Текст книги "Лестница Ламарка"

Автор книги: Татьяна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Изредка Зоя прерывалась, чтобы приготовить себе чаю с лимоном, думать и двигаться одновременно не получалось. Температура не падала, и это пугало. По вызову из поликлиники пришла медичка неясного ранга – даже в нашей поликлинике не могут держать таких распустех. Не взглянула толком на Зою, определила простуду, наказала больше пить жидкости и не злоупотреблять таблетками. Больничный выписала дрожащим невнятным почерком, на пять дней. Какая простуда, скажите на милость, второй день тридцать восемь. Болеющий человек всегда знает о себе. Он знает, что его случай отдельный, в силу особенностей организма, а тут еще проблемы с кишечником и обморок, случившийся два года назад в метро. Но почему-то врачи никогда не обращали на Зою внимания; даже когда ей удаляли гланды в третьем классе, к ней подходили реже, чем к другим девочкам в палате. А у Зои и тогда температура держалась дольше, чем у всех. И сейчас – какое питье, что питье? Уколы бы, что ли, прописала, наверняка пора колоть антибиотики. На всякий случай Зоя съела две таблетки бисептола и едва угнездилась в измученной постели, как прозвенел дверной звонок.

Сергей принес колбасы и апельсинов, запах колбасы вызывал тошноту, но не это оказалось самым мучительным. Теоретически Зоя знала, что мужчины не выносят вида больных неухоженных женщин, а ей не пришло в голову хотя бы подушиться, нет, стало бы еще хуже, запах болезни не перебьешь. Практически столкнулась с подобным явлением впервые. Если бы ей пришлось ухаживать за больным Сережей, она бы таяла от умиления, а он даже не поцеловал ее толком, не сел рядом.

Признаться, Зоя выглядела ужасно. Сергей боялся, что она прочтет в его глазах что-нибудь неправильное и вместо жалости, которую он действительно испытывал, обнаружит то, что сама же и придумает, потому старался смотреть как можно правдивее, что получалось плохо, ибо от стремления к искренности глаза чуть ли не слезились. Предчувствия его не обманули. Зоя свернулась калачиком на кровати, глядела испуганно и враждебно. О том, чтобы сесть с ней рядом, не могло быть и речи, так отчетливо она боялась. Колбасы Зоя не захотела, он нарезал апельсины, поставил на стол. Приготовил чай, проветрил комнату, предварительно укрыв Зою одеялом. Что еще сделать – не знал и, видя, как она тяготится присутствием гостя, засобирался домой.

– Я захлопну дверь за собой, не вставай, пожалуйста, – все-таки решился поцеловать ее на прощанье, и напрасно, вздрогнула от неприязни. Да что с ней, неужели они все так болеют? Сережина жена не успела поболеть за время их краткой совместной жизни, мать была человеком исключительно здоровым, а тетка – ну тетка сама медик. Сергей осторожно закрыл дверь за собой, полагая, что Зоя задремала, и не догадываясь, что не успеет он дойти до лифта, как боги погонят Зою искать улики на полу в прихожей.

Кто ищет, тот всегда найдет. На сей раз ее добычей стал обломанный зубчик от расчески, явно дамской. Длинный волнистый зубчик, чуть ли не черепаховый. Впрочем, Зоя в этом не разбиралась. Она немедленно принялась представлять себе, при каких обстоятельствах тот мог отломиться. Нарочно ли Сергей подкинул его на место, где уже лежал косметический карандаш, найденный Зоей и старательно спрятанный – не так давно? Ясно, что расчески так просто не ломаются, и вряд ли у его жены такие густые волосы, нет, конечно, откуда в нашем климате у нее возьмутся роскошные косы. Значит, это то самое, значит, с женой он позволяет себе гораздо больше, предстает пылким любовником, а Зое остается малая толика или не остается ничего, как сегодня.

– Ну-ну, – шептали боги, – ну-ну.

Злость проступила на лице и груди красными пятнами. Зоя поглядела в зеркало и испугалась. Похоже, что у нее на нервной почве началась краснуха. Медицинская энциклопедия, как и положено подобным изданиям, поддержала подозрения.

