Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Через пару лет, когда Яна уже ходила в ясли, одежду пришлось шить исключительно на заказ. Кира предпочитала свободные трикотажные балахоны темного цвета и брюки на резинке. Единственное, что она покупала в магазине, – шейные платки, их в гардеробе насчитывалось несколько десятков, и меняла Кира платки каждый день, не повторяясь за месяц ни разу. Халаты с пуговицами остались в прошлом, вся домашняя одежда была на веревочках – с запахом. Но спорить и отстаивать свою правоту Кира не перестала. Еще не возникла ситуация, когда она не была бы права по существу.

Сергей приходил повидаться с дочерью, но все реже и реже. Первый год он явно чувствовал себя виноватым, смущался бывшей гражданской жены и с испугом оглядывал ее разрастающиеся формы. Сейчас смотрел как на чужую, без конфузливости, нелюбви или приязни. Настолько забывался, что как-то предложил забрать Яну на выходные к себе домой, где давно проживала новая законная жена. Кира объяснила, что если законной жене пришла охота поиграть с ребеночком, ничто не мешает им завести своего собственного, а Яну и Киру оставить в покое. Сергей сморщился и присел на корточки, чтобы застегнуть дочке сапожки, они собрались на прогулку. А Кира буквально почувствовала, как грудь колыхнулась и опустилась от увеличившейся тяжести. Мама, бесспорно, жалела о несостоявшемся зяте, но об этой жалости Кира могла только догадываться во время коротких свиданий по выходным. Жалость била из мамы резиновыми пульками, отскакивая от Киры совершенно безболезненно.

В один из дней, на эскалаторе, Кира уныло подумала: "Вот так и умрешь в метро среди убогой рекламы!" Обычно она не поддавалась унынию. Хотя все шло не так, как предполагалось. Словно кто-то очертил границы, за которые нельзя. Кира поменяла мебель, сделала хороший ремонт, но на новую квартиру средств не хватало. Могла ездить на такси, даже купить подержанную машину, а вот новую иномарку – нет. Успех и высокие гонорары, ожидаемые и заслуженные, через год уже не казались такими высокими. Жизнь дорожала, доходы не успевали за нею. Потому и ездила упорно в метро, тем более что на такси при нынешних пробках получалось дольше. Крутилась, везде поспевала, хоть и маленький ребенок, и одна, мама – не в счет, подруга Вера не в счет. Варила супы, моталась по редакционным заданиям, убирала квартиру, пока белье крутилось в стиральной машине. Но без конца обнаруживала себя на спускающемся или поднимающемся эскалаторе или в вагоне метро, нависающей над каким-нибудь сидящим мальчишкой с расставленными, как в кресле у гинеколога, коленями. Из-за полноты Кира начала сопеть, и это сопение раздражало ее больше всего, даже больше бесконечного недомыслия окружающих. Нелюбовь коллег и прочих соседей ее не тяготила, нелюбовь – это норма. Зависть – норма. Признак удачи. Она все делает правильно.

