Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Луиза ревновала мужа к многочисленным любовницам, не стесняющимся звонить домой и спрашивать, когда придет Вениамин Львович. Мужская ревность оказалась шире и безличнее. Леня утверждал, что ревнует Луизу ко всей ее жизни, где его, Лени, нет. При этом совершенно не стремился к личным встречам, предпочитая каждый вечер звонить по телефону. Он подробно выспрашивал, чем Луиза занималась сегодня, что намерена делать завтра, как ведет себя Сережа, учил ее правильно разговаривать с сестрой, ведь Луиза так бесхребетна, что только ленивый не садится ей на шею. Даже программы частных уроков обсуждал и обижался, если из-за прихода ученика приходилось прерывать разговор. Луиза подрабатывала частными уроками английского. Ученики, с их полной неспособностью к языку, изматывали ее до предела. Но жить на что-то надо, учительских денег не хватало, муж приучил к определенному масштабу, и вдруг все кончилось.

После его смерти Луиза неожиданно для всех выказала такую собранность и целеустремленность, что зарабатывала в месяц побольше иного доцента, но уставала страшно. Если бы не Ленины звонки, точно сорвалась бы, переломилась от напряжения. Они и познакомились-то по телефону. Едва Луиза окончательно решила, что ей никогда не устроить личную жизнь – на работе в школе одни женщины, а где еще искать возможность завязать отношения, не на улице же к мужчинам приставать, это им одним позволено, – зазвонил телефон и незнакомый голос спросил Нину Юрьевну. Луиза ответила: "Вы ошиблись номером", – и хотела повесить трубку, но незнакомец проявил настойчивость, долго выяснял, какой номер у нее, давно ли она здесь живет и так далее. Почему Луиза сразу все рассказала о себе – непонятно, но уже несколько месяцев не представляла себе жизни без этих звонков. Леня ухитрился за считанные дни вернуть ей уверенность в себе, засыпал комплиментами. Но виделись они всего два раза.

В первый раз ничего не произошло, просто посидели в мороженице, шампанское Леня хотел заказать, но предупредил, что на машине и сам пить не будет. Луиза, естественно, из солидарности отказалась. В тот день Леня торопился, и их встреча длилась меньше, чем традиционный разговор по телефону.

В следующий раз он приехал к ней домой, но опасался, что Сережа вернется из школы раньше времени, и все произошло, но скомканно, вернее, у него ничего не получилось. Однако Леня не смутился, Луиза растерялась гораздо сильней. С покойным мужем дело обстояло совсем наоборот: постоянная Венина готовность к подвигам в постели выводила Луизу из себя. Ей казалось унизительным, что после встречи с очередной любовницей (забыть о них не удавалось ни на минуту) он претендует еще и на близость с женой.

Леня оделся и, как ни в чем не бывало, обещал найти квартиру, где будут розы, шампанское и все пройдет замечательно, ведь теперь он в полной мере осознал, какая Луиза шикарная женщина. Время шло, квартира не находилась, встреча откладывалась. Но каждый вечер Леня бесстыдно раздевал ее по телефону и подробно описывал, что именно он проделает с ней на квартире, буквально в следующие выходные.

Сережа за стенкой не мог уснуть, ловил сдавленный смешок матери, ее неестественный тон, но закрывал глаза и старался глубоко дышать, когда она заглядывала в детскую с телефоном на длинном шнуре. Он придумывал способы наказания матери, ведь она сама говорила, что детей, к примеру, наказывают для того, чтобы они поняли, как поступать нельзя, а не от злости на уже совершенное. От этого дяди Лени, который звонит каждый вечер, следовало избавиться любым способом. Мама должна принадлежать только ему, Сереже. Это просто и понятно. У всех так. У всех, у кого нет папы. Да взять хоть ябеду Таньку – и то. А спать он не будет. Он не уснет, пока мама в соседней комнате не положит трубку и не пойдет в ванную, чтобы пропасть там надолго. Как она ложится, Сережа уже не услышит.

