Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

В тот сумасшедший и насыщенный год, когда умер Веня, Луиза собиралась отдать Сережу в Суворовское училище, но требовалось подождать еще пару лет. Она не справлялась с сыном и решила, что в военном училище добьются того, чего не смогла она. Сын вернется к ней воспитанным и любящим. Сережа ревновал мать до ненависти. Если бы отец не был крупным начальником, у них бы не было телефона, и мама не смогла бы сейчас часами болтать с этим своим козлом. Почему-то Сережины мечты не простирались на невозможное, допустим – если бы отец не умер. Отцу позволялось все, это было справедливо. Он слишком много умел и успевал. Он, Вениамин, был чересчур удачлив, богат и счастлив для унылых семидесятых.

Когда одним прекрасным жарким летом он отправился в Сочи вместе с сыном и любовницей, у Сережи не возникло и тени сомнения в правильности происходящего. Вокруг Вениамина все делались счастливы, пусть отсветом его собственного счастья. Попутчики в поезде, проигравшие отцу в преферанс чуть не двадцать пять рублей, смотрели Вене в рот с обожанием и пили его коньяк, заедая, естественно, бутербродами с заветренной икрой, которые буфетчица самолично приносила к ним в купе. Бригадир поезда, попросту начальник над проводниками, заглядывал в своей красивой форме с золотыми галунами поболтать и справиться, не нужно ли чего, шутливо отдавал честь маленькому Сереже и Вениной подруге. Носильщики на перроне оспаривали друг у друга право везти единственный кожаный чемодан, выигравший укладывал чемодан на тележку, сажал туда же Сережу, уже большого для подобных забав, но не чувствующего себя неловко даже на тележке в присутствии хохочущего отца. Веня брал на руки подругу, кричал носильщику в спину: "Эй, дорогой, а это кто понесет?" – и все смеялись и были счастливы, и Сереже происходящее не казалось чем-то обидным, ущемляющим права Луизы, оставшейся дома мамы, ведь бедняжка так плохо умела радоваться. Впереди сиял чудесный август, море и катер, горы фруктов, поставляемых неведомыми добрыми духами прямо в их номер, смешная маленькая подруга отца, любящая мороженое, как Сережа, и точно так же не любящая всякие местные, обжигающие рот соленья. И за весь месяц не выпало ни одного дождя, разве что ночью, когда Сережа спал, а отец и его подруга обнимались в соседнем номере, сообщающемся с их номером через внутреннюю дверь. Администраторша сказала им на прощанье, соорудив на жабьем личике подобие улыбки и даже похорошев, когда Веня поцеловал ей ручку, словно перетянутую леской в запястье: "Так на будущее лето только к нам, Вениамин Львович, только к нам, а не то обида насмерть, мы люди восточные, горячие".

Но будущего лета не стало, Веня вышел утром на кухню, Луиза молчала, по обыкновению последних лет. Как она допрашивала Сережу после поездки! То умоляла сказать правду, кто с ними, с ним и папой, жил в гостинице, то пыталась запутать вопросами, как любят делать взрослые. Сережа лгал легко и изобретательно, это была дань отцу, крохотная дань, совсем не стоящая его, Вениаминова сияния, и от стыда за незначительность подношения ничего не говорил отцу о допросах матери и своей лжи. Так вот, отец вышел утром на кухню, мать глухо молчала, неприязненно расставляя тарелки для завтрака. Отец схватился за дверной косяк, между кухней и прихожей, захрипел как-то странно, не так, как во время игры с Сережей, совсем маленьким, но Сережа помнил все, что касалось отца. Захрипел и стал приваливаться к косяку, сползать на пол, происходило это медленно-медленно, так медленно, что Луиза успела схватить в охапку Сережину куртку, Сережу, ботинки, вытолкать все это на лестницу, сказать: "Ступай к Вере Васильевне, пусть срочно идет к нам, а сам быстрей в школу". Луиза говорила спокойно, Сережа ничего не успел понять. Вера Васильевна, соседка с нижнего этажа, однако, заквохтала, заколготилась, что там еще можно проделать в народном духе? Сережу тем не менее обсмотрела: правильно ли завязал шнурки, застегнул ли куртку, как будто он маленький, противно, ей-богу. И понеслась, всплескивая локоточками, наверх, в их квартиру с незапертой дверью. А Сережа пошел в школу, что оставалось делать, он же не знал. И вечером отца уже не было. Вообще не было. А через полгода не стало Луизы, в том смысле, что прежней мамы Луизы не стало, появилась совсем другая женщина.