Марина позвонила вовремя. Имея сердце отзывчивое и доброе, как перо критика, она засыпала подругу вопросами о самочувствии и через три минуты поставила настоящий диагноз.

– Температура не спадает? Кости ломит? Пятна на лице? Ерунда, какая краснуха. А бабочки у тебя нет? Какой, какой – такой. Скулы красные? А переносица? Вот-вот, самая бабочка. Пятна на лице похожи на бабочку. У тебя, душа моя, красная волчанка. Я знаю, потому что у моей Ленки недавно золовка переболела. Не хочу тебя пугать, давай до завтра подождем, посмотрим. Но все совпадает. И бабочка, и кости, и температура. И болеют в основном женщины около тридцати лет на нервной почве. Приступов бреда у тебя не было? Ах да, ты же сама не заметишь. Ладно, сейчас к тебе не поеду, ты вроде пока в норме, разговариваешь как человек, а завтра посмотрим. Если что, звони. С утра в любом случае приеду, врача вызову, нормального. А пока с Ленкой проконсультируюсь. Она хорошо помнит, что надо делать.

К утру Зоя дошла окончательно, благо медицинская энциклопедия под рукой, и симптомы указаны, и вероятность летального исхода. В начавшемся наконец бреду она видела Сергея с женой, хохочущих и небрежно проливающих вино мимо подноса на огромной кровати под пологом.

* * *

Сергей с трудом выплывал из сна. Она опять ускользнула внезапно, без единого слова, хотя неизвестно, на каком языке говорит. Свет в окнах напротив вспыхнул и погас, или Сергею показалось спросонок. Просыпаться не хотелось. Сон не забылся и не отпускал его. Вроде бы он лежал на своей кровати, лицом к окну, но в то же время видел на месте привычного унылого книжного шкафа яркий ковер затейливой расцветки и высокий бронзовый кувшин на нем. Она ушла, но можно было лежать и вдыхать ее запах, оставшийся в подушках, запах волос и кожи, без примеси духов. Легкий запах ванили и миндаля. Подушка сохранила и отпечаток ее плеча, созвездие родинок на нем Сергей мог нарисовать по памяти, но это не привело бы ее обратно. Пора возвращаться и ему. Что-то есть такое там, в реальности, что требует его присутствия, Сергей не мог вспомнить сразу, но знал, что должен просыпаться и, очевидно, действовать. Но еще мгновение, еще раз прижаться лицом к вмятине на подушке, а Зоя потом. Зоя. Вот оно что. Он должен сейчас позвонить. Должен, ибо после смерти отца раз и навсегда понял, что потом не бывает ничего и никогда.

С удивлением и раздражением Сергей обнаружил, что добрая половина утра уже позади и, стало быть, на работу он опоздал безнадежно. Зоя долго не снимала трубку, а потом понесла какую-то дичь о том, что давно все знает и хочет умереть, раз уж по-другому нельзя. Сперва Сергей решил, что она устраивает сцену просто так, от плохого самочувствия, капризничает. Но Зоя говорила все бессвязнее, голос ее менялся, вопросов она не слушала и, казалось, перестала понимать, с кем разговаривает. О диагнозе, поставленном Мариной, успела-таки сообщить. Сергей знал, чего стоят диагнозы, поставленные по телефону горячо любящими подругами и родственниками, насмотрелся в детстве, но позвонил тетке, деля ее реакцию на восемьдесят пять. Даже в поделенном виде информация ужаснула. Нет, он считал, что летальный исход невероятен, хватит с него, но… Что "но" – додумывать не стал, а просто собрался и поехал, поймав машину у арки, отделяющей двор от улицы.