* * *

Снился тот самый сон, что мучил его последние недели: Сергей ехал на машине по пустыне. Очень важно было успеть и доехать, но докуда, он не знал. Знал только, что времени в обрез, что не успевает и машина опять встанет. И на этот раз придумал, сообразил, что следует делать.

Пыльно-оранжевая пустыня откатывалась во все стороны, от одного взгляда на нее хотелось воды, и сам воздух казался нечистым, хотя кондиционер в машине еще работал и пока не было жарко. Несмотря на желание скорости, такое же острое, как жажда, Сергей ехал на второй передаче, чтобы песок не понес машину, как уже случалось в предыдущих снах, чтобы эта железная ненадежная тварь не закопалась, предпочтя направление вниз стремлению вперед.

Жажда скорости подкреплялась смешной здесь гордостью – надо же, и этот кусок пути я преодолел, значит, чего-то могу, – но тотчас сменялась жалобной мольбой – ну еще капельку, ну пронеси. Он не смотрел на приборную панель, но почувствовал, что стрелка датчика заходит в красную зону: двигатель перегрелся, не от скорости – от зноя, сжимающего машину и сверху, и снизу – от песка. Если не останавливаться, как уже было, после все равно невозможно тронуться с места, продолжать ехать на пределе, пока мотор окончательно не заглохнет, он сумеет выиграть минут пять, а повезет – семь. Целых три километра или больше. А потом… Потом настало почти сразу. Сергей ступил на яркий, такой однородный, что казался неопасным, декоративным, песок и быстро, но не бегом, даже не захлопнув за собой дверцу, устремился вперед. Бежать не стоило, силы быстрее кончатся. После прохладного салона автомобиля рубашка мгновенно взмокла, облепила спину, плечи. Теперь вперед, сколько успеет. Если успеет.

Через пару часов он дошел до места, где всегда в предыдущих снах встречалась ящерица, довольно крупная, больше ладони, быстро передвигающаяся на вывернутых лапах. Ящерица обернулась, щеки у нее раздулись, как жабры, – дальше Сергей в предыдущих снах не попадал. Случалось умирать и гораздо раньше, до ящерицы. А сейчас, похоже, его хватит еще на несколько часов ходьбы. Вперед, вперед. Потом проснулось отчаяние, сменилось двигательным оцепенением: он шел как во сне. Собственно, он и был во сне. Двигаться стало легче от равнодушия, эмоции больше не отбирали сил. И когда запах воды и зелени проник в иссушенную воспаленную носоглотку, Сергей удивился, ибо считал, что мираж, а оазис здесь мог быть лишь миражем, доступен одному зрению, или в первую очередь зрению, но никак не спящему свихнувшемуся обонянию. Подумал, что в этот раз смерть окажется легче, сделал шаг, еще один, а следующий уже по инерции, не сам – тело двигалось без его желания и воли, после того, как темнота поглотила сознание и песок, самое главное, песок.

Со стоном приходя в себя, Сергей решил, что ночной кошмар закончился, но вместо желтоватых обоев собственной комнаты обнаружил перед глазами колышущуюся дымку. Испуганно сел, пытаясь определить ее происхождение, и рассмотрел тонкую кисею, спускающуюся сверху и обвивающую постель наподобие полога. Значит, на сей раз он успел и сон не кончен. Тихие, чуть шаркающие шаги прошумели к нему, край кисеи поднялся, являя две полные белые ручки. Они закрепили ткань невидимым шнуром, исчезли, чтобы тотчас появиться с тяжелым подносом, в центре которого красовался громоздкий чеканный сосуд, заполненный колотым цветным льдом, симметрично окруженный вазами с фруктами и кувшинами с зеленой жидкостью. Другие руки, смуглее и миниатюрнее, ловко наполнили этой пряной влагой низкую чашу красно-желтого металла, зачерпнули пригоршню цветного льда, бросили туда же и поднесли к губам Сергея. Он пригнулся, чтобы глотнуть, приблизил лицо к соблазнительной чаше, пригубил, вскинул глаза и, прежде чем глоток успел обжечь холодом горло, увидел темные глаза за неправдоподобно густыми темными же ресницами, кипящие змейки блестящих волос на нежно-смуглых скулах, гранатовое зерно маленького, в точку стянутого рта и неожиданно грозные на этом лице брови. Но тут выпитый напиток взорвался в груди, и Сергей окончательно проснулся.