В то время Сережа чуть не поверил в Снежную королеву с ее льдинками. Добрые сердца не выдерживали, останавливались от холода, как у отца, а злые – ничего, работали. Человек только менялся. Как мама. Был бы Сережа девчонкой, точно бы поверил. Но кто в здравом уме захочет быть похожим на девочку? Оставалось не верить ни во что и никому, ревновать, мстить и воспитывать. А мать воспитанию не поддавалась, чем дальше, тем хуже все складывалось. Пока, к счастью, этот козел, ее друг, не пропал. Какое-то время они жили хорошо, и Сережа полюбил мать даже больше, чем раньше, ведь ему приходилось любить ее и за отца тоже. Но появился новый друг, пусть не такой козел, но все же. Потом перерыв, потом снова новый друг, случалось, новый появлялся без перерыва. Так продолжалось до тех пор, пока Сережа не вырос, узнав о ревности все. Это он так думал, что узнал о ревности все. И надеялся, что сумеет построить свою жизнь без нее. С подобными мыслями он и женился в двадцать два года на сокурснице. Луиза разменяла шикарную трехкомнатную квартиру, и молодые зажили отдельно.

Но ничего этого Зоя не знала. Она сидела и сидела перед монитором, пока рабочий телефон не выдал учащенную междугороднюю трель, и трубка не ошпарила ее Сережиным голосом, шепчущим ласковые бесстыдные глупости. Зоя краснела, повторяла: "Сережа, там же телефонистки, Сережа, перестань, Сережа, когда ты приедешь, в какой день?" – но тут трубка зашипела, и чужой голос зачастил: "Тюмень, Тюмень, повесьте трубочку, вызывает Даллас". Но у Зои уже набралось достаточно сил, чтобы забыть и красно-коричневый косметический карандаш, и несъеденные Сережей обеды, и прочие разнообразные неприятности.

* * *

Сергей повесил трубку и подошел к окну, оттягивая тот момент, когда придется ложиться и очередной раз переживать свою смерть. Как назло, спать хотелось ужасно, видимо, из-за обильного снегопада. В этом городе снег покрывал дома целиком, заносил улицы и площадь, скатываясь с единственного памятника вертолету как раз напротив гостиницы. Блестевшая под луной неуклюжая механическая стрекоза выглядела жутковато на фоне вздымавшегося волнами-сугробами снежного моря, а постель с двумя тощими одеялами казалась необычайно уютной. Сергей оставил ночник включенным и укрылся с головой. На этот раз, уснув в маленькой холодной гостинице, он оказался на том же месте, что и в предыдущем сне – в кровати под пологом. В комнате царила легкая прохладная тишина, подслащенная запахом ванили. Подноса с фруктами и напитками на постели не оказалось, и Сергей решил, что ему приснились в том сне фрукты, кувшины, красавица. Сел, потянулся отвести кисейный полог, но что-то робко кольнуло его в бок – маленький красно-коричневый карандашик, что-то они им подкрашивают, губы там, или щеки, Сергей точно не знал. Кисея сама собой скользнула в сторону, открывая прелестное лицо с высокими нежными скулами. Блестящие черные змейки кос сегодня оказались сколотыми на затылке так, что видны были маленькие мочки ушей с гладкими ободками сережек, по два в каждом ушке, одно над другим. Гранатовый влажный рот дрогнул напоминанием о незавершенном сне, и вот на плечах чужие нежные и душистые пальцы. Женщина, немыслимо юная, склонилась над ним и занялась сладким необременительным трудом, без единого звука, без стона, лишь многослойные радужные шелковые покровы быстро прошелестели под ее руками, когда, в самом начале, она поспешно освобождала невыносимое сияющее тело свое. Но на смену блаженству пришла тревога, помешав Сергею пройти за безымянной возлюбленной в узкие врата радости и золотого временного безумия, тревога плеснула жаром под грудь, слева. Он проснулся, держась за сердце, с привычным страхом смерти, с картинкой, услужливо навязанной памятью: утро, Луиза расставляет тарелки, а отец уже подошел, уже схватился за дверной косяк между кухней и прихожей.