Сойдя с эскалатора, Кира чуть-чуть не успела: две молодые, безвкусно одетые девицы блокировали проход у железных раздвигающихся дверей и, когда вагон подошел, конечно, заняли два свободных места. Кира уцепилась за поручень сбоку, недовольно сопя сверху на девиц – студенток или менеджеров-недоучек. Рядом с Кирой у поручня примостилась бабка, некрепко держась на старых ногах. Девицы, разумеется, ноль внимания, места сейчас уступать не принято. Кира уже раскрыла рот, чтобы пристыдить нахалок, но старуха в сизом вытертом долгополом пальто неожиданно толкнула Киру в бок острым костяным локтем. Дыхание перехватило, Кира подумала, а стоит ли вступаться за этих бабок, которые сами норовят занять место под солнцем пожирнее, провоцируют молодых, и вообще, что это такое – пенсионеры цепляются за свои места, а молодым не пристроиться, обычное же явление. Стоило усомниться, как старуха толкнула ее сильнее. Кира, хоть и весила больше центнера, пошатнулась, охнула. Показалось ли, нет ли, но девицы, с полыхнувшей внезапно в накрашенных глазках злобой, вроде привстали, чтобы тоже толкнуть. Кира обернулась и встретилась взглядом с неопрятным подвыпившим мужичком, от которого за версту разило пивом, выпитым час назад. Дешевым пивом из пластиковой бутылки. Мужичок ухмыльнулся и саданул темным кулаком Кире в бок. Она попятилась, наступила на ногу даме средних лет, облаченной в меховое пальто из зверя нечеткой расцветки. В спертом воздухе вагона сгущалась злоба, и она была направлена на Киру. Ну к злобе не привыкать, это даже полезно, но очень скоро та обернулась агрессией. Вот уже мамаша с великовозрастным прыщавым сыном на противоположной стороне приподнялись со своих обитых малиновым велюром сидений, шагнули к Кире. Что происходит? "Неужели нельзя было взять такси и спокойно доехать до дому", – усомнилась Кира. И эта ее мысль послужила сигналом к общей атаке. Дама в меховом пальто лягнула Киру в лодыжку каблуком замшевого сапога, мамаша с сыном, синхронно поднимая колени, ударили ее под зад. Мужичок продолжал бить в правый бок, старуха ввинчивалась локтем в левый. Вокруг Киры образовалась толпа, пассажиры вставали с мест, чтобы принять участие в нелогичном избиении, из другого конца вагона пробирался лось в распахнутой на брюхе кожаной куртке и толстой цепочке, обтягивавшей потную шею, вроде бы даже кричал: "Дайте и я, дайте я!" Кира едва держалась на ногах, уцепившись обеими руками за верхнюю перекладину, как распятая. Она не защищалась: если отпустить руки, опрокинут и затопчут, тогда – все. А люди все толкали, пинали и щипали, насколько позволяла ее дубленка. Высокий бледный юноша вцепился в оголившееся запястье Киры и царапал его обкусанными ногтями, взор его, совершенно бессмысленный, никак не мог сфокусироваться на цели, скользил по бегущей за окном черной стене тоннеля. Ребенок лет семи, укутанный в шубу и перепоясанный шарфом, как ремнем, лез под полу дубленки, норовя укусить Киру за бедро. Его бабушка с крашенными хной волосами приговаривала: "Осторожней, Игорек, сейчас я тебе помогу!" – и пыталась присесть на корточки, но в толпе это не представлялось возможным.

– Сейчас они меня убьют, – поняла Кира. Поезд подошел к следующей станции, двери распахнулись, и Кира в безумном порыве ринулась на платформу, выкатилась, как шар, примяв по дороге и внучка с бабушкой, и худосочного юношу, и девиц с дамой в меховом пальто. Мужик в кожаной куртке ухватил ее за шейный платок и чуть не втянул обратно. Но платочек из тонкого китайского шелка затрещал, порвался, а двери уже закрывались, отрезая мучителей Киры надежными двойными створками, сперва железно-стеклянными, после стальными, крашенными красно-коричневой унылой краской.

Кира сползла на пол, колени дрожали, но, заметив приближающегося дежурного в синей форме, нашла в себе силы встать, одернуть спадающую дубленку, поправить растрепанные волосы, сумка с ключами от дома осталась там, в вагоне, но черт с ней. Дежурный притормозил рядом с Кирой, глянул вопросительно, но она уже справилась, слегка задыхаясь и сопя, осведомилась: "В чем дело?!" – надменно уставилась поверх его глаз на козырек фуражки и повела плечами. Дежурный прошел мимо, как не слышал. А дубленка легко сползла. За время потасовки Кира похудела килограммов на двадцать.

"А я ведь могла остаться там, на полу, вместе с сумкой", – мелькнуло, но не задержалось.