* * *

Зоя вздрогнула от звонка в дверь, хотя он прозвучал точно в назначенное время. Сережа обещал заехать вечером, в шесть часов, и обещание свое сдержал. Но минуты ожидания, особенно последние, перед наступлением события воспринимаются иначе, обладают особой длительностью по сравнению с обычным временем, что, впрочем, не самое неприятное в них. Гораздо хуже, что эти минуты имеют свойство воздействовать на пространство, извлекать ожидающего из привычной обстановки комнаты или, допустим, со скамьи на бульваре и помещать в глухой кокон, изолирующий от реальных звуков и образов; кокон, внезапно лопающийся с наступлением события, и оставляющий человека беззащитным, наподобие свежевылупившейся бабочки с влажными еще крыльями в густой розовой слизи, оглушенной внезапным рождением нового мира.

Зоя многого ждала от сегодняшнего вечера, по крайней мере, любви, и с самого начала все пошло наперекосяк. Сергей отказался от ужина, значит, полтора часа у плиты и утренняя пробежка по продуктовым магазинам – псу под хвост. Разговор не клеился, а ничем другим Сергей, похоже, не собирался заниматься, во всяком случае, не стремился Зою приласкать или хотя бы сесть поближе. Как бедняжка ни старалась, не смогла достичь и подобия оживления ни в своем поведении и речи, ни тем более добиться этого от Сережи. Через час ей чуть ли не захотелось, чтобы гость ушел, но когда он действительно встал и направился в прихожую, бормоча по дороге невразумительные объяснения, почему не может задержаться дольше, Зою скрутила тоска, граничащая с отчаянием. Все складывалось не так, это следовало немедленно исправить, потому что подобная неловкость вредна и мучительна для обоих… Но никто не подсказал Зое верного хода, боги молчали, а сама она без них ничего не умела.

После ухода Сергея на душе у Зои стало до того темно и муторно, что она, не зная о чем подумать, принялась вспоминать свой недолгий брак. Может быть, все на свете отношения развиваются по одной схеме? Может быть, существует общая катастрофа брака и всем супругам скучно наедине. Андрей, исчезнувший Зоин муж, умел быть блестящим собеседником и галантным кавалером, но для этого требовался как минимум еще один свидетель. Дома с Зоей он превращался в механического человечка, обходить стол, не натыкаясь на него, еще мог, но поддерживать мало-мальски интересный и связный разговор – увы. Правда, до брака, до их совместной жизни он держался великолепно, охотно развлекал Зою бесчисленными забавными историями и развлекался сам звуками собственного голоса. Но стоило ей Андрея "заполучить" – куда что девалось. Весь лоск, все радужные переливы облезли, перелиняли, сменившись серыми утиными перышками. И тут, прерывая вялотекущий поток воспоминаний, боги внезапно приказали ей: "Пойди в коридор и посмотри внимательно".

В коридоре на полу под зеркалом лежал красно-коричневый косметический карандаш, каким обводят губы. У Зои в доме такого не было, значит, никуда не денешься от мысли, что карандаш появился вместе с Сережей, может, выпал из кармана, когда гость уходил, торопясь, и не глядя по сторонам, натягивал куртку.

В конце концов, наступило завтра. И прошло еще несколько дней без желаний. С безмолвием богов. С мелкой пылью с небес, не разберешь, снег ли, изморось. Эта размытость успокоила Зою, она почти забыла о карандаше и Сережином бегстве из ее дома или решила, что забыла. Приближался день рождения Зоиной подруги Марины. Договариваясь по телефону о том, что придет не одна, Зоя наткнулась на неприятный вопрос – ходит ли она с Сергеем к его приятелям. Далее вопросы следовали один за другим: что собой представляют эти самые приятели, как воспринимают Зою и тому подобное. Не подумав, Зоя ответила "да" в самом начале, хотя ни разу не видела никого из Сережиного окружения. Отвечать дальше оказалось трудно, обида пережала горло, увлажнила глаза. Марина хмыкнула чересчур понимающе и свернула разговор.