* * *

К возвращению Сергея из командировки Зоина ревность утихла, а боги глухо молчали. Зоя подробно представляла себе, как он войдет, с нерастаявшими снежинками на воротнике куртки, а она кинется к нему, обнимет, зашепчет, о чем только не передумала за это время, и все разъяснится. И она наконец расскажет об Андрее, о своем незадавшемся замужестве. Они вместе придумают, как ей оформить развод. Ведь с тех пор как Андрей уехал "погостить" к родственникам в Канаду, от него пришло всего одно письмо с обещанием вызвать Зою, едва устроится на месте. И вот уже пять лет у нее нет других известий. Нормальная женщина давно бы все выяснила, развелась и жила в свое удовольствие. Нормальная женщина, но не Зоя. Думать так было приятно, приятно считать себя беспомощной, уязвимой, слегка не от мира сего. Другие пусть ругаются в магазинах и ходят по посольствам, другие.

В который раз все получилось совсем не так, как представлялось. Вместо снега на улице надоевшая изморось, окна плачут мелкими частыми слезами. Даже обняться на пороге не удалось, потому что руки у Сергея оказались заняты цветами и тортом. Пока Зоя на кухне ставила цветы в воду, пока развязывала коробку с тортом, он самостоятельно прошел в комнату и сел на диван. Как обнимать сидящего человека? И ужин в духовке остывает. Поели быстро, но с посудой провозились, зачем было раскладывать закуски, только тарелки пачкать. А время уходило, и слова, которые Зоя заготовила, представлялись сейчас нелепыми, неподходящими. Сколько таких слов он слышал за свою жизнь, все женщины говорят одно и то же, тем более после разлуки: как скучала сама, скучал ли он, как тянулись дни, с какими желаниями засыпала и просыпалась. Все это говорят, и чувства у всех, как матрешки, совершенно одинаковые, разве что по величине различаются. Простая мысль, что чувства могут быть разными и лишь слова одинаковыми, потому что слов меньше, Зою не посещала. Зато страх, что Сергей зевает от скуки, что ему с ней тягостно, расцветал кровожадным цветком. И то, что вот уже второй раз они будут ночевать вместе, не доставило ожидаемой радости.

Позже они по привычной схеме легли в постель, и Зое показалось, что любимый ласкает ее механически, а некоторые жесты отработаны до автоматизма. Сколько женщин помнят эти жесты? Когда и кого в последний раз он точно так же целовал в шею, в глаза? Горячее похрапывающее тело рядом (Сергей заснул тотчас, это у него что, тоже привычка?) начало раздражать, какое там умиление. Зоя заснула с трудом и проснулась совершенно больная. Однако встала первая, приготовила завтрак, а когда Сергей мылся в душе, едва не прозевала совет богов проверить карманы его пиджака. Мужчины носят в карманах массу интересного, не меньше, чем женщины в сумочках. Если повезет, можно обнаружить паспорт, по крайней мере, один вопрос был бы решен. Хотя при обмене паспорта могут и не поставить штамп о регистрации брака.

Боги обманули. В карманах не оказалось ничего, кроме носового платка и мелких денег. Тоже подозрительно, а где же он носит ключи от квартиры? Но куртку проверить не успела, услышала, как Сергей выключил душ, попутно уронив что-то с полочки под зеркалом. Лишь закрыв за ним дверь, рухнула обратно в постель, измерила температуру и позвонила на работу предупредить, что заболела всерьез.