– Глупость какая, – громко сказала Кира. Идущая впереди тетка в замызганной куртке и с тележкой, нагруженной большим клетчатым пластиковым пакетом, испуганно посторонилась, давая дорогу. Но Кира нарочно ступила следом и толкнула тетку в бок. Тут же на несчастную тетку наскочила компания подростков в сине-белых шарфах и принялась перекидывать ее от одного к другому, подтянулись двое бородатых мужчин, еще какие-то люди, народ собирался, толкал, сопел и чавкал. Кира легко выскользнула из толпы, встала на ступеньку эскалатора и, удаляясь, глядела сверху на безобразную свалку.

"Понаехали тут, мешочники", – лениво подумала, тотчас переключилась. Надо позвонить маме, чтобы подвезла ключи. Как разумно носить мобильник на шее, а не в сумке, мало ли что может случиться. Да, именно так.

Дубленка перестала сползать, напротив, натянулась на груди, пуговица отлетела, упала на пол с легким стуком. Кира не стала наклоняться. Купит себе новую дубленку, эта уже обтрепалась.

Аленький цветочек

Женя был противным ребенком, рыхлым, неопрятным, с отвисшей нижней губой и желтоватой кожей. Сильнее же всего он раздражал взрослых вязкой наглостью, вмешиваясь в разговоры, открыто таща со стола лакомые куски и пачкая жирными пальчиками обои. Подростком Женя стал совсем уж отвратительным, а когда окончил школу и поступил в институт, родная мать с трудом выносила его присутствие в доме. Но дома Женя бывал не часто. К тому времени он отлично играл в преферанс и проводил дни и ночи за картами.

Отец Жени, начальник средней руки, но больших связей, улаживал проблемы с неуспеваемостью сына, не входя в серьезные траты, а предоставляя услуги: одному путевку в санаторий, другой дефицитные продукты. В советские времена услуги значили более денег, а денег, вон, Женя выигрывает довольно. Отец присмотрел для трудоустройства сына неплохое местечко, но советские времена кончились, и Женя после института на местечко и родительские хлопоты начихал. Он взялся торговать, по мелочи, как многие, и продолжал играть в карты. Люди, с кем Женя вел дела, также не любили его и дружбы с ним не водили, обременяющих личных обязательств не появилось, должно быть потому Женя быстро пошел в гору и вскоре владел уже сетью торговых точек. Мастерство же его как игрока все росло, Женя теперь искал равного себе. Старые связи отца тускнели, отец перестроиться не успел.

Напрасно забыт писатель позапрошлого века, усатый и чубатый "Ювенал коленкоровых манишек" Иван Панаев, вытесненный из памяти потомков собственной женой, роковой красавицей Авдотьей, подругой известного поэта. За сотню лет до рождения Жени Панаев утверждал, что значительные знакомства и выгодные места в Петербурге приобретаются посредством карт. И тут ни связи отца, ни обвислая нижняя губа не могут помочь или навредить.

Женя нашел равного. Совершенно случайно оказалось, что тот "курирует" всю торговлю в районе, так же случайно выяснилось, что равный, в свою очередь, искал случая вложить деньги во что-нибудь крупное, но с идеями у него было плоховато. У Жени с идеями наблюдался полный порядок. В итоге появилось солидное предприятие, возглавляемое двумя равными партнерами. Когда миновали смутные времена, Жене оставалось совсем чуть-чуть до двери, ведущей к теплу местной администрации и управления. Чуть-чуть, если бы не мешала прежняя дурная репутация его равного партнера и компаньона: силовые методы в бизнесе оказались не в почете, И только тогда, никак не раньше, с партнером стряслось несчастье, внезапное и окончательное, но вполне пристойное, без дешевых перестрелок. Женя поставил на Южном кладбище поражающий воображение памятник, подобрав губу, скорбно возглавил поминальный стол и с легкой грустью думал, что не придется уж ему сидеть с равным за карточным столом. При Женином мастерстве равным быть ничего не стоило, партнер до самой своей нелепой гибели так и не догадался, что Женя играл в поддавки.

