355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тамара Катаева » Другой Пастернак: Личная жизнь. Темы и варьяции » Текст книги (страница 7)
Другой Пастернак: Личная жизнь. Темы и варьяции
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 01:52

Текст книги "Другой Пастернак: Личная жизнь. Темы и варьяции"


Автор книги: Тамара Катаева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

Весь день перед тем он провел в обихаживании своей семьи: Евгения Владимировна была белоручка, лентяйка, кислая светская барынька тринадцатого года. Ее будто бы восхищало то, что Пастернак сам ставит самовар (сейчас уж малые дети на такое не ведутся: «А вот какой Мишенька молодец, а вот как он маме помогает!»), – у него выбора не было, с Евгенией Владимировной он бы пил чай раз в день, а то и не во всякий… Узлы в дорогу ему в его доме укладывала соседская жена Зинаида Николаевна. Случайно зашла и, увидев, что дел, на него женой возложенных, не провернуть, не раздумывая взялась помогать. Пастернак и накануне не выспался, закрутился отъездными делами, стоял в прокуренном коридоре поезда. Зинаида Николаевна ничуть своей прелести от дыма и поздней ночи не теряла – стучало в голове от бессонницы, стучало под ногами стуком непроверенной юности – вагонными колесами, – и слушал и не верил своим ушам. Становилось ясно, что это известие в такой момент заставит думать о ситуации постоянно…

Ну что после этого «отдалась попутчику в поезде»? Ну и отдалась.

Борис Пастернак заплатил дань поездам. Набирал впечатления, разращивал в себе эту пропасть – ход поезда и свой полет в нем по российским просторам к Уралу, к сестрам Синяковым в Харьков. Харьков – город какой-то в любовном плане мистический, как черная дыра романов, – каких только историй в первой половине двадцатого века туда не ухнуло! И воспоминания чьи-то читаешь – все в Харькове, в Харькове, и начиналось что-то невообразимое, и кончалось страшно, – все в нем, и в романах о нем же пишут. А из Харькова по Европе – в Марбург. В Марбург, кроме как по железной дороге, не попадешь. Стало ли слово «Марбург» для Пастернака когда-нибудь не синонимом несчастной любви – и поезда, едущего в другую сторону?

«"Нет, настоящее"? – Анна хотела сказать „Гельсингфорс“, но не хотела повторить слово, сказанное Вронским».

На утренних поездах…

Вопрос о молодости: интересно ли еще человеку ездить на поездах? Глянуть ночью в слепое окно, придвинуться поближе, когда станет видно, что за стеклом неподвижно стоит жизнь – не пробегает мимо, вот в чем загадка, вот за чем не поспевает мысль, – что все стоит на месте: и этот дом, и этот, этот с почти погашенными огнями, и этот только с одним, где не спят… «Вот опять окно, где опять не спят, может, пьют вино, может, так сидят… » Читать стихи вовсе не обязательно, в ночном поезде каждый сам себе поэт – пока молод…

По-настоящему молодому (Пастернаку сорок лет) и не до стихов – ему уж непосредственно хочется жить в каждом из этих домов… в каждой деревеньке. В каждом заброшенном рабочем поселке, что двумя домами промелькнул вдоль путей, а остальными – неполным десятком, безо всякого подобия улиц, вразброс брошенными ничьей рукой, полунедостроенные, полузаброшенные, намертво – больше цепляться не за что – обжитые неведомыми людьми… Они разные, эти люди, ты мог бы быть одним из них, видеть их всех, знать, жить своей непохожей на их жизнью, возможно, непохожей и на твою собственную. Как бы все это получилось?.. А тут тебе вместо такой призрачной – понятно, что гипотетической (тебе хочется и в ночном поезде быть реалистом) – новой судьбы стоит живая, реальная, более чем подходящая – такая красота, такая удача, такой муж! – Зинаида Николаевна Нейгауз, доверяет тебе такие тайны! И понятно, что ты находишься в волшебном поезде, где сейчас, одним своим словом, одним взглядом, ты изменишь все в своей жизни…

О таком случае в поезде мечтает каждый…

Зинаида Нейгауз запечатала ему эту тему. Отныне он будет попутчиком только ей.

Женя Лурье ничего особенного не делала, чтобы ловить Пастернака, ему пришло время жениться, и ей вроде не рано было выходить замуж. Зинаида Николаевна была старше Жени Пастернак на три года. Когда муж уходит к женщине старшей, это совсем неприятно. Анна Ахматова называла знакомым свою соперницу-ровесницу «молоденькой медсестрой». Им обеим было по пятьдесят семь. «Медсестра» была профессором медицины.