Солнце умирало и показывалось все реже. Декабрь никак не мог перешагнуть границу самых долгих ночей, изматывая себя и город неуместными дождями, приготовляя пространство для простуды и гриппа. Темнота, особенно заметная в отсутствие снега, наваливалась среди дня, размазывала вокруг себя все, что могла, и вмешивалась в отношения, стараясь уничтожить все, впадая в бешенство от неуязвимости равнодушия. Темнота как будто знала, что ничто из однажды возникшего не исчезает, и не могла с этим смириться. Как бы люди ни стремились поссориться и расстаться сами по себе, без ее вмешательства, отношения не исчезают, они длятся в пространстве после разлуки и после смерти, изменяясь, обращаясь в прямо противоположные, умаляясь, заслоняясь другими, продолжая вечный спор, потому что согласие – это тождество, а даже один человек не бывает тождествен сам себе в зависимости от настроения, погоды или дня недели.

* * *

По дороге на работу Сергей с некоторой печалью отметил, что маршрут от Зоиной квартиры до Петергофа уже становится для него привычным. Не надо задумываться, куда свернуть в метро на переходе станции "Технологическая", а идти и идти в толпе полусонных, но уже рассерженных пассажиров, пока не вынесет тебя наверх на Балтийском вокзале, а там снова толпа к электричке, и так до второго вагона, который без компрессора и меньше гремит, сесть на третью справа скамейку по ходу поезда и дремать, пока не объявят Старый Петергоф. Еще Сергей вяло думал о Зоиной манере никогда не высказываться прямо, так что приходилось угадывать, а что же она на самом деле хочет сказать, и что, несмотря на эту досадную манеру, ему с ней хорошо и, наверное, это и есть счастье, а разглядеть его мешает пасмурная погода и бесснежная зима.

Мальчик, идущий по проходу между скамейками, нечаянно толкнул Сергея, отвлек. Мальчик в мятых брючках, рваной нечистой куртке, собирающий бутылки по вагону в половине седьмого утра, вызывал раздражение и жалость пассажиров одновременно. Он деловито заглядывал под сиденья, не обращая внимания на людей, а лишь на бутылки, и если видел мужчину, пьющего пиво, останавливался чуть позади, чтобы не сердить, не провоцировать на задержку в освобождении желанной тары, беззастенчиво толкая остальных, не имеющих для него самостоятельной ценности людей. Шапки у ребенка не было, и короткие, неровно остриженные волосы делали и без того тонкую шею совсем беззащитной. Дойдя до начала вагона, он повернул обратно, Сергею показалось, что мальчик так и живет в электричке, бесконечно перемещаясь взад-вперед. Лицо мальчика не удерживалось в памяти, как бы не прочитывалось, и, выйдя на перрон, Сергей мгновенно забыл о нем.

Рабочий день прошел быстро в рассказах о забавных американцах, попершихся в Тюмень бурить скважины. Сослуживцы засыпали Сергея вопросами о "перспективах дальнейшего сотрудничества", мифической северной надбавке, оленях – какие олени в Тюмени? – и прочими глупостями. В перерыве между вопросами и чаепитием Сергей позвонил Зое и договорился на завтра, а сегодня он хотел передохнуть от любого общения. Разумеется, об утреннем мальчике он не вспоминал, пока не вышел из метро на площади Восстания, направляясь к улице Некрасова по свежевымощенному тротуару. Мальчик шел перед ним. Когда он появился, Сергей не заметил. Конечно, это был другой мальчик, просто тоже плохо и бедно одетый, с такими же коротко и неровно остриженными волосами. Но двигался он точно как тот, первый, как будто всегда жил здесь на темной улице и вечно шел от метро к углу Восстания и Некрасова, привычно волоча тяжелую для него сумку, явно с пустыми бутылками, и не смотря по сторонам на соблазнительные витрины. Сергей прибавил шагу, норовя заглянуть мальчику в лицо, но как ни торопился, догнать маленького сборщика бутылок не удавалось. Расстояние между ними оставалось волшебно неизменным. Нужно идти за ним, и все. Не иначе как малыш послан в качестве проводника, а тот, в электричке, был первым предупреждением. Потому и толкнул Сергея, ведь остальных пассажиров он огибал с поразительной ловкостью. Проводник или посланец обернулся, проверяя, следуют ли за ним, уличный фонарь неожиданно мигнул, так что лицо ребенка осталось неразличимым в темноте. Сергей миновал уже свой поворот, не заметил этого, но мальчик нырнул в подворотню, и Сергей опомнился. Посмеявшись над собственными фантазиями, правда, с некоторым суеверным страхом, он повернул назад, разглядывая встречные окна, прошел один двор-колодец, другой и перед самой своей парадной поднял голову, задержался, силясь разглядеть, что происходит в освещенном окне почти напротив его окон.