В тот период Женя был строен и хорош, насколько позволяли пластическая хирургия и персональный массажист. Жена Эля жила с ним, она сама владела несколькими магазинами и утонченной красотой. Жены Вика и Тамара жили вдвоем, отдельно от Жени, свеженькие, юные и веселые. Иногда Женя не появлялся у них неделями, дела не пускали, но жены блюли себя, в чем им немало помогали шофер и горничная, нанятые Женей. Он не оформлял отношений официально, потому что чувствовал недостаток любви, привычный с детства. Покорные и неревнивые жены, дружившие меж собой, всего лишь исполняли его желания, но не рождали в душе того трепета, как при открытии прикупа в преферансе. Они не любили мужа, как положено, со всей искренностью, что вызывало досаду, но отнюдь не боль.

Отец умер, мать замкнулась в своем вдовстве, тоска ее выражалась в бесконечных поездках из одного края земли прямо в противоположный. По сыну не скучала, звонила редко и формально, без тяги личного общения, тоже не любила сына, одним словом.

Сотрудники не любили Женю по определению, друзей у него не было, а партнеры по картам, бизнесу или бане любили именно что баню и карты, заботясь о бизнесе. Что прислуга не любила – само собой, не успело вырасти поколение прислуги, любящей хозяина.

Никем не любимый, Женя все шире разворачивался, все богател, и никогда бессонными ночами червячок сомнения не грыз его, вопрошая: "Как же ты живешь-то, дружок, вот такой?" – потому что бессонные ночи Женя проводил не один и с полным удовольствием.

На один из праздников, может, на воскресенье, Женя с партнерами заказали сауну и девочек, как положено. Народ отдыхал, отмокая в бассейне, Жене отчего-то сделалось скучно, наверное, закуска подкачала. Он лег на широкий диван в комнате за бассейном, разглядывал пальмы и фикусы в стилизованных кадках, слушал музычку и таскал из ведерка кубики льда, забавляясь тем, как они тают на распаренном теле, легонько обжигая кожу. Вошла девушка, хотя он не звал, присела рядом на корточки. Полненькая, с длинными льняными волосами, тонкими запястьями, такие Жене нравились, но сейчас ему было лень.

– Иди к гостям, – распорядился, но девушка не двинулась, сидела и смотрела прозрачными, словно водой налитыми глазами. – Чего тебе? – немного удивился Женя.

– Бедненький, ты совсем один здесь, – девушка говорила нараспев и казалась трезвой.

– Это я – бедненький? – Женя засмеялся. – Тебя как зовут, жалельщица?

– Вера.

– Давай, Вера, двигай и оставь дядю в покое.

– У тебя неприятности? – Вера и не собиралась уходить, Женя подумал рассердиться, но тоже лень.

– У меня неприятностей не бывает, детка. Ты что, недавно в этом бизнесе, что такие дурацкие вопросы задаешь? Хотя вас послушаешь – все вы недавно. Ладно, сделай-ка мне массаж, умеешь?

Вера протянула руки:

– Бедненький мой!

– Что у тебя за присказка? – Женя наконец рассердился. – Других слов не знаешь?

– Но я же искренне тебя пожалела, – девушка вроде бы напугалась, прозрачная капля, не помещаясь в глазах, сорвалась, упала сердитому клиенту на грудь, ожгла, как кусочек льда. Женя оттолкнул девушку, строго приказал выйти, но на диване уже не лежалось. Вернулся в бассейн, увидел, что Вера занята с его экономистом, но не стал вмешиваться, в бане все равны, пусть. Кожа на груди горела – от растаявшего льда, не то от капнувшей слезы. Да полно, слеза ли была, просто пот или вода. А если и слеза – так от страха, наверняка девчонка знала, что он здесь главный, испугалась, что нажалуется кому следует.

С этого дня жизнь изменилась. Но события разворачивались плавно, и Женя не спохватился. Началось с матери: ни с того ни с сего позвонила, просто так, без дела. Сама смутилась своим звонком. И начала звонить регулярно. Поначалу Женя решил, что у матери проблемы, но нет, денег ей хватало, здоровья тоже, тьфу-тьфу, а к путешествиям враз охладела. Ладно, пусть звонит.