То, что Пастернак выбрал женщину старше жены, делает более отчетливыми ее достоинства: из ревности (женщины) или для очистки совести (мужчины) легче всего сослаться на молодость разлучницы. Зинаида Николаевна, несмотря на то, что разница была всего три года (не больше – иначе появятся свои отговорки: опять же обезличенный интерес к СТАРШИМ ЖЕНЩИНАМ), все-таки не могла не записать свои года себе в актив. В 1930 году одной женщине было 34, а другой только 31, каждой было что поднять на щит.

Фотография новой семьи Пастернаков 1934 года на групповом снимке в доме отдыха в Одоеве: Зина со Стасиком во втором ряду, сам Пастернак – в третьем, стоит с напряженным, деятельным, погруженным в себя, решительным лицом, как молодожен. Он отрешен от всего, кроме своего положения мужа при молодой жене, и по диагонали они стоят рядом, чуть-чуть касаясь друг друга. Пастернак очень красив, редко для себя благообразен, хороша при своей необычайной нефотогеничности Зинаида Николаевна, и, конечно, очень хорош с полуулыбочкой переросший уже детскую пору Стасик Нейгауз. Никто из большой груп-

пы других отдыхающих не стоит изящно, никто не изыскан в одежде или в позах, хотя есть и белые платья, и ожерелья. Одна Зинаида Николаевна сидит с утомленным, тоже как у новобрачной, лицом и являет собой совершенство женщины, которой ничего не нужно, у которой все есть и которая готова принять это во всей трудности и сложности. Спокойствие это таково, будто весь путь ее записанным лежит перед ней, и она запись уже прочла, все поняла, но касания ее соседей слева, мужчин, которым она сидит по правую руку – Стасика Нейгауза и Бориса Леонидовича, – делают ее недосягаемой и неуязвимой. Правда, такой, с какой никто бы не захотел поменяться местами – как с Мадонной.


Как развивались события

В то лето так много всего происходило, что объять это взглядом, найти объяснения, понять их и признать – было некогда, да и неинтересно заниматься теориями. Пастернак попробовал описать в послесловии к «Охранной грамоте», в виде посмертного письма к Рильке – кому еще он мог бы попытаться объяснить, что с ним произошло? – внешности двух дам (из шести, ТОПТАВШИХ ЛУГА). Может, внешность действительно и была важна – это то, что он видел в первую очередь, натолкнувшись взглядом на дачной террасе на Зинаиду Николаевну или на Женю. Пастернакове-ды стали считать, что эта малость действительно имела большое значение для Пастернака. И что что-то определяла в женщинах и в нем самом.

«Тогда у меня была семья. Преступным образом я завел то, к чему у меня нет достаточных данных, и вовлек в эту попытку другую жизнь и вместе с ней дал начало третьей.

Улыбка колобком округляла подбородок молодой художницы, заливая ей светом щеки и глаза. И когда она как от солнца щурила их непристально – матовым прищуром, как люди близорукие или со слабой грудью. Когда разлитье улыбки доходило до прекрасного, открытого лба, все более и более колебля упругий облик между овалом и кругом, вспоминалось Итальянское Возрожденье. Освещенная извне улыбкой, она очень напоминала один из женских портретов Гирландайо. Тогда в ее лице хотелось купаться. И так как она всегда нуждалась в этом освещеньи, чтобы быть прекрасной, то ей требовалось счастье, чтобы нравиться.

Скажут, что таковы все лица. Напрасно. – Я знаю другие. Я знаю лицо, которое равно разит и режет и в горе и в радости и становится тем прекраснее, чем чаще застаешь его в положеньях, в которых потухла бы другая красота.

Взвивается ли эта женщина вверх, летит ли вниз головою; ее пугающему обаянью ничего не делается, и ей нужно что бы то ни было на земле гораздо меньше, чем она сама нужна земле, потому что это сама женственность, грубым куском небьющейся гордости целиком вынутая из каменоломен творенья. И так как законы внешности всего сильнее определяют женский склад и характер, то жизнь и суть и честь и страсть такой женщины не зависят от освещенья, и она не так боится огорчений, как первая».

ПАСТЕРНАК Б. Охранная грамота. Но на самом деле всех деталей было бы не перечислить – и каждая из них уводила его за каждый раз новый и новый поворот судьбы.

