Текст книги "Воровка (ЛП)"

Автор книги: Тара Кресцент

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Хочешь уехать отсюда? ― спрашиваю я Антонио.

– Боже, да. Я думал, ты никогда не спросишь. Все еще хочешь пиццу?

– Да, пожалуйста.

Он бросает на меня ласковый взгляд и поворачивается к своему телохранителю.

– Карло, ты не знаешь поблизости заведение, которое работает допоздна?

– Через дорогу есть пиццерия, Дон. Я там ел. Там вкусно.

– Отлично. Показывай дорогу.

В пиццерии почти никого нет. Карло заходит проверить помещение, а Саймон остается с нами. Когда Карло подтверждает, что все чисто, мы заходим внутрь. Мы уже собираемся сесть за стол, когда звенит дверной колокольчик, и входит мужчина.

Это тот самый мужчина, которого я видела в аэропорту. Тот, который смотрел на меня.

Я не верю в совпадения.

– Антонио. ― Он что-то слышит в моем голосе, потому что сразу оборачивается.

– Марко, ― говорит он, его голос становится ледяным.

Кажется, что все происходит в замедленной съемке.

Марко поднимает руку. Он держит пистолет. Боже мой, у него в руках пистолет – откуда он взялся? Карло и Симон бросаются к нему, но его палец уже лежит на спусковом крючке, а дуло направлено прямо на меня.

На меня?

И тут Антонио оказывается передо мной, закрывая меня от пули своим телом.

Его отбрасывает назад, он ударяется о стул и падает на пол.

И его кровь – его ярко-красная кровь – заливает мое золотое платье.

Глава 30

Антонио

Резкая боль пронзает меня, и кровь льется из раны в левом плече. Я сгибаю руку, и на меня обрушивается новая волна боли. Но я могу пошевелить рукой, слава богу. Меня не тошнит и не бросает в пот, и я могу дышать.

Мне повезло.

Если бы пуля задела какой-нибудь важный орган, все выглядело бы довольно мрачно. Но это всего лишь царапина. Крови неимоверно много, но самое неприятное, что я зацепился за стул и упал на пол.

Стрелял Марко.

Мое подсознание понимает это, и тело холодеет. У племянника бывшего Дона есть все основания ненавидеть меня. Это я изгнал его из Венеции. Это я изменил его жизнь одним быстрым, жестоким ударом, оторвав его от дома и семьи.

Но он целился в Лучию. Почему? Он винит ее в последствиях своей собственной ошибки?

Или потому понял, что, если она пострадает, это уничтожит меня?

И если Марко – глупый, нелюбопытный, неповоротливый Марко – догадался об этом, то как насчет других моих врагов?

Лео предупреждал меня о такой возможности.

― Единственная причина, по которой она является мишенью, ― это то, что она связана с тобой, ― сказал он. ― Все будет проще, если ты порвешь с ней.

Но я не послушал. В своей гордыне, в своей жадности я думал, что смогу защитить ее.

Лучия опускается рядом со мной, ее лицо бледное, в глазах застыл ужас.

– Все в порядке, ― бормочу я. ― Просто царапина. ― Карло стоит на коленях по другую сторону от меня, зажимает рану и что-то кричит в телефон. Потерявшись в собственных мыслях, я даже не заметил, как он подошел ко мне. Комната то плывет, то исчезает из виду, и я трясу головой, пытаясь прояснить зрение. ― Все в порядке, ― повторяю я, стиснув зубы от боли. ― Не о чем беспокоиться.

У меня сводит живот, и я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Наверное, от шока. Реакция моего тела раздражает. Пуля едва задела меня – нет причин для театральности.

Рядом со мной Лучия выглядит расстроенной. Слезы собираются в ее глазах и текут по щекам. Она ненавидит кровь, вспоминаю я. Ненавидит больницы. Вероятно, она также не слишком любит оружие. Когда умерла ее мать, отец вышиб себе мозги. Не она обнаружила тело – спасибо хоть за это, – но она должна была опознать его.

Она – женщина, которую я люблю, а я подвергаю ее опасности и снова травмирую.

Отличная работа, Антонио. Просто восхитительная.

– Лучия, ― начинаю я. ― Я… – Мой голос срывается. Что тут можно сказать? Это моя жизнь. Все, что я могу предложить ей, ― это кровь и слезы.