Жены подхватили эстафету. Добро бы ограничились внеплановыми звонками, нет, пустились накладывать лапки со свежим маникюром на свободное время. Эля ударилась в кулинарию, пекла пироги, варила изысканные супы и требовала, чтобы муж приезжал обедать. Вечерами отказывалась от ресторана, норовила удержать его дома любой ценой, напрашивалась на деловые встречи, что создавало массу неудобств. Вика и Тамара усилили эротический арсенал, готовили не так изысканно, как Эля, зато обильно, возревновали к первой жене и даже друг к другу. О дружбе между женами речь больше не шла, они ссорились, интриговали, чуть не дрались. Евгению пришлось снять для Тамары отдельную квартиру, с Викой она не уживалась. Пару раз жены столкнулись все вместе, встречая Женю из поездок, следовали безобразные сцены. Любовь жен на практике оказалась весьма обременительна.

Сотрудники решили не отставать в изъявлении чувств и преподнесли Жене шикарный подарок на незначительный праздник, дисциплина на работе пошатнулась, каждый норовил завести с начальником особые отношения. Партнеры тоже, как с цепи сорвавшись, звали его наперебой в гости, предлагая дружить домами, выкладывали секреты, без которых Женя вполне бы обошелся, назойливо уговаривали принять помощь или поделиться переживаниями. Прислуга кинулась служить не за страх, а за совесть, что вело к неизменным конфликтам с женами, те отныне считали заботу о муже своей привилегией, даже шоферу не хватало работы. В бизнесе начались перебои, мелкие, но постоянные, срывались надежные договора́, не выполнялись поставки, девушки-менеджеры рыдали с досады, засиживались на службе допоздна, но дела шли хуже и хуже. В общем, окружающие единодушно принялись любить Женю, отчего качество жизни заметно пострадало. А началось-то все с Вериной жалости и слезы, и Женя решил разобраться.

Раньше, расширяя бизнес, Женя без труда мог выкроить время для отдыха, теперь времени не хватало ни на что, а бизнес понемногу сворачивался. Однако урвал часок-другой для встречи с Верой, разыскав ее через знакомое агентство. И увяз. На почве Веры жены заново сошлись, но прежняя душевная близость не вернулась: каждая тянула одеяло супружеского ложа на себя. Ко всему прочему, несмотря на мастерство, Женя стал проигрывать в карты, пошла непруха.

Встречи с Верой приносили болезненную радость, Женя не хотел вешать себе на шею еще одну женщину, но привязанность возникла быстро и окрепла. На третий или четвертый визит Женя предложил снять квартиру – и чтобы никакого порочного бизнеса. Вера заплакала – Женя предусмотрительно отодвинулся, – отказалась и заявила, что больше не возьмет с него ни копейки, сама хорошо зарабатывает.

– Ты что, не поняла, я не хочу, чтобы ты работала, да еще шлюхой. Будешь приличной дамой, будешь моей женой.

Тут уж Вера зарыдала взахлеб и сказала, что никогда такого не будет.

– Почему? – недоумевал и злился Женя.

– Потому что я люблю тебя, – выдавила из себя Вера парадоксальный аргумент, и это был полный конец.

Теперь уже мама не звонила, а приезжала, чтобы поглядеть на сына лично, жены умоляли о ребенке, обещая не требовать алименты, детей они хотели для себя, детей от любимого человека. Сотрудники сбивались с ног, бухгалтер даже сел в тюрьму, но бизнес спасти не удавалось. Партнеры навязывали беспроцентные ссуды, а прислуга работала задаром. Женя проигрывал все большие суммы и в итоге расстался с большим бизнесом. Ни жен, ни маму он не мог видеть, они остались на периферии его жизни, в переписанных на них квартирах; первое время они рвались воссоединиться с ним, но забота о детях, а в мамином случае о трех внуках, все мальчики, взяла свое: женщины оставили Женю в покое. Партнеры держались дольше, но, скрываясь не столько от кредиторов, сколько от прежнего образа жизни, Женя переехал в маленький городок, избавившись заодно и от партнеров. Прислуга рассосалась сама.