"Да" прозвучало машинально, но, повесив трубку, Зоя поняла, что ей стыдно признаться в том, что они никуда не ходят вместе и что все происходящее с Сережей она знает лишь с его слов. Даже дома у него Зоя не бывала ни разу. Внезапно все черточки и случайные штрихи заняли единственно возможное место на листе, образовали стройную схему. Боги трясли исполненным листом, веселясь и почесываясь. Как поздно Зоя догадалась, почему они хранили безмолвие так долго.

Почему мужчина никогда не остается на ночь, ничего не ест в гостях, не водит к себе? Потому что дома его ждут, ждет та, которая накормит ужином, уложит спать и не потерпит непрошеную гостью. Но раз уж Зоя проявляла чудеса бестолковости, Сережа подбросил ей косметический карандашик жены. Не говорить же ему прямым текстом: так, мол, и так, дорогая, я тебя, конечно, люблю как родную, но некоторым образом уже женат. Вел-то он себя честно, намекал, как мог, с самого начала, да Зоя понять не хотела. Нет, он не виноват. Самое простое – обвинить, слабая женщина так бы и поступила на ее месте, заявила бы с порога: "Ты меня обманывал, ты меня использовал". Зоя выдержит, Зоя сильная. Кто выиграет от разрыва и что можно выиграть? Ей ничего без Сережи не светит, не потому, что никто больше не позарится, а потому что никто другой не нужен. А Сергей? Пусть нерегулярно, но приходит, значит, ему тоже необходимы эти встречи, было бы дома все в порядке – не ходил бы. Выход один: продолжать все, как есть, а там посмотрим. Можно себя уговорить, что остальное, находящееся вне их отношений – неважно.

Но как можно было не замечать? Маринка, не зная ничего толком, сразу нащупала, без помощи и поддержки богов, не слышимых ею.

Зоя резво представила себе, как Сергей обнимает ту, другую, говорит ей те же слова с той же интонацией – мужчины ленивы и неизобретательны в этом отношении и до конца жизни используют однажды в юности найденные или заимствованные формулы любви. Как ведет мизинцем по высокой нежно-смуглой скуле, бормочет "мой малыш", и это слово мужского рода, обращенное к женщине, дрожит и вибрирует на кончике его языка, исследующего мочку с двумя маленькими гладкими серьгами-колечками, продетыми одна над другой.

Проснувшись с хорошим настроением – отличное качество просыпаться радостно; что бы ни случилось в далеком вчера, к сегодняшнему утру оно имеет такое же далекое отношение, – итак, проснувшись, Зоя разрешила вчерашнюю проблему просто и изящно. Чтобы избавиться от щемящей тоски, тем более вдруг ей лишь почудилась причина, вдруг ничего такого нет на самом деле, надо перестать ревновать, а если перестать не удается, внушить себе, что не ревнуешь, что все – не важно.

В подобном подходе таилась опасность, ибо есть впечатлительные натуры, верящие в слова, пусть и обращенные к себе. Можно уговорить себя не ревновать и что все не важно. Но при этом те же доводы переносятся на объект ревности. Его промахи после этого представляются лишь оговорками, а если правдой, то не важной и как бы не существующей. Не будь уговора, те промахи причиняли бы боль и этим поддерживали чувство, которое питает ревность. Чувство стало бы болезненным, но, худо-бедно, жило бы и охраняло отношения. А когда уговоришь себя окончательно, что и это не важно, слова раздражают, перестаешь верить всему, и худому, и хорошему. И это – конец. К счастью, Зоя не влезала в дебри, не блуждала по джунглям умствований на темы этики и морали, а просто решила, что с сегодняшнего, такого морозного и солнечного утра не ревнует, и все.