– Не говори, ― шепчет она. ― Все в порядке. Саймон вызвал скорую.

– Я не хочу… – Я хватаю ее за руку. Она такая теплая. Такая живая.

И если хочу, чтобы она осталась такой, я должен отпустить ее.

Сверхчеловеческим усилием я заставляю себя встать на ноги.

– Ничего страшного, ― говорю я. ― Просто царапина. ― Данте протискивается в ресторан, и я киваю ему. ― Хорошо, что ты здесь. Это был Марко.

– Мы его взяли, ― отвечает Данте. ― Антонио, присядь. Я разберусь с этим.

– Ты говоришь мне, что делать? ― спрашиваю я, мой голос превращается в лед. ― Потому что в последний раз, когда проверял, я все еще был Доном. ― Я понимаю, что поступаю иррационально – Данте предан мне до мозга костей. Он никогда не ударит меня в спину. Но боль – это дикий зверь, который рвет меня изнутри, и я взрываюсь.

Я поворачиваюсь к Лучии.

– Тебе нужно уйти.

– Антонио. ― Ее голос мягкий. Ей больно, но она старается этого не показывать. Ее лицо залито слезами, а ее красивое платье, платье, от которого она была в таком восторге, испачкано моей кровью. ― В тебя стреляли. Пожалуйста, посиди, пока приедут медики.

– Не указывай мне, что делать, ― огрызаюсь я. Холодный и злобный, таким я и должен быть. ― Ты почти упала в обморок при виде моей крови. Зачем ты здесь? Мне не нужны твои слезы и сопли, и уж точно не нужны твои советы. Данте, уведи ее отсюда.

Данте замирает.

– Дон, я…

Но я не смотрю на своего заместителя. Я смотрю только на Лучию.

Шок отражается на ее лице. Она делает шаг назад, затем еще один. Она отступает от меня, выражение ее лица ужасает.

Хорошо, думаю я, вгоняя нож в рану еще глубже. Наконец-то она увидела во мне того ублюдка, которым я являюсь.

Моя мать бросила меня. Ее родственники – моя так называемая семья – не хотели иметь со мной ничего общего. А теперь я должен сделать так, чтобы и Лучия меня бросила.

И это больно – смертельно больно, – но это правильно. Она в опасности из-за меня, и наконец-то пришло время сделать то, что я должен был сделать с самого начала.

– Антонио, ― умоляет она, протягивая ко мне руку. Она дрожит, и я всеми фибрами своего существа хочу обнять ее, прижать к себе и попросить прощения за то, что рисковал ее жизнью. ― Пожалуйста…

Я отворачиваюсь.

Она не двигается долгое время. Но, наконец, я слышу ее шаги. Я слышу, как за ней закрывается дверь.

Ее уход создает пустоту в моем сердце. Необузданную, полную бушующей боли пустоту.

– Проследи за ней, ― говорю я Карло. ― Убедись, что она благополучно добралась до дома.

Данте смотрит на меня, в его глазах зарождается понимание.

– Так вот почему…

Пиццерия расплывается перед моими глазами. Черные точки кружат по краям моего зрения, затуманивая его. Пустота расширяется и захватывает меня. Мои колени подгибаются, и я падаю.

И больше я ничего не чувствую.

Глава 31

Лучия

Человек наставил на меня пистолет, Антонио бросился под пулю, и теперь он истекает кровью, он ранен и ему больно.

Он встал между пулей и мной.

Голова кружится. Зрение расплывается из-за слез, заливающих мое лицо.

Он приказал мне уйти.

Он сказал, что ему не нужны мои слезы и сопли.

Слова – это оружие, и он ранил меня своими.

Он знает, что я боюсь крови. Он знает, что больницы пугают меня, потому что я сказала ему об этом. Вопреки здравому смыслу, я разрушила для него свои стены и сняла с себя броню. Но когда это действительно имело значение, он поднял свои щиты.

Я дала ему силу причинить мне боль, и он ею воспользовался. Я не могу перестать дрожать. По моей коже бегут ледяные мурашки – это реакция на бодрый ночной воздух. Но настоящий холод исходит изнутри.

Этого следовало ожидать. Влюбленность – это глупая игра, а я – самая большая идиотка в Венеции.