У самых дверей Зоиной квартиры столкнулся с Мариной, взглянувшей на него с восторженной ненавистью – не каждый день доводится уличать негодяя, который довел любимую подругу до такого. Марина звонить не стала, открыла дверь своим ключом, но Сергей придержал ее и вошел первый, словно там, внутри квартиры, их подстерегала опасность и он, как положено мужчинам в таком случае, оберегал спутницу. Мужчины охотно поступают подобным образом исключительно ради того, чтобы первыми увидеть неизвестное, у детей эти штучки выглядят неприглядно и честно, но взрослые прикрываются, в первую очередь перед собой, благородными побуждениями. Острая ненависть разделяла вошедших так же надежно, как карандашная черта – мальчика с девочкой, посаженных учительницей за одну парту именно из-за этой вынужденной ненависти, не дающей им чересчур много и часто болтать на уроке, даже когда совсем скучно.

Зоя не обратила на гостей никакого внимания, она была слишком занята. Зоя разговаривала с богами, рассказывая о жене Сергея, их кровати под легким кисейным пологом, о собственных планах, связанных со смертью законной жены, о расплате, принявшей облик красной волчанки, о безнадежности желаний, всех, кроме желания умереть.

Марина видела несчастное состояние подруги, доказанную вину Сергея, бессердечность мужчин – кто им дал право так с нами поступать? – и собственное бессилие. Сергей искал и не находил телефон, чтобы вызвать "скорую", не видя стоящего прямо у кровати аппарата на длинном шнуре. Зоя наконец воочию видела богов, нежно склонившихся над постелью. Они ласково улыбались ей, высовывали маленькие острые язычки от умиления и жалости, и глаза их под густыми грубыми челками и толстенькими рожками полнились сочувствием и ожиданием. Ожиданием чего, Зоя догадалась. Ее смерти.

"Скорая" приехала через сорок минут. Марина попыталась взять инициативу в свои руки и начала объяснять нечуткому врачу про волчанку, про симптомы и нервный срыв, перенесенный подругой.

– При чем тут нервный срыв и СКВ? – грубо перебил ее плотный мужик в ожидаемо мятом зеленом халате. – Вы кто, – обратился уже к Сергею, – муж? Давно температура держится? Паспорт давайте.

– Мой? – растерянно переспросил Сергей.

– При чем тут ваш, паспорт больной, разумеется.

– А при чем тут СКВ, совсем обнаглели, – начала заводиться Марина, – приезжают черт-те кто.

– СКВ, системная красная волчанка, женщина, – равнодушно отвечал врач, поспешно осматривая Зою, – но не похоже, нет.

– Так что, вы не будете ее забирать? Она же бредит! – Марина чуть не плакала от беспомощности.

– Где телефон? – поинтересовался непрошибаемый эскулап. – Паспорт не забудьте, – минут пять он накручивал диск, очевидно, было занято, потом разговаривал с кем-то в приемном покое.

Сергей нашел паспорт в выдвижном ящике серванта, там же лежала неведомо зачем сохраняемая женщинами разнообразная мелочь, вплоть до сломанных зубьев от расчески. Неясное воспоминание о чем-то, что случилось с ним недавно, колыхнулось, как остывающий бульон, подернутый жирной пленкой, но не оформилось, не излилось в образы. Марина выспрашивала у медсестры, что следует взять с собой и нельзя ли ей сегодня переночевать в больнице вместе с Зоей.

– Да вас туда вообще не пустят, – медсестра отличалась от врача лишь свежим халатом, не манерами.

– Как не пустят, она же в таком состоянии?

– Вы что, женщина, мы же ее в Боткинские бараки повезем, – как будто объяснение этим исчерпывалось.

Последующее Сергей запомнил неотчетливо и с удивлением обнаружил себя уже у больницы. В приемное отделение его в самом деле не пустили.