На дне рождения у подруги она решила держаться за какие-то их общие с Сергеем знаки, за слова, понятные лишь двоим, что и проделывала бесконечно, удивляясь, что любимый после одного-двух повторений окаменел и больше смотрел в тарелку, нежели на нее; не прижимался под столом коленом к ее колену, не замечал очевидных намеков, не улыбался интимно, короче, скучал и, более того, выражал недовольство, бессердечно отказался от кофе, десерта и, сославшись на занятость, ушел без Зои.

Маринка понимающе глядела через стол большими выпуклыми глазами и наверняка сочувствовала ее переживаниям, что еще надежней, чем злорадство, убивает приязнь между подругами в таких случаях. Дома Зою ждали тоска и немытая посуда.

* * *

Зачем женщины таскают мужчин на дни рождения своих подруг, не разобрал бы и многомудрый Фрейд. Да он и не занимался проблемой коллективного мазохизма. Дверь новоприбывшим открыла полная дама, вскипавшая над отчаянным декольте ярко-алого платья, впрочем, это осталось единственным энергичным движением. Способ ее перемещения по маленькой прихожей ничего общего с ходьбой не имел. Дама плавно перетекала, чуть не шлепалась каплями на пушистый коврик у дверей, вслед за ней струились длинные локоны, завитые "гвоздиком", складки платья, избыточной плоти, равномерно свисающей с боков, выпирая из-под широкого жесткого и черного пояса; струились ее руки, оканчивающиеся долгими извилисто-красными ногтями – не могла же она завершиться внезапно; струились даже высокие, сужающиеся книзу каблуки, путаясь в коврике, заплетая неожиданно длинные ноги; умопомрачительно-сладкий запах духов тянулся так долго, что не успел всосаться в комнату из прихожей весь вплоть до Сережиного ухода из этого дома. По ошибке решив, что это и есть хозяйка и виновница торжества, Сергей попытался вручить даме букет, чем вызвал тягучий нескончаемый смех и новое изобильное колыхание.

Хозяйка вынырнула из-под локтя встречающей, как черный баклан из волны, деловито, как рыбку, клюнула цветы и отправилась пристраивать их куда-то на кухню – почему дамы вечно устремляются с букетом на кухню? Пронзительный ее голос издалека распорядился о размещении гостей, и Сережа оказался один-одинешенек перед лицом не менее шести жарко дышащих, намакияженных и разодетых в пух и прах подруг Зои. В темном углу комнаты за компьютером сидел, согнувшись, на маленьком пуфике некто, не поворачивающий лица, так и не оглянувшийся до конца визита, Сережиного, во всяком случае. Вероятно, то был хозяин, но идти от стола здороваться через всю комнату, как того требовала мужская солидарность, Сереже стало лень, а более – неловко, человек делом занимается все-таки.

Как почетного, по половому признаку, гостя его посадили между хозяйкой и той самой дебелой струящейся девой, явно занимающей в доме особое положение, но вмешалась Зоя, закричала, что, мол, такое делается, мужика из-под носа уводят и тому подобные, будто бы нарочитые грубости на псевдонародном языке, а на самом деле выражая подлинные свои эмоции доступными средствами, что все и так понимали. Казалось, что Зоины сдержанность и тактичность, которые Сережа успел оценить и полюбить, остались вместе с парадной шубой в прихожей, между престарелым холодильником и увенчанной лосиными рогами вешалкой.

Дамы по странной и скверной своей привычке захмелели после первых двух рюмок. Немедленно под столом обнаружилось, что у обеих соседок Сергея имеются коленки, Зоино пополнее, хозяйкино энергичнее. Мелькнула сумасшедшая мысль спрятать ноги под стул, чтобы они, эти игривые дамские колени, столкнулись между собой, но выпито для решительного шага оказалось недостаточно, и пришлось терпеть давление с обеих сторон, давление довольно ощутимое, ибо подвыпившие дамы не рассчитывали усилий, а толкались от полноты души и чего у них еще там внутри.

