в городе, но вопреки распространенному мнению о поэтах никогда ничего не выдумывает. Приключения находят его сами, наверное, они с вечера занимают очередь у подъезда и ссорятся, кто раньше пришел, и дерутся, а потому Алику выпадает порой по два, по три приключения сразу. Алик их не описывает, потому и льнут к нему приключения.

– Разговорился я тут с одним…

"Тут" может быть местом действия – в Доме творчества, в жилконторе – или временем действия – вчера, пятнадцать лет назад, но ни в коем случае не вводным словом, их Алик не употребляет.

– …вечером, – все-таки время, молчу, молчу, вот, малину ем. – И он мне понравился. Я ему тоже приглянулся, потому что он тотчас позвал меня в гости к знакомым, ребята праздновали событие. События не помню, жара на улице, как сегодня, но в городе тяжелее: асфальт спекается, пылища. Мы купили недорогого вина, закуски по минимуму, зеленых яблок на десерт и отправились. Дверь в квартиру не заперта, девочки суетятся вокруг стола, туда-сюда пустые тарелки переставляют, магнитофон гремит, как два оркестра, стульев не хватает. Выпили, съели по куску колбасы, перекурили на балконе, еще выпили. Я начинаю понемногу различать участников, и одна из девочек кажется мне странно знакомой. Чем дальше, чем больше выпиваю, тем тверже убеждаюсь, что видел ее раньше, а может, и говорил с нею. Тихонько интересуюсь у того, кто меня пригласил, что за девочка, как зовут, где учится-работает. Тот немало удивляется, поясняет, что это хозяйка квартиры и как раз ее событие мы и празднуем. Имя мне не знакомо, имя, как на грех, редкое, Варей ее звали, такое имя я бы не пропустил. Фигурка у нее была точеная и в меру пышная, где надо, волосы же рыжеватые, до пояса и пышные уж без меры. Нижние веки слегка припухшие, отчего лицо со светлыми же глазами кажется средневековым. У Симонетты Веспуччи, любимой модели Боттичелли, которую мы знаем по Венере и Весне, такие глаза.

Начинаю осторожно перемещаться, чтобы оказаться за столом с нею рядом, постоянного-то места ни у кого нет. Ребята часто встают, курят, танцуют, но я, увы, вовсе не танцор. Садятся, куда придется, народу много, тарелки-стаканы перемешались. Нахожу, что нехитрый маневр не остался незамеченным, и моя Симонетта сама подбирается поближе. "Варя, – говорю, не снижая голоса, музыка все заглушает, – мы так и не познакомились". Сам побаиваюсь, настолько знакомо ее лицо, вдруг, ошибаюсь, вдруг все-таки забыл предыдущие встречи. "Почему же? – возражает она, и сердце мое падает в смущении и растерянности, она-то меня не забыла. – Вас зовут Алик, и вы поэт". Нет, мы не знакомы, ей хватило моего имени и, надеюсь, непривычного занятия, чтобы решить, что знает обо мне достаточно, – святая простота. "Почитаете стихи?" – так просто она попросила, что отказаться я не захотел. Взялся читать Самойлова, ну не себя же, в самом деле, читать. Слушает Варя чудо как хорошо и глядит своими длинными глазами, не отрываясь, словно я бог весть какой красавец. Поблескивают ее влажные губы, поблескивают загорелые колени из-под короткой джинсовой юбки. Народ рассредоточился по углам, разбрелся на кухню, в коридор, частью ушел. За столом нас осталось человек шесть, но читал я только для нее. Читаю и понимаю, что все уже произошло. Мы с Варей, едва знакомые, отныне принадлежим друг другу, ни я, ни она не в силах изменить судьбы, да и в мыслях у нас нет отворачиваться от нее. Как же я был благодарен судьбе в ту минуту. Знал, что к утру гости разбредутся, мы останемся вдвоем, успеем убрать со стола, подмести полы и прожить долгую жизнь, то счастливую, то не слишком, помниться-то все равно будет лишь хорошее. Я опьянел, хоть пил немного, на секунду стало страшно от предопределенности: кто там, наверху или где еще, решает за нас? Захотелось, чтобы все быстрее закончилось, имею в виду вечеринку, а не нашу с Варей жизнь. Надо бы сбегать еще за вином, гости выпьют и уйдут, не то подремлют до открытия метро. Надо выключить их, иначе когда же и поговорить с Варей. Мне уж было не дождаться утра. Теперь я догадался, почему ее лицо показалось таким знакомым, с первой минуты я почувствовал предначертание. Я не знал, что она любит и что не терпит, не видел, как она причесывается, сосредоточенно вглядываясь в зеркало, еще не слышал, как напевает, моя посуду. Но знал главное: эта женщина – моя на все зимы, весны, дни, ночи и города, на праздники и будни. Об этом с ней не нужно было говорить, но выяснить милые подробности быта, выведать привычки, выслушать, как жила до нашей встречи, – да столько всего накопилось за годы без нее.