Разглядел – и тотчас со всех ног кинулся к себе, к своему окну, не зажигая света, чтобы лучше видеть то чужое, освещенное; дернул занавеску, обрывая кольца на карнизе – поздно, напротив глухая темнота, без единого пятна света, того оранжевого "абажурного" света, который он помнил еще из детства и который только что мягко обрисовывал головку с черными блестящими косами-змейками, сколотыми на затылке. Он разглядел даже серьги, блестевшие одна над другой, по две в каждой мочке, как в последнем сне, или показалось? Побрел к выключателю, наступил на что-то шуршащее, и лампа выхватила из темноты на полу лоскут радужного переливающегося шелка, поясок, оторванный в спешке от легкого многослойного наряда. Он помнил этот шелк, сминаемый нежными пальцами в стремительном порыве освободиться, разоблачить сияющее смуглое тело. И полог мягко вздувался над постелью и опадал, выдыхая. Сергей сел рядом с воплотившимся сном прямо на пол и не думал ни о чем, пока не зазвонил телефон.

* * *

Зоя ни разу не звонила Сергею домой, хотя номер своего телефона он дал ей еще в самом начале. Подсознательно она боялась узнать непоправимое, что-то такое, после чего ее подозрения превратятся в уверенность. С одной стороны, хотелось определенности, но, с другой, она боялась, что определенность уничтожит все. Днем ей звонила Маринка, предлагала зайти, купить продуктов и лекарств, разохалась, услышав простуженный голос подруги. Зоя отказалась, надеясь, что зайдет Сергей, и не желая, чтобы они с Мариной столкнулись после незадавшегося знакомства. Марина догадалась о причине отказа, на этом ее тактичность дала сбой: "Ты можешь его долго прождать, моя дорогая", – и как дважды два объяснила, что никакая, самая беззаветная привязанность и хорошее отношение к человеку не дают нам особых прав на него.

Провалявшись в постели с высокой температурой целый день, Зоя решила, что если привязанность и не дает ей права на ответную привязанность с его стороны, то уж плохое самочувствие чего-то стоит. Когда ближе к вечеру она поняла, что Сергей не появится и не позвонит, хотя телефон стоял так близко, на стуле рядом с постелью, она решилась. И боги горячо поддержали ее.

Сергей повел себя довольно странно, отвечал односложно и не стремился сам поддерживать разговор. У Зои создалось впечатление, что с ним в комнате находится кто-то еще, поэтому он не может говорить свободно. О том, что заболела, Зоя решила не сообщать, сам догадается по голосу. Если захочет. Сергей не догадался. Ему было не до нее, уж это-то Зоя поняла. На просьбу заехать сейчас – не сдержалась все-таки – уклончиво отвечал, что уже поздно, лучше завтра, после работы заедет или встретит ее у выхода из метро. Боги давно нашептывали реплику, Зоя прислушалась и повторила: "Не смею больше задерживать. Боюсь, что твоей жене придется второй раз подогревать ужин", – и повесила трубку. Невозможность высказать все, что хотелось, рассказать свою злость душила ее и проступала испариной. Почему именно с ней так несправедливо поступают, почему так не везет с самого начала; она никогда не жила, как хотелось, не говоря о том, что не жила, как того заслуживала. Но боги не торопились объяснять ей, что это всего лишь жажда подлинной и несбыточной жизни, свойственная всем людям без исключения, а счастье или несчастье здесь ни при чем.