Спотыкаясь, я возвращаюсь домой. Уже поздно, и улицы почти пусты. Немногочисленные прохожие оглядываются на меня, задерживаясь взглядом на моем испачканном кровью платье, но я не обращаю на них внимания.

Вернувшись домой, я долго стою под душем, но дрожь не унимается. Я закутываюсь в одеяло и завариваю чашку горячего чая, но так и не могу согреться.

Все в моей квартире напоминает об Антонио. Каждый предмет мебели, каждый сантиметр ковра. На стене висят фотографии моих родителей в рамке – без его поддержки я бы никогда не добралась до склада. На приставном столике стоит ваза, наполненная лилиями. Он купил их для меня на прошлой неделе. Цветы ярко-желтые, веселые лучи солнечного света в зимнем мраке.

– Они напомнили мне о тебе, ― сказал он, вручая их мне.

На стойке стоит недопитая бутылка «Бароло». Мы открыли ее в четверг и должны были допить завтра. Этого не произойдет.

Все кончено.

Я открываю шкафы в поисках чего-нибудь, что могло бы заполнить пустоту внутри меня. Мои дрожащие руки останавливаются на бутылке водки. Я нахожу стакан и наливаю себе большую порцию. Запах спиртного возвращает меня в ту давнюю ночь, когда я встретила Антонио Моретти.

Я закрываю глаза и вспоминаю жар его тела, нежное прикосновение его пальцев к моей ушибленной коже. Как он прорычал: «Кто это сделал?». Тепло пиджака, который он накинул на мои плечи. Его пьянящий аромат кожи, смешанный с сандаловым деревом и дымом.

Теперь все кончено.

Мой желудок вздымается, и меня рвет. Я могу глотнуть алкоголя, и это даст мне временное забвение, но я знаю по опыту, что не смогу утопить свою боль в бутылке. Утром я все равно буду чувствовать себя опустошенной. Сломанной. Разбитой.

Мне нужно выбраться отсюда.

Я выливаю водку в канализацию и выхожу из квартиры. Не знаю, куда иду. Знаю только, что не могу оставаться на месте. Здесь слишком много воспоминаний, и каждое из них обдает кислотой мое разбитое сердце.

Уже далеко за полночь. Морось усилилась, и дождь льет холодными струями. Я натягиваю капюшон, но вода просачивается сквозь ткань и ледяными струйками стекает по шее. Я иду и иду, не заботясь ни о погоде, ни о цели, ни о чем.

Но мои ноги знают дорогу, потому что в итоге я оказываюсь на пирсе, где десять лет назад встретила Антонио.

Когда я была здесь в последний раз, воздух был соленым, с примесью рвоты и мочи. Причалы представляли собой лоскутное одеяло из досок, краска облупилась, а древесина потрескалась от многолетнего воздействия соли и солнца. Гниль и разложение, словно густые миазмы, витали над этим районом.

Теперь их нет.

На смену теням пришли уличные фонари. Разрушающиеся склады моего прошлого исчезли, а оставленное ими пространство заполнили бары, художественные галереи, винотеки, магазины сыроварен и бутики одежды. Несколько баров все еще открыты, смеющиеся посетители внутри пьют и беззаботно проводят время.

Я прохожу мимо строящегося здания. На вывеске написано, что следующей весной здесь откроется общественный центр, но не это привлекает мое внимание. Это логотип компании, отвечающей за проект. Стилизованная буква «М».

Moretti Construction.

Это дело рук Антонио. Он взял что-то сломанное и разбитое и вернул его к жизни. Он хороший человек, которому небезразличен его город и его жители. Валентина никогда не говорила о нем ни одного плохого слова. Энцо, который работает полицейским и, по общему мнению, является честным и порядочным человеком, готов пройти через огонь ради него. Клаудия и Мириам поют ему дифирамбы.

Если он такой хороший человек, почему он оттолкнул тебя?

Он – безжалостный король Венеции, но под этой маской скрывается доброта. Я видела это в действии снова и снова.

Его жестокие, обидные слова звучат в моих ушах.

– Ты готова упасть в обморок при виде моей крови. Зачем ты здесь?

Я показала ему свои слабости, а он осудил меня за них.

Антонио никогда не осуждал меня.

Ни тогда, когда я бродила по докам, сжимая в руках бутылку водки, и была настолько пьяна, что почти ничего не видела.