«Улыбкой широкой как глобус» – так ли уж безупречен этот комплимент? Зинаиде Николаевне ставят в строку слова о том, что она «прекрасна без извилин». Думается, речь идет не о желательных для ссорящихся школьниц извилинах, а широкая, как глобус, улыбка тоже не слишком изысканно украшает лицо. Одно оправдание для Жени – оно же ей упрек, – что улыбку, как маску, она выбирала к случаю и к зрителю.

Ревность без любви – это зависть, жадность. Досталось другому, другой. У Жени были холодные глаза, готовые откликнуться только Пастернаку, и тонкие, широко и открыто вырезанные, ухватывающие все, что впереди нее, что может быть доступно – или захвачено – ноздри. Жадные нервные ноздри забирают в себя всю женскую прелесть. С раскрытым носом труднее всего примириться, когда мужчина берет себя в руки и пытается тем взглядом, который кажется ему рациональным, взвесить, что в женщине все-таки есть простого, непосредственного, неподдельного – того, чего нельзя предать. Женщина с захватывающими ноздрями кажется уже и так захватившей слишком много прав. «Прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен». Зинаида Николаевна не имела ни одного изъяна во внешности – и вся жизнь Пастернака зависела от нее.

Когда после лета семейства вернулись в Москву, ситуация была такова: Пастернак был страстно влюблен, все это видели. Он являлся с любовными балладами к Нейгаузам. Мужчины плакали, Зинаида Николаевна неукоснительно обихаживала детей и воспалялась любовью к страстно музицирующему Нейгаузу. «Крейцерова соната» – как радиация, она не признает границ и поражает все вокруг себя. Женя по инерции считала очень грозным оружием недовольство, придирки, запатентованную свою требовательность. Пастернак наслаждался предвкушениями и самым удобным, устраивающим всех вариантом считал отправку жены с сыном за границу к родителям и сестре (к сожалению, рассчитывая на то, что те с радостью возьмут на себя заботы о его брошенной жене и устроят их там самым наилучшим и наиудобнейшим образом, удовлетворяющим самые притязательные требования Жени). Был восторженным лицемером – можно от недоброжелательства и так назвать, – а может, был уверен, что, как ни повернись, Господь все равно все и всех устроит прекрасно.

Женя раньше пылинки в глазах Пастернака выжигала истериками, сейчас он хотел целую крупную женщину прилепить к себе и приглашал ее способствовать и радоваться. Она не могла этого понять (как она смогла это понять в конце жизни? она и не поняла, просто он ослабил путы и дал ей иллюзию) и была близка к безумию. Со сладкими трудами Пастернаку удалось добиться благосклонности Зинаиды Николаевны, а Женю отправили все-таки за границу.

Уже в Ирпене ему казалось невообразимым вернуться в Москву и там увидеть не новую жизнь, не второе рождение – а все старое. Женю надо было срочно куда-то деть. Поскольку связь его с ней была прочная, нерасторжимая, «невыдуманная», как он сам выражался, он не мог дать ей советский развод и стать снова свободным. Она куда-то должна была деться, в какие-то такие же недостижимые, невозвратные, небытийные края. Не к своей же родне, к братцу, который ловко их женил, нет; они были олицетворением житейского мира, он должен был отправить ее к своим родителям. Это они родили его, родили и все его проблемы, пусть заберут их назад, тем более туда, где они сейчас, – за границу, это точно уже не этот мир, в котором есть место только ему, Пастернаку, и Зинаиде Николаевне.

«Это странное письмо не на шутку взволновало <…> родителей <…>непонятные <… > слова о „счастье и спасении“, которые принесла бы ему поездка жены за границу. И недаром – в это время у Бориса Пастернака назревала семейная трагедия».

БОРИС ПАСТЕРНАК. Письма к родителям и сестрам. Стр. 503.

Семья составителя сборника переживала трагедию распада. Ленечке Пастернаку эта трагедия готовила триумф – рождение, приход в этот несовершенный мир.

Два лагеря – две правды. «Утверждение Н.Я. Мандельштам <> о том, что стих Мандельштама „Ночь на дворе, барская лжа…“ (неточность в цитировании: у Мандельштама это – два предложения, с точкой между ними – ну да ладно, если неточно цитируют и самого Пастернака в монографии о нем…) (конец марта 1931 г.) представляет собой „ответ“ на пастернаковские строки в стихотворении „Красавицамоя, вся стать…“ (начало марта 1931 г.) – безосновательно».