С Миргородской улицы, где находилась больница, Сергей поспешил уйти и через пару проходных дворов оказался на Тележной. Когда-то здесь жила тетка, совсем недолго, но Сергей запомнил дом, выгибавшийся стеной наружу, вот-вот обвалится. В доме были высоченные потолки, большие кухни, недействующие камины и старинные запахи нагретой меди от дверных ручек, прелых листьев от выцветших, некогда шикарных обоев и еще сладкий такой запах, ванили, что ли. Воспоминания о запахах самые сильные. Сергей отчетливо представил ту смесь ароматов, перебившую даже тревожный запах свежих опилок, свойственный Тележной. А представив, немедленно вспомнил – как раньше-то не сообразил, что ванилью пахнет кожа той безымянной дивной возлюбленной его снов. Показалось, что еще мгновение – и он догадается, решит что-то важное, но дорогу перебежал мальчик, и Сергей потерял мысль, только голова заболела. Слишком много мальчиков лезет в глаза, чертовщина, "Борис Годунов" какой-то. С другой стороны, всю чертовщину мы сами же и выдумываем, хуже того, впутываем в реальную жизнь, может, и Зоина ревность, чьи масштабы ужаснули его сегодня утром сильнее обыкновенного – человек в бреду не стесняется, – и Зоина ревность, выдуманная из ничего, из его недомолвок, трансформировалась в болезнь. Может, Марина права, и он виноват, но в чем? Сладкий дух ванили лез в ноздри, заставлял идти быстрее. На работу поздно, не имеет смысла, лучше домой, оклематься немного. Но Сергей зря пытался обмануть сам себя. Он хотел узнать, когда зажигаются окна напротив, проследить, кто приезжает на машине в ту квартиру.

Окна напротив не горели. Горело его окно. Через редкие занавески прямо на него глядели темные глаза, темные косы-змейки, собранные на затылке, оттягивали ее чудесную голову назад, не скрывая высокие скулы. И сияли маленькие золотые серьги, гладкие обручи, как звенья цепи.

Задохнувшись от бега по лестнице, Сергей ворвался в свою квартиру и не обнаружил внутри никого и ничего, ни обрывка шелка, ни запаха ванили. Темные, как беспамятство, окна равнодушно отражали свет жидких фонарей. В декабре темнота наступает, едва закончится утро. Раньше, чем часов через шесть, нечего и думать о сне. В больницу разве позвонить, в справочное?

Не успев услышать о состоянии средней – или крайней? – тяжести, он понял. Объяснение выглядело как волшебная недобрая сказка, но было правдой. Причина в его снах. Сны, начавшиеся почти с момента их знакомства с Зоей, ее усиливающаяся ревность, тем мучительнее, чем тщательнее скрываемая, обрывок радужного шелка на полу, карандашик, потерянный в любовной схватке гребень, зубчик от которого – сейчас сообразил – обнаружился в Зоином серванте, и, самое главное, прелестная, его мучительно-сладкая, ненасытная возлюбленная, вынырнувшая из сна в явь, поселившаяся рядом Зоина боль.

Сергей забегал по комнате, силясь что-нибудь придумать, полез в аптечку, не нашел ни одной таблетки снотворного, нет, одна есть, димедрол, но, похоже, просроченный. Выскочил на улицу к ларьку, купил пару бутылок пива для надежности, дома выпил одну, чуть не залпом, съел таблетку, запил второй бутылкой, лег в кровать, так и оставшуюся стоять у окна. Сон не шел. Сергей лежал и таращился то в окно, то на книжный шкаф. Ни спать не захотелось, ни опьянения не чувствовалось. Отменная бодрость и ясная голова.

– Глупо лежать, что бы такое еще предпринять, – подумал Сергей и очутился в серой холодной пустыне.

* * *

Она не выглядела как предбанник перед пустыней раскаленной. Место было совершенно другое и, кроме самого определения – пустыня, не имело ничего общего с той, первой. Песок под ногами не потерял неверной подвижной своей природы, но казался застывшим и раздавленным свинцовым небом. Тусклое свечение распределялось равномерно и скупо, и не небо служило его источником. Волнистые линии барханов словно бы поднимались вверх, оставляя Сергея на дне чудовищной воронки с песчаными стенами. Холодные всполохи периодически окатывали небо, в остальное время накрытое тенью пустыни – единственное движение в пейзаже. Ни ящерицы, ни мух, ни ветра, ни бега теней.