Ни тогда, когда я изливала ему свое горе, возмущаясь в темноте секретами, которые скрывали мои родители, и тем, что они меня бросили.

И ни тогда, когда он узнал о моих склонностях к воровству произведений искусства. Он мог бы приказать Валентине прекратить работать со мной, но не сделал этого.

Он всегда был рядом со мной. Всегда принимал меня такой, какая я есть. Что же изменилось? Почему он отослал меня?

Теперь ничто не имеет смысла.

Циничная часть меня шепчет: «Разве ты не рада, что подала документы в Уффици? Разве ты не рада, что у тебя есть запасной вариант?»

Но если это – моя страховочная сетка, то лучше я продолжу падать.

Глава 32

Антонио

Я открываю глаза, и флуоресцентный свет обжигает сетчатку. Аппараты издают пронзительные предупреждающие сигналы. Головы склоняются надо мной, их голоса звучат тихим, паническим шепотом.

Я в больнице. Это должно меня беспокоить, но я чувствую себя отстраненным. Отключенным от того, что происходит вокруг меня. Я парю. Словно лодка, качающаяся на неспокойной воде, или воздушный змей, попавший в шторм, которого швыряет то туда, то сюда порывами ветра, я дрейфую сквозь мрачные годы своей жизни.

Я оказываюсь в своей первой приемной семье. Я не думал, что у меня остались какие-то воспоминания об этом месте, но густой, удушливый аромат розовых молитвенных свечей заполняет мой нос. И плач. Так много плача. Я помню.

Я попадаю в свою вторую приемную семью, когда мне два года. Потом еще в одну и еще. Я уже не помню, сколько их было. Когда мне было шесть лет, я попал к Алие Радулеску. У Алии были светлые волосы и добрая улыбка, и когда я впервые увидел ее, мне показалось, что она ангел. Я твердо решил остаться.

Вот только сожитель Алии, Питер, верил в суровую дисциплину, в то, что она обеспечивается регулярными избиениями ремнем. А Алия была слишком слаба, чтобы протестовать.

На следующий день после моего десятого дня рождения я дал отпор. Через шесть недель после этого я покинул ее дом.

Я прожил там четыре года – достаточно долго, чтобы считать Алию своей матерью. Я надеялся, что она будет бороться за меня, но она этого не сделала.

Никто и никогда не боролся.

Лучия боролась бы за тебя, если бы ты не прогнал ее.

В мои воспоминания вторгается голос Данте.

– Он был в порядке, ― говорит он в отчаянии. ― Пуля задела его, не более того. А потом он упал. Что, черт возьми, происходит?

– Это осколок кости, ― отвечает врач, ее голос звучит резко. ― Фрагменты кости повредили окружающие кровеносные сосуды. Наша визуализация показывает, что они застряли в легочной артерии синьора Моретти, ограничивая приток крови к его легким, которые находятся под угрозой коллапса. Мы должны немедленно оперировать.

Данте сжимает руки в кулаки.

– Каковы риски? ― кричит он.

– Большая операция всегда рискованна, ― отвечает она. ― Анестезия, инфекция – все возможно. Но синьор Моретти молод. У него есть жена?

– Девушка, ― говорит Данте. ― Лучия. Я привезу ее.

«Она не придет», – пытаюсь сказать я, но ни слова не сходит с моих губ. У нее нет причин для этого. Не после того, как причинил ей боль.

Звуковой сигнал усиливается.

– Его показатели падают! ― кричит кто-то. ― Мы должны оперировать его немедленно.

Данте вклинивается в толпу вокруг меня.

– Дон, ― говорит он. ― Антонио. Борись, черт возьми.

Я могу умереть.

Последний образ в моей голове – Лучия. Я не должен был отталкивать ее. Я должен был сказать ей, как сильно ее люблю.

Но уже слишком поздно.

Как бы я хотел, чтобы она была здесь.

Рядом со мной, ее мягкая рука переплетена с моей.

Я бы хотел…

Глава 33

Лучия

Когда возвращаюсь, Данте и Валентина ждут меня в моей квартире. При одном взгляде на их лица мое сердце замирает. Что-то пошло не так.

– Что случилось? ― шепчу я безжизненными губами.

– Антонио впал в кому, ― коротко отвечает Данте. ― Осколок кости из его плеча перекрыл кровеносный сосуд. Его сейчас оперируют.