Тройственного союза под столом Зое показалось мало, она принялась плести казавшуюся ей забавной историю, перемежая ее словами и выражениями из их интимного обихода. Сережу передернуло от пошлости, хоть он и понимал, что так Зоя пытается показать ему, о чем думает сейчас, а еще, наверное, что они двое вместе против всех остальных, они одно. Получалось, однако, не они двое вместе, а эти все против одного Сережи, плюс неизвестный – хозяин ли? – в углу. Отчего женщины проявляют подчас вопиющую нечуткость, Сереже было неведомо, но сей факт имеет широкое распространение, и все принимают его просто как данность. А самое отвратительное, что "хитрость" Зои в совокупности со значительным выражением на морде, о господи, на личике, всем очевидны, говорила бы уж проще, "как у нас с Сергеем принято выражаться сразу после коитуса, я…"

Едва дождавшись горячего блюда – тривиальных курячьих ножек, зато в ярко-розовом подозрительно пахнущем соусе, встреченном гостьями неискренними восторгами и хихиканьем, Сережа вскочил и ринулся в прихожую, надеясь хоть там кинуть прощальный взгляд на сброшенные за ненадобностью Зоины сдержанность и тактичность. Он мог бы догадаться, что дает подруге лишний и пустой повод для невысказанной и потому более тягостной ревности. Но сдержаться не хватило сил, как в навязчивом кошмаре, когда он ползет по пустыне, а песок забивается в рот, нос, даже в брови, и голова тяжелеет от веса собравшихся вместе на его лице мелких оранжевых песчинок, тяжелеет, как при высокой температуре, и глаза режет точно также, недаром говорят "как песок в глаза", и силы так же кончаются, и понимаешь бесполезность всего, всего вообще, и своего движения и существования тоже, и умираешь, в который раз умираешь во сне, чтобы проснуться с привычной болью слева, где сердце.

* * *

К очередному визиту Сергея Зоя сочла, что сумела уговорить себя. Не существует никакой другой женщины, для ревности нет причин, все странности его поведения объяснимы, подчиняются определенным законам, неизвестным Зое – пока неизвестным. А недомолвки призваны защитить ту заповедную часть его души, куда нет доступа никому. Но вместе с ревностью исчезло еще что-то, что именно, Зоя поняла уже в постели, удивившись тому, что мерзнет с Сережей без одеяла – не испытанное прежде ощущение.

– Малыш, мой малыш, – задыхаясь, шептал Сергей, пока Зоя автоматически выполняла положенное: вздыхала, стонала, изо всех сил сжимала пальцами его плечи в надлежащий момент и думала: "Скорей бы все кончилось".

Когда не чувствуешь подлинного желания в момент близости, чувствуешь скуку. Зою поразило, что он ничего не замечает. Неужели достаточно изобразить желание или эмоцию жестами, словами, а воображение партнера дорисует остальное, то есть при необходимости можно чувствовать "за двоих". Или мужчинам в принципе не важно желание женщины, хватает своего, а что до нее – ну не получилось на этот раз или вообще не получается, так это ее проблемы, он по-честному сделал все, что должен был сделать. Не может быть, чтобы они так легко обманывались. Вдруг стало жалко Сергея, ведь по сути он не виноват в ее сегодняшней холодности, это лишь домыслы, что таким же жестом он привлекает к себе другую женщину, целует впадинку между ключицами, словно пьет… И ревность, густо замешанная виной, накрыла ее, мгновенно согрев. Боги жалостно вздохнули, зацокали языками, свешиваясь с карниза над окном пушистой гроздью, придерживая друг друга от падения и зная, что сейчас их никто не услышит.

Зоя застонала, на сей раз искренне, ощутила, что Сергей догадался обо всем без слов – по тому, как крепко обнял ее, и пространство сошлось в одну летящую точку, и взорвалось, и рассыпалось сияющими брызгами. Потом они молча лежали, но Зоя рассказывала, жаловалась своими пальцами, перебирающими его пальцы, щекой, прижатой к его груди, и могла поклясться, что он все слышит, и приготовилась уже, вслух на этот раз, спросить, прощает ли он ее, но услышала равномерное посапывание – Сергей спал.