* * *

Глупая и беспомощная Зоина реплика чудесным образом вернула Сергея в реальность. Но перезванивать он не стал, полагая, что надо дать человеку возможность пережить свою злость в одиночку, подумать и успокоиться. И до этого знал, что Зоя ревнует, а виной тому его нежелание рассказывать о себе, но не предполагал, как далеко она забрела. Моментально вспомнилась мать, ее некрасивые романы, собственная Сережина большая обида, отказывающаяся принимать дурную действительность. Детская ревность проявляется легко: теряются дневники, новый портфель и мелкие безделушки с туалетного столика матери, бьются любимые материны чашки и тарелки, любимые ее кактусы заливаются горячим бульоном или чернилами, в конце концов, роняется на пол, а для верности со шкафа, телефон, по которому она разговаривает с дядей Леней. Ревность сопровождала Сережу, как верная собака. С ней он окончил школу, с ней же поступил в институт. В тот год, когда он женился и дал себе слово никогда больше не испытывать ничего похожего и не давать поводов другим, а имелась в виду его молоденькая жена, Сергей жил довольно странно. Он был счастлив, и было очень некогда: зачеты, сессии, первые столкновения с бытом, новая жизнь, бессонные ночи, заполненные разговорами и любовью, куча друзей. И в то же время отсутствие привычного, то есть ревности, тревожило не то чтобы создавало дискомфорт, но… Допустим, ходишь в школу с портфелем изо дня в день, потом в институт с "дипломатом" и тубусом. Пальцы, ладонь привыкают удерживать за продолговатую ручку рвущуюся к земле небольшую силу, килограмма на три. А пойдешь на преддипломную практику "пустой" – не хватает трех килограммов, в казенном коридоре учреждения некуда деть руки, и вид несолидный. Так и начинаешь таскать старенький "дипломат" без всякой надобности.

После четвертого курса, когда на военные сборы отправили всех студентов Сережиного курса, а студентки маялись в прекрасном безделье, он "отпустил" жену на юг с подругой и даже насобирал им денег на поездку. Знание языка уже тогда выручало Сергея, при желании можно было подхалтурить не совсем законным образом, и не дай бог мать узнала бы об этом, о его, как тогда говорили "контактах с иностранцами". Сама-то Луиза получала за частные уроки по пять рублей в час и считала себя женщиной обеспеченной, что так и выглядело, но сколько времени она на это тратила! А Сергей за один вечер, устроив каким-нибудь фирмачам экскурсию по барам, мог получить полтинник, да еще и сам погулять.

Так вот, отправил он жену на юг с некоторой гордостью, хоть друзья и говорили, что совершает глупость, но Сергей знал, в отличие от других, как опасна ревность, знал, что надо доверять близкому человеку, а если не жена, то кто ж тогда близкий? И на этом юге, в распроклятом Дагомысе, обе – и жена, и ее подруга – завели романы. Но роман у подруги кончился, не снеся неласкового городского климата, а жена оказалась покрепче. Засунув руки в карманы тесных джинсиков, она покачивалась с пятки на носок и торопливо говорила, что они разные люди, поэтому у них и в постели не получается. Последнее оказалось для Сережи мучительной новостью. Жена стояла на пороге кухни, почти так же, как когда-то отец. Сережа со страхом подумал, что сейчас она схватится за косяк и все повторится. Но ничего не случилось, жена не умерла, а напротив, очень бодро поскакала в комнату паковать чемодан, русый хвостик на ее затылке самостоятельно вертелся влево вправо от возбуждения. "Я все понимаю, – говорила жена, прикладывая к себе розовую кофточку и решительно убирая ее обратно в шкаф, – ты, конечно, не сможешь меня сразу забыть. Если тебе от этого легче, мы можем пока не разводиться официально, во всяком случае я не буду забирать все вещи. Хотя бы летние, лето-то, считай, уже кончилось".