Я в шоке смотрю на них, мой мозг отказывается обрабатывать эту информацию. Этого не может быть. Всего несколько часов назад я была в центре сказки. Мы были на балу, танцевали и шутили. На нас глазели мои коллеги. Говорили о музее, который Антонио собирается открыть. Строили планы на будущее.

– Это серьезно, Лучия, ― мягко говорит Валентина.

Мой мозг наконец-то снова начинает работать.

– В какой больнице? ― требую я. ― Чего мы ждем? Поехали.

– Пока нет. ― Данте встает между мной и дверью. Он смотрит на Валентину, и что-то в выражении ее лица заставляет его продолжить. ― Мне нужно знать, каковы твои намерения.

– Какого черта?

– Антонио – больше, чем мой Дон, ― отвечает он. ― Он мой друг. Он моя семья. А ты ненадежна. Когда становится трудно, ты убегаешь. Прямо сейчас ты проходишь собеседование на работу во Флоренции.

Я в шоке смотрю на него, а затем бросаю взгляд на Валентину, которая выглядит смущенной.

– Я не рылась в твоей электронной почте, ― говорит она. ― Я бы никогда не вторглась в твою личную жизнь таким образом. Твое заявление было открыто на экране ноутбука. Это вышло случайно.

У нее несчастный голос.

– Я не думаю, что ты шпионишь, ― заверяю я ее. ― Я тебе доверяю.

Данте не закончил.

– Дело не только во Флоренции. После смерти родителей ты два года не разговаривала с Валентиной. Ты пропустила рождение Анжелики. Ты пропустила…

Чувство вины разрывает меня. Если бы я поддерживала связь с Валентиной, я бы распознала признаки насилия, с которым она столкнулась. Я могла бы помочь. Не знаю, как, но я бы что-нибудь сделала.

– Я все пропустила. ― Я адресую свой ответ не Данте. Я ценю его заботу, но не он мой лучший друг. Это Валентина, и именно ей я должна сказать эти слова. ― Мне так жаль, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Но обещаю тебе, что все изменится. Я обещаю тебе…

– Уже изменилось. ― Глаза Валентины подозрительно блестят. ― Виновата не только ты. Я могла бы позвонить тебе. Но мне было стыдно за ситуацию, в которой оказалась, настолько стыдно, что я скрывала правду от всех. ― Она делает глубокий вдох. ― Но сейчас это не важно, как и Уффици. Важен Антонио.

Антонио.

Он в больнице, борется за свою жизнь.

Да, он сказал мне уйти.

Нет, я не понимаю, почему.

Но я знаю, что я была сломлена, и Антонио спас меня. Мое сердце было засохшей шелухой, а он вернул его к жизни. Я все время отталкивала его, потому что была обиженным, раненым животным, но он никогда не уходил. Он был моей опорой.

Возможно, я не знаю, почему он оттолкнул меня сегодня, но я собираюсь поступить так, как поступил бы Антонио. Я не брошу его.

Его мать не боролась за него.

Его дядя отвернулся от него.

Я не собираюсь присоединяться к ним. К черту это. Я буду бороться за Антонио Моретти. Потому что я люблю его и потому что он этого заслуживает.

– Он твой друг, и ты заботишься о нем. ― Я смотрю Данте прямо в глаза. ― Ты заслуживаешь знать, что я не сбегу. Я не собираюсь уходить. ― Я делаю еще один шаг вперед. ― Но человек, которого я люблю, сейчас на операционном столе, а ты мешаешь мне быть рядом с ним. ― Мой голос становится жестким, и то, что он видит на моем лице, заставляет его двигаться. ― Так что скажи мне, в какой больнице он находится, и убирайся с дороги.

Ожидание… чем меньше говорить об ожидании, тем лучше. Оно мучительно.

Но я не одна.

Энцо здесь. Татьяна тоже, притаилась в углу больничной приемной, выглядит молодой и очень уязвимой. Валентина дома с Анжеликой, но Данте здесь, глаза мрачные, плечи напряжены. В какой-то момент в течение этой долгой ночи приезжают лейтенанты Антонио, Хуан и Томас. Агнес приносит свежеиспеченный хлеб и контейнеры с теплым супом.

Сразу после приезда Агнес я звоню на рабочий телефон Рокко Каччиолы. Он не отвечает – четыре часа утра, – но я оставляю сообщение.