Он не проснулся, когда Зоя выбралась из-под его руки и отправилась на кухню курить. Она опять все придумала. Не существует того Сергея, которого она имела неосторожность полюбить. Впрочем, любви в чистом виде тоже не существует. Мы все выдумываем: за себя и за партнера. И если завтра она попробует объяснить это Маринке, та тоже не поймет, потому что по-своему представляет идеальные отношения, упрощая расстановку сил между полами до решения вопроса: хочет – не хочет. И уж тем более не верит в бессмертие отношений, связь для нее реальна, ощутима и всегда ограничена временем. А взять, к примеру, бывшего мужа Андрея, растворившегося в необозримых канадских далях, изъятого из Зоиного сердца, но не из жизни, волной эмиграции. Можно добиться развода, можно "потерять" паспорт и выправить новый, без следов регистрации с неведомо где обретающимся Андреем, чтобы освободить место для нового штампа и нового мужа, но это не отменит того, первого, не уничтожит связи между ними, сохранит их отношения до тех пор, пока жив хотя бы один из них, пусть бы они больше не увиделись вовсе. То же самое относится к Сергею, сколько бы ни продлилась их связь в "конкретном", как говорит Марина, выражении. Только поддержкой это не служит, потому что Зоя сидит на кухне совершенно одна, курит четвертую по счету сигарету и не может придумать, как договориться с самыми близкими, потому что они не видят, о чем нужно договариваться, они считают, что нет предмета для обсуждения, они просто живут.

Боги пошептались на карнизе в мягкой пыли, но не смогли ничего решить. А самый маленький посетовал, что Зоя слишком часто думает, вместо того чтобы прибирать в доме и душе, но старшие зашикали на него. Повалил снег, связывая воедино все предметы за окном, примиряя и уравнивая их белым покровом, но за стекло пробраться даже не пытался, летел прочь и вниз. Ночь собирала пожитки, щелкала в трубах, батареях, гудела под лифтом в подвале. Спросонок вскрикнула машина у подъезда и долго не могла успокоиться, завершить резкую трель. Дом потягивался.

Сергей уехал от Зои рано утром. В полупустом вагоне метро он уселся напротив дамы постбальзаковского возраста, вылитым завучем школы равных возможностей. Завуч зябко куталась в многослойный вязаный воротник и читала газету, поднимая ее таким образом, чтобы Сергею напротив не было видно названия, что даму не выручило, ибо на другой стороне листа поверх соблазнительной фотографии шел крупно набранный заголовок "Самые сексуальные женщины", а чуть ниже – "Тайны эроса". Отобрала ли она газету у своих учеников из трудных семей, купила ли в ларьке на кровную учительскую зарплату, сочетание надменного лица, напряженно постукивающей ступни в добротной некрасивой туфле, вороватого взгляда на газетный лист со скверной печатью выглядело убийственно смешным. Даме, казалось, далеко не то что до эроса – до любых человеческих движений, как душевных, так и телесных. А дерганье ступни выглядело элементом кинематической скульптуры, заключенной в пространстве вагона. Сережа попытался представить, как выглядит секс с подобным механизмом, и вспомнил о сегодняшней ночи. Вздохнул. Но игривые мысли не желали уходить легко, и Сережа подумал, что Зоя использует свою ревность, как дилдо, как заменитель или, если угодно, продолжение его самого. Взглянул на собственное отражение в стекле вагона, рядом с головой читающей дамы, привычно подумал, что хорошо бы выглядеть постарше.

Его внешность способствовала успеху у одних и препятствовала у других. Не сказать, чтобы он был слащаво красив, но от мягких черных волос, всегда слегка взлохмаченных, от четко очерченного рта, глубоких, невероятно светлых глаз веяло такой махровой рекламой сигарет или бритвенных лезвий, что хотелось нанести этому лицу ущерб, пусть незначительный, но общечеловеческий, хоть простуду на нижней губе. Сережа пробовал отпускать бороду – еще хуже, получалась реклама туристских ботинок, байдарок, корма для собак. Бреясь по утрам и глядя в зеркало перед собой, он представлял, как поседеет лет через десять и к чему это приведет.