Вера приезжала каждую неделю, умоляла не играть, то есть не проигрывать, но что Жене оставалось? Квартиры делались все меньше, все хуже, пока он не поселился в совсем уж неказистом деревянном домике. Верин красный "лансер" с трудом заезжал во двор, но ей нравился простой быт, умиляли маленькие окошечки и титан на кухне. В последний раз она привезла Жене подарок, горшок герани, обильно цветущей красными цветами.

– Взгляни, как замечательно смотрится на окошке, совсем по-деревенски, – просила Вера возлюбленного, слабо реагировавшего на внешний мир через призму дешевого московского коньяка.

– Что это? – вяло поинтересовался Женя.

– Аленький цветочек, – и Вера решительно задернула занавеску.

Аленький цветочек-2

Женя был неудачником. С самого раннего детства он замечал, что его никто не любит. Конечно, родители заботились о нем, но как-то так, походя. Их слишком занимали собственные дела. Учителя нечестно ставили пятерки, словно подчеркивая: вот, ты не учил, а мы все равно ставим «отлично», хоть ты нам и противен. Ну раз уж ты такой горемыка.

Одноклассники принимали в свои игры, как Женя подозревал, из жалости, а самая красивая девочка Вера попросилась с ним за одну парту, чтобы сильней уязвить. В общем, в школе Женя был очень несчастлив. Окончив школу вторым в выпуске – первой оказалась Вера – он решил, что все беды остались позади. Но они только начинались.

В институте, куда Вера поступила с ним, чтобы быть рядом (разумеется, ведомая состраданием), все продолжилось. Вера усугубляла напасти. Всегда веселая, всем довольная, окруженная друзьями и поклонниками – а красота ее продолжала расцветать – она не оставляла Женю, чтобы на ее фоне не забывал о своей ущербности. За Верой ухаживал атлетический Сергей, такой же успешный и беззаботный, как она, оживляющий любую компанию своими песенками и анекдотами. Но Вера злонамеренно предпочитала унылого Женю.

После института Женя отправился работать в захудалую проектную контору, чтобы не противиться судьбе, хотя мог устроиться гораздо лучше. Надо ли говорить, что Сергей оказался в ведущей строительной фирме и быстро пошел в гору. Вера осталась на кафедре, занималась наукой и продолжала встречаться с Женей. Через три года защитила диссертацию, перед ней открывались блестящие перспективы. Женя не любил ее, но понял, что от судьбы не уйдешь, такой уж он несчастный, придется жениться на Вере. Сергей напился на свадьбе и порывался драться с женихом, но и тут Жене не повезло: Сергея увели общие друзья, а они с Верой уехали в Италию. В Италии оказалось скверно, по ожиданию. В Венеции вообще шел дождь, а в Сан-Марино Женя потерял зажигалку. По возвращении молодые поселились в отдельной квартире, которую подарили родители Веры, но квартира, само собой, выходила окнами на улицу, а не в тихий двор, и до метро приходилось добираться на маршрутке. Какое тут счастье.

Вера оказалась отличной хозяйкой, но после свадьбы у нее не заладилось с работой. Блестящие перспективы незаметно рассосались, институт переживал плохие времена. Вере пришлось уволиться по сокращению штатов и устроиться совсем не по специальности. Она потускнела, съежилась, красота ее поблекла, но Женя всего этого ожидал и принял очередной удар судьбы без особых треволнений. Сам работал ни шатко ни валко, денег получал немного, вынужденный прибегать к помощи родителей, что не улучшало настроения. С грехом пополам они переехали в новую крупногабаритную двухкомнатную квартиру и купили машину, которая глохла, хоть была иномаркой, в сильный мороз, когда и так плохо и холодно. Сергей процветал и дорос до высшего звена власти в своей фирме. Это было предсказуемо, но тем не менее болезненно. Сергей заходил в гости, он подружился с Женей – вынужденно – и частенько вместо него навещал Веру в больнице, здоровье у той значительно пошатнулось.