ФЛЕЙШМАН Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. Стр. 134.

Стихотворение это публикуется по рукописной записи Надежды Яковлевны, она с Мандельштамом к моменту его написания прожила больше десяти лет в редкой близости и вовлеченности, все его повседневные дела и впечатления знала как свои – они все были общими – и знала, что это – о Нейгаузе, о Пастернаке, о Зинаиде Николаевне.

Возможно, самому Осипу Эмильевичу Зинаида Николаевна казалась чрезмерно крупноватой дамой, Анне Ахматовой – такой, что от вида на нее Пастернаку переставало хотеться писать стихи, исследователю Пастернака Дмитрию Быкову – вызывающей стихи под стать себе, слишком прямолинейные и без извилин. Ну и в книге Флейшмана, вышедшей с посвящением Евгению Борисовичу Пастернаку и Елене Владимировне Пастернак, над мнением Надежды Мандельштам выносится академический приговор: безосновательно.

Комментаторы самого Мандельштама не согласны. Они к мандельштамовской строчке о толкотне в гардероб припомнят еще его же о Пастернаке же: «А читатель его – тот послушает и побежит… в концерт».

МАНДЕЛЬШТАМ О.Э. Сочинения в 2-х т. Стр. 508.

А что «в концерте»? «Опять Шопен не ищет выгод» датировано тем же числом, что и «Рояль» Мандельштама. Пастернак называет Шопена, Мандельштам пишет и зачеркивает слишком ловкую комбинацию «Листа листал листы». Для исследователя Пастернака – ничего личного, а комментаторы Мандельштама считают необходимым уточ нить: «Описывается концерт пианиста Генриха Ней-гауза (1988—1964). В 1931 году, после ухода его жены, З.Н. Нейгауз, к Б.Л. Пастернаку, – он нередко срывал концерты, хлопал рояльной крышкой и т.п.»

Там же. Стр. 512.

Пастернак был гипердеятелен, заведен. Устраивал вечеринки, погони за Зинаидой Николаевной, травился, ходил к Нейгаузам объясняться и клясться, напал на брата братовой жены, Вильмонта, за то, что тот «отговаривал» Зинаиду Николаевну связываться с ним, и Вильмонт должен был ему дословно передавать свои разговоры. «Она прямо спросила меня, могу ли я ПОРУЧИТЬСЯ за то, что ваша любовь „всерьез и навечно“ (ее слова). Конечно, было бы куда проще отрапортовать: „Ну, разумеется, могу“. Но так сказать язык не повернулся. Я высказался, однако, не менее твердо: „Дорогая Зинаида Николаевна, я знаю только одно, что Борис Леонидович никогда и никого не любил так сильно, как любит вас. А ручаться „навечно“ посильно разве богу и вашему ответному чувству на его чрезвычайную любовь“. Похоже это на отговаривание?»

ВИЛЬМОНТН.Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. Стр. 205.

Ревнивый Пастернак был прозорлив и предвидлив, и Вильмонту пришлось оправдываться по максимально далеко уходящей линейке упреков: «Это была обвинительная речь <> что он „от меня этого не ждал“, „что я не желаю ему счастья“ и т.д. <> Было сказано и то <> что я-де „сам в нее влюблен, сам хочу на ней жениться“».

Там же. Стр. 204.

Каббалистика Цветаевой.

«Но верь моему нюху: четверо легче, чем трое, что-то – как-то – уравновешено: четверостишие. Трое, ведь это хромость (четыре ноги). И еще: весь вес на одном. <… > Нет, слава Богу, что – четверо».

Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть.

Письма 1922—1936 гг. Стр. 535 (Марина Цветаева – Пастернаку).

Четырехугольник – это действительно не страшно. Треугольник – это всегда драма, а то и трагедия. Если двое мужчин и женщина – это гораздо более hard, это всегда сильный эротический накал, даже если – чаще всего – один из мужчин еще, уже или принципиально не является сексуальным партнером. Если две женщины – это всегда гораздо слабее, хотя практически без вариантов мужчина с более или менее внятными объяснениями сожительствует с обеими. Если в этом случае отношения «откровенны», «свободны» или даже в силу этих-то физиологических предпочтений и создавались – накал всегда не тот. Накал эротики, имеется в виду. Женщины всегда или перемежают занятия любовью с бытовыми материнскими заботами о нем, или выстраивают собственнические, психологические – отнюдь не исключительно сексуальные – отношения. А часто он и вовсе говорит жене, что пошел к любовнице, а любовнице – что пошел к жене…