Доехав до нужной станции, он вышел из вагона и выбросил из головы смешную даму вместе с воспоминаниями о неудавшейся ночи, Зоиной нервозной холодности, убежавшем на плиту кофе и прочих некрупных событиях последнего времени. Следовало прибыть на работу пораньше, чтобы до прихода шефа закончить статью и перевести ее на английский. Американские хозяева не принимали русский сплин за уважительную причину опоздания. Привычно не замечая суеты Балтийского вокзала, Сережа пересел в электричку и отправился в свой Петергоф, пока Зоя предавалась размышлениям, почему она собирается пить очередную чашку кофе, в то время когда ей, может быть, лучше удавиться.

А к вечеру объявились выспавшиеся боги и подсказали простой выход. Если Сергей сказал правду и действительно собирается всю ночь на работе заниматься статьей о бурении скважин, то по меньшей мере обязан там присутствовать физически. И что стоит Зое позвонить, позвать его к телефону, а когда он подойдет, взять и повесить трубку? Никто не докажет, что звонила именно она. Сергей дал номер рабочего телефона на крайний случай, и она не собирается звонить просто так, от нечего делать. Она проверит, только проверит, там он или нет. Зоя благодарно улыбнулась богам, набрала номер, потом еще раз. После двадцатого гудка стало ясно, что к телефону никто не подойдет. Но ведь это не доказывает, что его там нет? И боги улыбнулись в ответ, ехидно.

Зоя представила себе, что Сергей заболевает чем-нибудь серьезным. Что у него отнимаются ноги. Нет, лучше не ноги, но из дому он выходить не может. Зоя представила дальше, как она самоотверженно за ним ухаживает, как переезжает к нему домой и они все время вместе, вдвоем. А его жена, конечно, не выдерживает свалившейся нагрузки и уходит от него сразу же. Тут Зоя испугалась, но не того, что придумала болезнь и вызвала к жизни неведомую и реальную опасность, а того, что подумала о жене Сергея. Значит, эта проклятая жена действительно существует, если постоянно лезет в голову. И Сережино отсутствие на работе означает самое страшное. Колесики закрутились, а что еще делать колесикам, цепочка выстроилась снова, заиграла новыми звеньями. Ночь Зоя провела на кухне за бесчисленными порциями кофе с сигаретой.

Наутро позвонил Сергей и сообщил, что не смог предупредить вчера, а сегодня его срочно отправляют в командировку на пару недель, на север.

* * *

Зоя сидит, уставившись на экран монитора, безуспешно пытаясь запроектировать обложку проспекта для строительной фирмы "Ильм". Зоя – девушка в летах, так и оставшаяся без подробного портрета, как принято в иных романах, стремящихся изображать голый механизм, структуру переживания и страсти, вместо того чтобы их описывать. Но ни переживаний, ни тем паче страстей у Зои нет, одно холодное равнодушие к себе, к макету обложки. Боги молчат давно, и Зоя не представляет, как тесно, сколь многочисленными связями она сцеплена, опутана и безжалостно вручена кажущимся иногда столь ненадежными отношениям с ним, Сережей. Не знает, что постылая ей строительная фирма под романтическим названием "Ильм", что означает вяз, прежде была рядовым строительно-монтажным поездом при отделении дороги и возглавлялась Сережиным отцом, которому удавалось в жизни все, буквально все до того самого часа, когда он вышел к завтраку, захрипел и упал между кухней и прихожей, не успев дожить до приезда "скорой". Не знает, что сейчас, с опущенными плечами и плохо причесанными волосами, как две капли воды похожа на Луизу, Сережину мать, в последние годы ее брака, Луизу, живущую без страстей, телефонных романов и заботы о хлебе насущном.