После первых шагов Сергей остановился. Все направления равны и мертвы, идти невозможно. Живым представлялся только холод, охвативший тело сразу, но и тот не вызывал дрожи – какого-никакого движения, а напротив, погружал в безучастное оцепенение, не затрагивая глаза, чтобы оставить возможность смотреть на барханы, ограниченные не собственными размерами, а лишь остротой зрения.

Когда и откуда появились они, Сергей не понял, хотя и не засыпал во сне на сей раз. Просто возникли, и все, а поскольку момента Сергей не отследил, нельзя было бы сказать, что они появились неожиданно.

Низкорослые, тощие, но с тугими животиками и щечками, они крепко упирались в песок кривыми ножками и напряженными хвостами. Жесткие кудри закрывали лбы, но уши, шеи оставались открытыми. От их тел, разумеется поросших короткой шерстью, исходил горький запах. Круглые, словно лаком намазанные, рожки загибались кончиками к затылку у одних и вперед у других. Подвижные, как у тощих свиней, рыльца, острые язычки, копытца на ногах. В целом, они не обманули ожиданий, именно такими Сергей их представлял в детстве, лет до семи, а потом не представлял вовсе, но картинки с их изображениями в другой трактовке вызывали любопытство того же рода, что, к примеру, фотография отца, заснятого в отроческом возрасте.

Следуя логике сна, встреча происходила в полном безмолвии.

* * *

На самом-то деле они очень даже не против были поговорить. И рассказали бы немало забавного и полезного. Ничего нового, впрочем. Но зачем говорить новое? То есть новое сказать в принципе невозможно – уж они-то знали. Но напомнить старое и забытое всегда уместно и довольно сладко. Ах, как они поговорили бы! Люди от рождения забывчивы и слабы по натуре. Вечно им хочется персонифицировать зло – они бы тотчас извинились за сложное слово. Ведь кто-то должен быть в ответе за то, что творится плохого. И уж никак не сам человек и не его мелкие извинительные пороки. Конкретный носитель нужен. А что конкретней лакированных рожек и напряженного хвоста? Ревность? Да бог с вами. Косноязычие? Да ни за что! Вялость мысли? А что это такое? Даже сочинители, казалось бы, отделенные от других способностью растолковывать и изобретать, как один кинулись ставить и ставить вопросы. А когда вопросительный знак ослабевает от частого употребления или темперамент у автора другой, припоминают древнюю забаву и приплетают мистические толкования, эзотерику, в лучшем случае – мифологию. Но самим-то кажется, что нащупали новое, а то как же!

Ничего не сказали они, даже хвостиками не махнули.

* * *

И Сергей решился нарушить правила. Он знал, что такое зло, он видел зло перед собой – такое детски домашнее, привычное и поэтому более действенное. Оттуда же, из детства, пришло воспоминание, что зло следует назвать по имени, чтобы уничтожить. Сергей задумался, какое из имен выбрать. Нерешительность привела за руку вопросительную интонацию, вместо имени-обличения пустыня услышала жалобу потерявшегося: "Кто вы?"

И они пошли навстречу и ответили: "Мы – Зоины боги!".

Сергей остался один, на дне пустыни. Но теперь он знал неведомым образом – во сне многое происходит неведомым образом, – что она, его дивная возлюбленная, дарующая наслаждение, совершенное до боли, есть воплотившаяся Зоина ревность. И она убьет Зою, уничтожит так же легко и быстро, как ее желание, ее тело уничтожают память обо всем, что не она. От того, как Сергей поступит, зависит, что произойдет завтра в больнице. Наступит ли резкое ухудшение в Зоином состоянии, забегают ли врачи и медсестры, бесполезно пытаясь предотвратить неизбежное, заскулит ли от страха палата напротив реанимации. Или в десять утра, во время утреннего обхода, заведующий отделением не найдет ни одного пугающего признака, никакого признака болезни, за исключением некоторой слабости от лежания на больничной койке, пожмет привычно плечами и назначит выписку, на всякий случай на следующую неделю, поставив диагноз: грипп.

Знание согрело его, погрузило во сне в сон без сновидений, как в матрешку меньшего размера. Открыв глаза, Сергей увидел привычное уже ложе и полупрозрачный полог. Ее еще не было.