Жене угрожал евроремонт в квартире, потому он потерял сон и позеленел, сослуживцы сочувствовали, а особенно одна, молоденькая Лика, она так жалела Женю, что готовила ему в те дни, когда Вера лежала в очередной больнице. Жене как честному человеку пришлось развестись с Верой и жениться на Лике. Пусть новая жена была моложе и еще красивей прежней, решение далось Жене с трудом и муками. Что делать, если такая судьба тяжкая. Новая жена взяла ремонт в свои руки, выстроила заодно гараж и принялась обновлять дачу в Токсово, где Жене ужасно не нравились ни соседи, ни окружающие дома, но выбирать не приходилось.

Вера очень переживала развод, Женя боялся, что она совсем умрет, но, как ни странно, Вера не умерла, а вышла замуж за Сергея. Вскоре после того проблемы начались у Сергея. Его подставил главный начальник, Сергею пришлось уволиться, но пакостный начальник устроил так, что новую работу, такую же выгодную, не предлагали, пришлось идти в прорабы и начинать все заново. Правда, Вера немного оправилась, перестала болеть и даже частично похорошела. Она призналась мужу, что любила его еще в институте, но Женя был так несчастен, что не хватало духу того оставить. И как хорошо, что в конечном счете все разрешилось. Сергей, правда, не считал, что разрешилось хорошо.

Женя долго ждал, когда у новой жены Лики начнутся несчастья, ведь у такого, как он, не может быть счастливых родственников, а несчастья все не случалось, пока Лика на полной скорости не впилилась в машину, за рулем которой сидел Сергей. Сергею – ничего, его даже признали невиновным в столкновении, а Лика умерла насмерть. Женя остался один. Произошедшее не застало врасплох, он с детства имел стойкую привычку к различным формам горя, даже то, что у Веры с Сергеем все пошло на лад после аварии, не усугубило бедственного положения Жени, то есть не облегчило.

Третья жена не принесла Жене красоты или богатства, такая вот судьба, впрочем, он поневоле научился зарабатывать, научишься тут; жена принесла близнецов, мальчика и девочку. Надо ли говорить, что дети росли не такими, как хотелось Жене, отца по-своему не любили и выбрали занятие, противоречащее Жениным принципам. Женя старался меньше общаться с детьми, чтобы несчастья не перешли на них, но рано или поздно у дочери сгорела вилла в Испании, а сын подхватил хронический насморк. Третья жена, естественно, умерла, не дожив и до восьмидесяти. А Женя ужасно заболел, от старости. Он все-таки дождался от детей и внуков дубового гроба, но даже без бронзовых ручек. В гробу лоб у него разгладился, выражение обреченности исчезло, потому что глаза покойного были закрыты, но скорбный рот, казалось, сообщал миру: "Я так и знал, что этим кончится. Так и знал".

Вера, совсем уж поблекшая старушка, не уронив ни слезинки, положила на могилу две алые розы, и шофер повез ее в скромный ресторан – помянуть отдельно от многочисленных родственников Жени. Даже после смерти он не дождался любви близких. Судьба такая.

Камень бога

Ты всегда умел сделать женщину счастливой. Ты еще не старый. Тебе пятьдесят. Не старый, нет. Ты и сам-то – счастливчик. Так считается. И ты с этим согласен.

Оля старше на год. Она татарка из семьи с традициями. Когда вы поженились, семья забыла о ней. Ее семья. Твоя семья относилась ко всем жизненным перипетиям довольно легко и легко подстраивалась под стремительные изменения окружающего. Но перестроиться в нужный ряд на дороге не успела, ты в минуту потерял маму, папу, сестру и тетю. Остался один, с тремя квартирами, молодой женой и годовалой дочерью.