– Извините, что я это делаю, но мне нужно отозвать свое заявление.

Я ожидаю, что почувствую укол сожаления – ведь это действительно отличная работа, но не чувствую ничего, кроме облегчения. В глубине души я не хотела покидать Венецию. Это снова мой дом, здесь моя семья и друзья.

Будет и другая работа. Но есть только один Антонио.

Единственный человек, которого не хватает, – это Лео.

– Он винит себя в том, что произошло, ― отвечает Данте, когда я прихожу в себя настолько, чтобы спросить. ― Он допрашивает Марко. Раскрывает заговор, собирает команду, чтобы убрать Верратти.

Энцо поднимает голову.

– В этом нет необходимости, ― говорит он, его голос звучит устало. ― Верратти под стражей. DIA взяло его час назад.

Данте качает головой.

– Это гидра. Можно отрубить одну голову, но этого будет недостаточно. Нам нужно уничтожить всю организацию.

И насилие будет продолжаться.

Вчера у меня, возможно, были сомнения по поводу того, хочу ли я выбрать такую жизнь. Сегодня я знаю, что лучше. Иногда на насилие нужно отвечать насилием. Иногда нужно делать что-то трудное и опасное, чтобы защитить людей, которые тебе дороги.

И вчера я могла поступить так, как упрекнул меня Данте, – сбежать, когда стало трудно. Сегодня я взглянула на ситуацию по-новому. Жизнь коротка, и ничто не гарантировано.

Я люблю Антонио. Я хочу провести с ним всю свою жизнь. Я собираюсь ухватиться за то время, которое нам отмеряно, обеими руками и не отпускать его.

Шесть мучительных часов спустя хирург, оперировавший Антонио, заходит в комнату ожидания. Она оглядывает переполненную комнату, и ее лицо бледнеет. Кажется, до нее только сейчас доходит, что она оперировала самого опасного человека Венеции.

Я тут же поднимаюсь на ноги.

– Операция?

Она смотрит на меня.

– Все прошло хорошо, ― говорит она. ― Мы обнаружили несколько дополнительных костных обломков, что усложнило операцию. Но, как я уже сказала, все прошло хорошо. Синьор Моретти находится в реанимации. – Она пересчитывает людей в приемной. ― Он отходит от последствий анестезии. Я могу пустить одного человека на пять минут. Кто это будет?

– Лучия, ― твердо говорит Энцо.

Татьяна кивает в знак согласия.

– Это должна быть Лучия.

Тридцать шесть часов спустя Антонио переводят в палату интенсивной терапии. Через два дня после этого его переводят в обычную больничную палату, хотя и очень шикарную, в отдельном крыле.

Наконец-то пришло время поговорить. Я сажусь на край его кровати и переплетаю свои пальцы с его.

– Я поняла, почему ты отослал меня.

Он напрягается.

– Правда?

– Это было несложно. Как только я справилась со своими обидами, все стало очевидно. Ты испугался, потому что меня могли убить. ― Я целую его в лоб. ― Ты не такой непостижимый, как тебе кажется.

– Я чуть не убил тебя. ― В его голосе звучит мука. ― Лучия, я не могу…

– Но в этом-то все и дело. Ты этого не делал. Наоборот, ты бросился под пулю ради меня. Это тебя подстрелили, а не меня.

– Я не могу подвергать тебя опасности. ― Но он не отстраняется от меня. ― Жизнь со мной небезопасна.

– Ты слишком самоуверен, ― говорю я ему. ― И самонадеян, думая, что можешь принимать за меня такие решения. ― Я нежно сжимаю его руку. В любой момент в палату может войти медсестра и выгнать меня, так что мне нужно поторопиться. ― Помнишь, как я ненавижу больницы? Как меня тошнит при виде крови? И все же я здесь. И не падаю в обморок. Ты же не думал, что я буду здесь, правда?

– Я явно ошибался.

Я оглядываюсь вокруг с преувеличенным шоком.

– Где свидетели, когда они мне нужны? ― спрашиваю я. ― Не каждый день Антонио Моретти признает, что ошибался.

Его губы дергаются.

– Негодница. ― Он делает вдох. ― Лучия, ничего не изменилось. Я не могу гарантировать твою безопасность.