Он быстро встал, рядом с ложем обнаружил свою скатанную одежду, оделся, прошел через анфиладу комнат по мягким коврам, настеленным в несколько слоев. Все двери, богато украшенные резьбой, оказались открытыми. От его стремительных шагов в стороны несколько раз метнулись, шарахнулись какие-то тени, Сергей не рассмотрел толком – кто, сказать уверенно, люди это были или нет, он бы затруднился. Лестниц во дворце, потому что это был самый настоящий дворец, не оказалось, последняя дверь вела в зал с фонтаном посредине, свернутыми для сидения коврами и несколькими узкогорлыми сосудами у стены, покрытой орнаментом с вплетенной в него арабской вязью. Сергей подумал, что хорошо бы взять с собой воды в кувшине, но решил не задерживаться ни на миг, боялся встретиться с Ней.

Мраморные черно-белые плиты за дверью на улице отразили его шаги в плавленом зное почти так же беззвучно, как ковры внутри. Пальмы, окружавшие дворец, давали не слишком много тени, их листья были стянуты где джутовыми веревками, где проволокой в чудовищные хвосты, чтобы меньше испарять влагу. Где бы ни нависало солнце, всегда казалось, что оно в зените. Пустыня начиналась за высокой каменной оградой, обегающей и оберегающей дворец с пальмами, ворота не охранялись и не препятствовали выходу. Никого живого вокруг. Но стоило шагнуть наружу, ворота закрылись, и если бы не бряцание невидимого оружия, выдавшего присутствие стражников, до сей поры сокрытых распахнутыми створками, можно было бы решить, что закрылись сами собой.

Пустыня не изменилась. Изменился Сергей. Нет, не новое знание мешало ему идти, хотя и раньше, до дворца, он шел с трудом. Но сейчас он не чувствовал, что впереди есть некая цель, не понимал, должен ли успеть куда-то, должен ли торопиться. Он шел просто так, забыв, зачем идет по оранжевому песку, почему терпит зной и головокружение, дышит, как укутанный душным покрывалом. Но все это было, по крайней мере, знакомо по предыдущим переходам. А вот крупные и тощие мухи или какие-то другие, неизвестные ему насекомые появились впервые. Они жужжали и роились так же скученно, как комары в болотистом лесу в июне. От каждого укуса круглого хоботочка на теле оставался заметный след: красная ранка от вырванного кусочка кожи. Сергей понял, что не пройдет и десятой доли того, что в прежних снах, до посещения дворца, не увидит ни ящерицы-варана, ни брошенной машины. Грудь стеснило, будто перетянуло джутовой веревкой или проволокой, дурнота быстро и плавно затапливала его вместе с нарастающей болью слева, где сердце: все быстрей, все больней. Он упал за секунду до пробуждения, еще успел подумать, что уже случалось ему умереть во сне, не впервой, и боль взорвалась, хлынула широкой сплошной полосой.

* * *

– Кокетливые сочинители снов ведут себя подчас нелогичней судьбы или жизни – у некоторых эти понятия смыкаются. Что скучнее, необязательней и натужнее ретардации – отступления от сюжета? Кто делает все эти, якобы умные замечания, озирая сверху, значит, свысока широкое поле перспектив? Автор? Один из героев? Что решается смертью героя? Или кажущейся смертью в случае недосказанности.

– Хорошо, пусть отступления – вред, но ими занимаются большей частью как раз те, кто употребляет жуткие словечки типа "ретрадация".

– Ретардация, извиняюсь. Сюжет завершен, отношения прерваны либо внешними обстоятельствами, либо сами себя исчерпали.

– Да-да, а проблемы поставлены. Знаем, плавали. Но ведь совершенно неважно, остались ли живы герои, если их отношения не исчерпываются смертью. Важно, что спор сохраняется в любом случае, сохраняя и отношения. Вечный спор девочек и мальчиков за одной партой, как спор двух авторов. Даже один может спорить сам с собой.