Этого Сережа не вынес, вывернул содержимое шкафа, затем пришел черед левой, жениной половины письменного стола, о халате в ванной он, разумеется, не вспомнил, но куча и так получилась большая. Под протестующие возгласы жены: "Ты не можешь так со мной поступить! Порядочные мужчины так себя не ведут!" он перетаскал вещи к дверям и дальше, за порог, сваливая их на площадку прямо так, без тары, конспекты вперемешку с колготками; и вещи "нетто" потянули не меньше, чем жена, аккуратно перехваченная сзади за локти и помещенная поверх всего нажитого добра. После чего Сергей отключил звонок, закрылся в ванной и не меньше часа стоял под душем, размывая злость до растерянности. Еще через два часа за дверью не оказалось ровным счетом ничего, а Сергей побежал к школьному приятелю – договариваться, как половчей избить соперника. Он избил его на пустыре за школой, а приятель наблюдал из-за кустов, на всякий случай. Но это ничего не изменило. Через полгода жена пришла в суд – разводиться, с тех пор они не виделись.

Не то чтобы Сергей перестал доверять женщинам, но решил, что пока с него достаточно ревности. От последующих подруг, как правило, миниатюрных блондинок, он ничего не ждал и не требовал, да и как можно ожидать серьезных крупных чувств, той же ответственности, от столь маленьких тел, крохотных ручек, едва намеченных грудок. С Зоей он познакомился в библиотеке – классический вариант, – куда зашел не по читательской нужде, а в гости к очередной своей пассии. Соскучившись ждать у стойки, когда же наконец выйдет, отпросившись у заведующей, не то Оля, не то Ляля, и пребывая в игривом настроении предвкушения свидания, Сергей обратился к подошедшей девушке. Она не сняла вязаной шапочки, надвинутой до бровей, цвет волос угадать не удалось, брови оказались среднего цвета.

– Что же нынешние девушки берут в библиотеке, если не секрет? – поражая оригинальностью, Сергей начал необязательный разговор. Девушка покосилась и, не ответив, выложила на стойку латинско-русский словарь. – Вы что, его почитать брали? – не унимался неоплейбой.

– Нет, картинки посмотреть, – не выдержала высокообразованная незнакомка.

– Так там же нет картинок, – удивился Сергей с хорошей долей непосредственности.

– Вот потому и сдаю, – девушка как бы давала понять, что ставит точку в разговоре, но слишком поспешила отойти от стойки, слишком нервно переступила сапожками. Сергей двинулся следом, забыв о Ляле, удивленно наблюдающей его уходящую спину. "Сережа, ты куда?" – "Потом, потом". "Потом" для Ляли не наступило.

Зоя отличалась от предыдущих подруг Сережи не только цветом волос. Ему не было с ней спокойно и уютно, скорее тревожно, но тревога эта странным образом служила для Сергея гарантией надежности. Не размышляя попусту, в чем именно он мог бы положиться на Зою, Сергей доверял ей просто так, хотя и чувствовал, что Зоя не все рассказывает о себе. Но тут они играли на равных: многолетняя привычка не сообщать подругам ничего лишнего, не приводить их к себе домой, предоставлять самим отыскивать возможное место для встреч и не оставаться на ночь продолжала действовать. Иногда Сергею и хотелось бы рассказать о матери, о своей незадавшейся женитьбе, но Зоя не спрашивала, а первому начинать не стоило. Случалось ему уходить без объяснений, если была срочная работа или внезапно портилось настроение, но далеко не сразу Сергей заметил, что Зоя расстраивается в таких случаях, ведь она по-прежнему не предъявляла претензий, что даже немного его обижало. Примерно в это же время его стали преследовать сны о пустыне. Но связать между собой сны и обиды Зои не приходило в голову. Он же дал ей номер своего домашнего телефона, что крайне редко позволял себе прежде, оберегая дом, на всякий случай, от женщин вообще. Хватало изматывающих звонков от матери и тетки, кинувшихся любить его со всей силой изношенных сердец.

Но сейчас, сидя на полу рядом с телефоном, Сергей ни о чем таком не вспоминал. Узнать, существовал ли кусочек шелка на самом деле или только в его воображении, представлялось гораздо более важным. Ведь только что, перед тем как позвонила Зоя, он держал в руках скользкий лоскуток. Мертвые окна напротив не говорили ни о чем. Казалось, что там никто не живет. Как Сергей ни старался, так и не мог вспомнить, видел ли прежде кого-нибудь в этих окнах, да разве обращаешь внимание на своих дальних соседей. На ближних и то лишь в том случае, если чем-то нам досадят – или мы им. Ясная мысль вспыхнула как лампочка. Можно передвинуть кровать таким образом, чтобы видеть окна напротив, и тогда, если устроиться с книжкой в кровати на целый вечер, он заметит, когда там загорится свет, даже не наблюдая специально.