Он все еще пытается оттолкнуть меня. Но я видела шок в его глазах, когда он очнулся и увидел меня в своей больничной палате. Шок и облегчение. И воспоминания о том, как это облегчение превратилось в яростную радость, дают мне мужество остаться. Бороться за нас.

– Дело в том, что я люблю тебя. ― Я встречаюсь с ним взглядом. ― Ты можешь прогнать меня, но я все равно буду любить тебя. Я могу покинуть Венецию и переехать в, не знаю, Сибирь или еще куда-нибудь, и я все равно буду любить тебя.

– Или во Флоренцию? ― язвительно спрашивает он.

Я шокирована.

– Ты знал? Почему ты не спросил меня об этом?

– Я подумал, что ты скажешь мне, когда будешь готова. ― Он пожимает плечами. ― Это не казалось таким уж важным. Флоренция всего в паре часов езды, и у меня есть частный самолет.

– Я отказалась. Я не хочу жить во Флоренции. ― Я снова сжимаю его руку. ― Я хочу быть здесь.

– Лучия, я…

– Я не хочу безопасности, ― продолжаю я. ― Безопасность – это иллюзия. Мои родители накрыли меня защитным куполом, но мое сердце все равно разбилось. Я просто хочу тебя.

Его глаза одновременно голодные и затравленные. Внутри него бушует конфликт.

– Ты должна уйти от меня, ― выдавливает он из себя, крепче сжимая мою руку. ― Это разумный поступок.

– Этого никогда не произойдет. ― Я робко улыбаюсь ему. ― Это тот момент, когда ты понимаешь, что застрял со мной.

Он долго смотрит на меня. Я вижу тот самый момент, когда он перестает сопротивляться, потому что его глаза вспыхивают собственническим огнем. Он раскрывает объятия, и я придвигаюсь ближе и прислоняюсь к теплу его тела.

– Я никогда не застряну с тобой, ― говорит он. Он улыбается мне и проводит рукой по своему сердцу. ― Это слово означает отсутствие выбора. Я люблю тебя, Лучия. Для меня больше никого нет, маленькая воровка. Я выбираю провести свою жизнь с тобой.

По мне разливается тепло. Он заключает меня в свои объятия, и я чувствую, что наконец-то вернулась домой. Конечно, я не могу удержаться от последней колкости.

– Я все еще думаю, что ты должен вернуть Тициана в музей.

Он одаривает меня лукавой улыбкой.

– Он стоит у тебя в шкафу, cara mia. Это ты отказываешься вернуть его в Palazzo Ducale. Интересно, почему? В конце концов, Бассано, которого ты украла у Пауэлла, уже вернулся в Турин.

Я чувствую, что краснею.

– Я была занята.

Его губы подергиваются.

– Конечно. Жаль, что ты украла его у меня. Если бы ты этого не сделала, я бы подарил его тебе в качестве свадебного подарка. Теперь мне придется придумать что-нибудь другое.

У меня открывается рот. Это что…

– Видела бы ты свое выражение лица. ― Антонио тихонько смеется над моей реакцией. ― Кстати, это не настоящее предложение. Будь я проклят, если буду просить любимую женщину выйти за меня замуж в больничной палате. ― Он касается поцелуем моих губ. ― Считай это репетицией.

– Если это репетиция, ― говорю я, ― то уверена, что само событие мне очень понравится.

Мое сердце переполняется радостью, и я обнимаю Антонио так крепко, как только осмеливаюсь. Больше никаких страховочных сеток – они мне не нужны. Я наконец-то готова к прыжку веры. Мы будем жить долго и счастливо.

ЭПИЛОГ

Лучия

Антонио выписывают в канун Рождества. Предложение – настоящее, как настаивает Антонио, – происходит на Рождество. Мы лежим вместе в постели после скромных праздников, когда он достает из прикроватной тумбочки маленькую коробочку и раскрывает ее.

– Вот оно, ― говорит он. ― Настоящее предложение. Помни, ты уже сказала «да». ― Он протягивает мне кольцо. ― Да?

Я в шоке смотрю на свое обручальное кольцо. Центральный овальный рубин окружен бриллиантами и филигранью. Оно выглядит как антикварное, но одновременно кажется, что дизайн вне времени. Камень ловит свет и сияет, как огонь.