– Что особенно удобно в случае раздвоения личности. И самому с собой вступить в отношения, если спор – квинтэссенция их.

– Грубость – не безусловный атрибут спора… Следовало бы расставить знаки на полях, чтобы было понятно, где какой автор высказывается. Одного назвать, допустим, Занудой…

– А другого – Недоучкой. Смена знаков этих особенно трогательно, мой Постум, смотрелась бы в середине абзаца. К чему? Какой смысл в споре, не определенном четко: между кем и кем? Между мальчиками и девочками, между полами то есть? Между людьми вообще? Какой резон снова и снова толковать об этом, если не создаешь увлекательной истории, не занимаешь окружающих, отвлекая их от личных неприятностей, от собственной пошлости. Какой резон людям, враждебным друг другу изначально, вступать в отношения на горе себе, другие-то неважны? Какой резон стремиться к соединению, которого не может быть, которого не заложено в природе стремящихся?

– Резон: невозможно. По-другому.

Страна вечности

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками,

ибо я изнемогаю от любви.

Песнь песней

1. Алупка. Пляжный роман

Когда выпью, я становлюсь неукротимо-дружелюбной. В орбиту всеобъемлющей приязни вовлекаются случайно оказавшиеся рядом знакомые или соседи, от них после бывает довольно затруднительно отделаться. Но что делать на юге в сентябре месяце, если третий день идут проливные дожди? Мы с подругой обошли город не по одному разу, не только торговки на рынке, но и белые львы Воронихинского дворца узнавали нас в лицо. Ветер выворачивал зонтики, мутные струи заливали диоритовые ступени уличных лесенок, в парке нам встретились только лебеди, совсем не расположенные к беседе. Марина не выдержала первой:

– Хватит на сегодня прогулок. Пойдем домой.

Мы купили два литра местного вина и устроились в комнатке с видом на соседний участок. Сквозь плети винограда, безжалостно растрепанные, виднелась хорошенькая терраса, предусмотрительно снабженная односкатной крышей из шифера помимо естественной из резных листьев и некрупных гроздьев. Там за чаем коротали время две женщины, такие же "курортницы". Они нарезали ломтиками желтые яблоки и опускали, как лимон, в чашку. Мы не выпили даже половины своего вина, как я устремилась к новому знакомству, так захотелось попробовать чая с яблоком. Марина не воспрепятствовала, невозможно остановить шаровую молнию. Да и закрытая терраса куда лучше душной унылой комнатушки с двумя кроватями и гвоздиками вместо вешалки.

Женщины встретили нас довольно сдержанно, но от вина не отказались, и вскоре их радушие возросло. Ветер понемногу стихал, дождь поливал крышу без прежнего остервенения. Но на улицу выбираться уже не хотелось – вот она улица, руку протяни, разбери мокрые, слегка колючие плети, и ты в Алупке.

Марина, заядлая картежница, предложила расписать партию в "кинга", на юге положено играть в карты, так же как загорать, купаться или есть шашлыки по вечерам. Женщины, оказавшиеся учительницами, отказались. Они не умели. Одно из отличий гуманитарного образования от технического именно в умении расписать "кинга" и "тыщу", когда встречаются поскучать дамы, или преферанс в мужском варианте.

– Разве в подкидного? – спросила Тамара Сергеевна, хрупкая властная блондинка возраста, именуемого неопределенным.

– Может, чем-нибудь еще займемся, – робко возразила другая, Алина Александровна. Рядом с подругой она выглядела нерешительным подростком, хотя была старше и крупнее. Но доверчивые, широко распахнутые голубые глаза, старомодная коса, уложенная на затылке, манера слегка приоткрывать рот и наклонять голову к плечу заставляли забыть, что перед вами пятидесятилетняя женщина. Да и в русых ее волосах не видно было седины, хотя не похоже, чтобы она их красила. Я сразу предположила, что она преподавательница начальных классов и ошиблась. Алина вела биологию.

Ну, что касается провести время, я всегда знаю, как обмануть его к общему удовольствию.