Паркет скрипел отчаянно, кровать – жалобно, соседи забарабанили по батарее через пару минут, слышимость у нас хорошая во всех домах, ну так что ж теперь, кровати не двигать, что ли? Сергей завалился с пледом и книгой, даже не выровняв ножки кровати параллельно батарее – временная перестановка, на одну ночь, узнает, что хочет, и вернет все на место. Не спать же всю жизнь у окна. Внизу во дворе припарковалась машина, тихо, без визга тормозов и чиханья мотора. Наверняка иномарка. Может быть, это она приехала? Сергею так лихорадочно захотелось, чтобы окна зажглись, что, когда это произошло, он воспринял событие, как должное. Через два стекла, свое и чужое, обстановка незнакомой комнаты различалась с трудом, но ту, которую надеялся и боялся увидеть, он увидел. Она стояла у окна, спиной к нему, тем не менее Сергей узнал ее тотчас. Она раздевалась. Медленно, словно проделывала это специально для невидимого зрителя, избавилась от одежды, медленно подняла руки, завела за голову, вытащила гребень, удерживающий скользкие косы-змейки на затылке, обвилась ими по пояс и медленно, как бы с трудом, обернулась.

Он заснул, как оглушенный ударом, под пледом, не раздеваясь. Там, во сне, он получил от безымянной возлюбленной все и более того, отваживаясь на такие объятия и сплетения тел, о которых и не подозревал, и нежная одержимость не отпускала их до утра. В какой-то момент она решила заколоть волосы, чтобы не мешали ласкам, но не нашла гребня. Они поискали некоторое время в кровати, сползли на пол. Но быстро отвлеклись и забыли о пропаже. Сергей почувствовал, что еще немного, и он станет таким легким, что не удержится на коврах и растворится или умрет от блаженства, но она выскользнула из рук, исчезла за пологом, как обычно, оставив по себе легкий запах ванили. Сергей проснулся и с досадой вспомнил, что Зоя вроде бы болеет. Значит, вечером надо ехать. Об окнах напротив и своем сне в момент пробуждения он забыл, но ехать к больной Зое не хотелось.

* * *

Зоя лежала измученная и старалась двигаться как можно меньше. Поначалу вести рукой или ногой по простыне казалось приятно, потому что простыня холоднее, но движение быстро утомляло и суставы болели. С утра она придумала новую забаву и предавалась ей вот уж несколько часов. Зоя думала. Нет, не о Сергее, не об их отношениях и прочее. Она перебирала варианты избавления от Сережиной жены. Лучше всего, конечно, метро. Обрушился же как-то раз козырек у павильона метро "Сенная", почему такой случай не может повториться? Или эскалатор оборваться? Разумеется, его жена оказалась бы среди пострадавших. Хотя нет, не так, Зоя не кровожадна, пусть бы не было других пострадавших. Или вот слышала, что на днях перевернулось маршрутное такси. Ненавистная жена наверняка ездит до метро на маршрутках, такие всегда ездят. Вот-вот, машина перевернется и выскочит на проезжую часть. А там КамАЗ или автобус со школьниками. Но чтобы школьники не погибли ни в коем случае. Или, допустим, мгновенная смертельная болезнь, пусть не мгновенная, но не дольше месяца, а то родственникам тяжело. И больной тяжело. Паралич не надо, это еще хуже, и Сережа такой ранимый. Или подростки вечером нападут с целью ограбления и не рассчитают силу удара, но чтобы тоже быстро. Или, куда проще, машина задавит, но это уже было. Вот, инфаркт – самое то, быстро и гигиенично. И не больно, говорят. Если много и часто об этом думать, можно притянуть событие. На себя, конечно, беду навлечешь, не без того, но ради будущего что значит один грех. А лучше станет всем.