Как и браслет, который он мне подарил, он идеально сочетается с кулоном моей матери.

Как?

Я приподнимаюсь на локте.

– Как давно он у тебя?

Он загадочно улыбается.

– Антонио, ― говорю я, мой голос повышается. ― Серьезно, как давно? ― Он сказал, что заказал браслет в день знакомства со мной. Он ведь не заказал кольцо в то же время? Я не могу решить, будет ли это самым романтичным жестом на свете или поведением, похожим на преследование.

Немного из колонки А, немного из колонки Б.

– Я не могу раскрыть тебе все свои секреты, ― говорит он с ухмылкой, но все же сдается. ― Знаешь ли ты историю кулона твоей матери?

Я сдерживаю улыбку и притворяюсь невежественной.

– Какую историю? – Мой отец подарил его ей на свадьбу.

Он морщится.

– Черт. Теперь я разрушу твои иллюзии.

Он выглядит виноватым, а я не хочу расстраивать его. Врачи убьют меня, если он снова окажется в больнице.

– Как бы ни было заманчиво видеть, как ты корчишься, я уже знаю, что он украл кулон для нее.

Он откидывается на подушку.

– Ты заставила меня поволноваться, ― говорит он. ― Когда я перестану чувствовать себя так, будто меня переехал грузовик, я заставлю тебя заплатить за это, cara mia. ― В этих словах звучит восхитительное обещание, и дрожь предвкушения пробегает по мне от того, как его голос становится хриплым.

Но не сейчас. К сожалению, врачи наложили вето на секс еще на несколько недель.

– Мой отец украл кулон. Он собирался продать его, но моя мама влюбилась в украшение, и он отдал его ей. ― Я тоскливо улыбаюсь. ― Я всегда думала, что это самая романтичная история на свете.

Мои родители любили друг друга с такой яростью, которую я наконец-то начинаю понимать. Те мучительные часы в больнице, когда я ждала, что с Антонио все будет хорошо, кое-что заставили меня осознать. Не думаю, что я когда-нибудь сделаю такой же выбор, как мой отец, но теперь я наконец-то понимаю его. Потерять любимого человека – это ужасно, и горе не поддается рациональному объяснению. Это дикий и отчаянный зверь, когтями впивающийся в твое сердце.

– Интересно, что ты находишь романтичным воровство в особо крупных размерах, но, когда я краду картину из музея, я слышу только – не делай этого, Антонио, она принадлежит Palazzo Ducale, Антонио.

Я закатываю глаза и делаю вид, что бросаю в него подушку.

– Хватит ныть, ― говорю я ему. ― Тебе это ужасно не идет.

Он бросает на меня взгляд, обещающий возмездие.

Я не могу ждать.

Он обхватывает меня за талию и притягивает ближе.

– Вернемся к кольцу, ― говорит он. ― Твой отец украл кулон у герцога Аосты. Я поспрашивал, и, как я понял, это было преступление, совершенное из лучших побуждений.

– Я этого не знала. Они мало рассказывали о своей работе.

– Несомненно, они пытались отговорить тебя идти по их пути.

– Жаль, что это не сработало, ― язвительно замечаю я. ― А теперь я выхожу замуж за еще одного вора. Они, наверное, переворачиваются в своих могилах. ― Это ложь. Антонио очаровал бы моих родителей. Мама приготовила бы для него все свои любимые блюда, а отец настоял бы, чтобы они вдвоем сидели в его кабинете и курили сигары. Это была высшая форма похвалы, которой он удостаивал только тех, кто ему искренне нравился.

– В общем, кулон был частью комплекта, и к нему прилагалось кольцо. ― Он надевает его мне на палец. ― Вот это.

Я смотрю на свою левую руку. Король Венеции лежит в постели рядом со мной, а на мне его кольцо.

Это все еще кажется немного нереальным.

Думаю, так будет всегда.

– Ты его украл?

– У меня был соблазн, ― признается он с легким смешком. ― Это было бы очень поэтично. Но это слишком узнаваемое украшение, и, в отличие от кулона, его нельзя спрятать. ― Его глаза вспыхивают собственническим огнем. ― Я и не хочу, чтобы ты его прятала. Я хочу, чтобы его увидел весь мир. Я купил его на аукционе в прошлом месяце. ― Он целует мою руку. ― Если оно тебе не понравится, мы можем купить другое…