– Давайте рассказывать истории. Можно не про себя. Что на юге положено кроме купания, карт и шашлыков? Правильно, курортные романы. Припомним минувшие дни. Сегодня-то нам пляж нам не светит. Кто первый?

Тамара Сергеевна тряхнула кудрявой гривкой:

– А что, я расскажу. В первый год после окончания института я приехала в Сочи. Буквально сразу же на пляже со мной познакомился Сережа. Подошел, поговорил ни о чем и пригласил вечером на шашлыки. Будет брат со своей девушкой, пообещал он. Позже я узнала, что с той девушкой познакомились в тот же день таким же образом. Мы поехали на машине в горы. Помню чудесный персиковый сад, пожилых женщин, наверное, родственниц. Я ничего не боялась, хотя вовсю наслушалась историй о женщинах, которых увезли на машине, и дальше – известно что. Пошел дождь, как сейчас, и мы стояли под навесом, я и Сережа позади. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он обнял меня, я даже почувствовала его руки у себя на плечах. Дождь быстро кончился, мы отправились обратно, вышли у кипарисовой рощи – погулять. Брат с подругой исчезли, мы долго бродили, Сережа мне не нравился в общем-то. Вдруг натолкнулись на пропавших, они лежали в мокрой траве на опушке. Сережа разозлился, и я уступила ему, в машине на заднем сиденье, не знаю почему. Он поделился после, что не верил в то, что я соглашусь. Но нам было хорошо весь месяц. Да, к чему я рассказываю: тогда, под навесом, пока шел дождь, ему тоже очень хотелось обнять меня, он сам признался.

– И все? – спросила Марина. – А где же любовь?

– Любовь? – переспросила Тамара Сергеевна. – Она была в тот момент, пока мы смотрели на дождь, пока были близки без объятий. Все остальное, конечно, ничего не значит.

– Маловато, – признала я.

– Разве? А ведь я уже знала, пока он стоял за моей спиной, как пахнет его кожа, какие у него губы, что за слова он говорит после любви. И он, он тоже все знал про меня. Только недолго. А после – после действительно ничего.

– В Болгарии, – приступила Марина, не дождавшись продолжения, – я познакомилась на пляже с мальчиком. Он оказался официантом и обслуживал нашу туристическую группу. Я долго водила его за нос, и он прислал мне как-то на завтрак стручок горького перца. Мне стало смешно, и я согласилась, от смеха. Мы любили друг друга на пустом пляже, а за спиной горели огни высоких отелей, гремела музыка. Он был такой нежный и молоденький, он хотел, чтобы я вышла за него замуж. Я все смеялась, мальчишка годился мне в сыновья. Я еще сказала, что у него таких романов по пятнадцать за лето. Он горячо возражал, служащим запрещено "общаться" с туристками, если хозяин отеля узнает, сразу же уволит. Ничем другим он не запомнился мне, но стоило вернуться домой, к мужу и детям, как маленький болгарин стал мне сниться. Не так чтобы часто, но постоянно. Первое время он звонил, я сдуру дала номер телефона, но муж постоянно оказывался рядом, и я просто вешала трубку. Нет, почему первое время, чуть не год звонил. А когда перестал сниться, я поняла, что состарилась.

Марина выдержала паузу и добавила:

– Смешно? – улыбнулась. Не смешно.

Истории у нас получались короткие и маловысокохудожественные. Ко всему еще и грустные.

– Неужели никто не знает истории с продолжением и хорошим концом, – прошептала Алина Александровна и затихла. Совсем близко гортанно закричала коричневая птица, похожая на голубку, но легкая и поджарая.

Я вызвалась заполнить пробел:

– Мы тоже ездили на юг с подругами. И четыре из пяти вышли замуж тогда. Одна из подруг бегала на свидания по ночам и поломала хозяйский лавровый куст. Хозяйка, которую мы считали настоящей ведьмой, она здорово гадала на кофейной гуще, еще сказала мне: "Мне не жаль куста. Но помяни мое слово, он на ней не женится. Если девушка так себя ведет…" Мы припомнили это на их свадьбе.