Жениться ты не хотел, но Оля была так счастлива тобой, что никуда не денешься. Ребенок родился не сразу, через два года после свадьбы. Повезло, родители исхитрились устроить вам квартиру, ты лично таскал с помойки венские стулья – их там было не перечесть, – красил в белый цвет, а обои валиком – в желтый и оранжевый, очень стильно. Родители и незамужняя тетка успели полюбить крошечную кареглазую девочку, ну и Олю отчасти. Хотя, конечно, мечтали, что невестка будет еврейкой, на худой конец – русской. Это беда, что в твоей институтской группе оказалось так мало девушек, а ты еще не понимал, что с тобой будет счастлива любая. Но догадывался, потому что у Оли была подруга Марина…

Марина красива: большая грудь, высокий рост, светлые глаза и волосы, тонкие изогнутые брови: полная противоположность Оле. Вы считали, что Оля ни о чем не догадывается, вместе ездили в роддом, а оттуда тоже вместе в пустую квартиру. Марина, ко всем прочим достоинствам, еще и восхитительно простодушно глуповата. Однако дело шло к переменам, в государстве, не в семье. А родителей уже нет, есть три квартиры и дочь, жена и подруга жены. Оля сама предложила ехать в Израиль, она приняла гиюр, для чего год ходила в синагогу на Лермонтовском проспекте.

Время шло, да. В магазинах становилось меньше продуктов, в конце концов осталась одна морская капуста в жестяных банках по семнадцать копеек, если не по семь. Работа пока еще была, у тебя оказалась специальность, востребованная во все времена: строительная такая специальность; какой бы кризис экономики ни разразился, людям в городах нужны водопровод, а пуще канализация, специалисты-проектировщики выживут. А если выйти на заказчиков-нуворишей – от работы не продохнуть. Заказчики были, те же самые заказчики, что у отца, в общем-то. Правда, отец работал ювелиром.

Ты спал по пять-шесть часов, много работы. Но семья же, пусть две квартиры сдаются. Семья. Оля тоже работает, значит, дочке нужна няня, родители жены так и не примирились со смешанным браком. А у Марины с работой проблемы, у нее другая специальность, невостребованная, то есть надо помогать.

Вы оформляете документы с женой и дочерью, едете в Израиль, не в Америку, как большинство. Ты знал, что все получится, ты же счастливчик, крепкий, как камень. Знал, когда мыл тарелки в кафе, в Хайфе, знал, когда тащил с помойки диван в съемную квартиру, знал, когда шел на рынок после закрытия за брошенными торговцами фруктами. Диван застрял на втором этаже. Надо было на четвертый. Ты тащил его с приятелем, на втором, основательно застряв по жаре, вы легли на диван, он еще и не складывался, продремав сиесту, проснулись отдохнувшие, распахнули окно на лестнице и выкинули диван наружу; действительно, счастливчикам не нужны диваны с помойки. Венские стулья, выкрашенные белой краской – дело другое, стулья, они воздушные.

И работа пошла: проклюнулась, вылупилась, встала на ножки и принялась клевать по зернышку, по два, по четыре. И время пошло, побежало по два, по четыре года против одного в прошлом, то есть быстро и еще быстрей. Денег стало не то чтобы хватать, но квартиру снял побольше, дочка выросла: справился с образованием и ее нарядами, Марину не забывал, там, у них, денег-то совсем не стало. У Марины в частности. Помогал. Ты счастливчик. Крепкий, как камень.

Да нет же! Это были одни понты! Один тот диван, якобы с помойки, чего стоил! Съемная дешевая квартира, постоянные долги, затраты не по доходам. А уж амбиций – боже мой! Гости приезжают, и он все приглашает, приглашает, каждому гостю надо показать, что живет хорошо; занимает у друзей на еду, на подарки. Ну работа есть кой-какая, а кто в Израиле без работы – только совсем пропащий. Квартиру снял – о! диван нашел по объявлению, не на помойке, самовывозом бесплатно. Он-то решил самовыносом. Ну, с четвертого этажа до второго как-то дотащили – жара была такая, что держись. На втором решили передохнуть да и заснули на этом диване. Проснулись через пару часов – а, ну его на фиг, сказал он, и выкинули диван из окна. Бедная бабка, что отдала ему этот диван, наверняка выслушала от соседей много не самых лучших слов на двух языках, а потом еще и грузчиков заказывала, до помойки дотащить: развалился малость, когда приземлялся. Диван добротный, да, "ракушка", флоком обтянутый. Но неподъемный.