«24.02.1932. Пришел Пастернак с новой женой Зинаидой Николаевной. Пришел и поднял температуру на 100°. При Пастернаке невозможны никакие пошлые разговоры, он весь напряженный, радостный, источающий свет. Читал свою поэму „Волны“, которая, очевидно, ему самому очень нравится, читая, часто смеялся отдельным удачам, читал с бешеной энергией, как будто штурмом брал каждую строфу, и я испытал такую радость, слушая его, что боялся, как бы он не кончил. Хотелось слушать без конца – это уже не „поверх барьеров“, а „сквозь стены“. Неужели этот новый прилив творческой энергии ему дала эта миловидная женщина? Очевидно, это так, потому что он взглядывает на нее каждые 3—4 минуты и, взглянув, меняется в лице от любви и смеется ей дружески, как бы благодаря ее за то, что она существует».

ЧУКОВСКИЙ К.И. Дневник. Т. 2 (1930—1969 гг.). Стр. 49.

«Когда мы собрались уходить, я услышала, что Вера Васильевна <> предлагает Зинаиде Николаевне и Борису Леонидовичу остаться у них ночевать. Меня удивило не то, что Вера Васильевна оставляет москвичей на ночь, а то, что в буданцевских двух комнатах ни дивана, ни кушетки, вообще нет никакого другого ложа, кроме супружеской двуспальной кровати. Видимо, прочитав удивление в моих глазах, Зинаида Николаевна очень просто сказала: „А нам с Боренькой ведь все равно, на чьем полу ночевать. У нас сейчас своего угла нет. Так вот и кочуем“».

ИВАНОВА Т. Воспоминания //Воспоминания о Борисе Пастернаке.

Сост. Е.В. Пастернак, М.И. Фейнберг. Стр. 239. Вот вам и разошелся с первой женой из-за того, что не ставили в очередь на кооперативную квартиру!

«Пастернаки note 4Note4
  Борис и Евгения


[Закрыть]
с первого взгляда очаровали меня и произвели впечатление на редкость ладной и дружной пары. <> Я недоумевала, когда узнала, что они разошлись, но недоумение мое полностью рассеялось, как только я увидела Бориса Леонидовича (в 1932 году) с его новой женой Зинаидой Николаевной. Мы встретились в гостяху Сергея Буданцева. Тогда мы со Всеволодом только что вернулись из первой нашей совместной заграничной поездки. Всех присутствующих очень интересовали наши рассказы. Но Борис Леонидович, всегда так живо на все откликавшийся, был неузнаваем. Он ничего не видел и никого не слышал, кроме Зинаиды Николаевны. Он глаз с нее не спускал, буквально ловил на лету каждое ее движение, каждое слово. Она была очень хороша собой, но покоряла даже не столько ее яркая внешность жгучей брюнетки, сколько неподдельная простота и естественность… »

ИВАНОВА Т. Воспоминания // Воспоминания о Борисе Пастернаке.

Сост. Е.В. Пастернак, М.И. Фейнберг. Стр. 238—239.

«Осенью я понял, что люблю ее, понял с той восхитительной ясностью, немного страшной, как это понимают в начале жизни. Я написал обоим по балладе. <…> Потом мы переехали в Москву. В каком-то надломе самовнушенья я продолжал обращаться к обоим, не разделяя их, и не любил попадать туда в отсутствие Г<енриха> Г<уста-вовича>. Но когда мы собирались втроем, нам ясно становилось, что это уже действует ее власть, ее судьба и история, что моя жизнь их разделила и выдвинула ее вперед.

1 января он уехал в труднейшее по теперешним <… > условиям концертное турне по Сибири. Я не хотел этого, я страшно боялся его отъезда.

Я знал, что раньше или позже наши судьбы скрестятся <…>. Но в его отсутствие во все это могло замешаться что-то нечестное. Однако он должен был уехать. Он возвращается через две недели. Я жду его с нетерпеньем, без всякого чувства вины. Я вновь и вновь забываю, что все случившееся касается его непосредственно, а вовсе не через меня и мою неизменившуюся привязанность к нему…»

Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть.

Письма 1922—1936 гг. Стр. 531—533 (Пастернак – Марине Цветаевой).

«Когда десять раз на дню я поражаюсь тому, как хороша З.Н., как близка мне работящим складом своего духа, работящего в музыке в страсти в гордости в расходовании времени, в мытье полов, в приеме друзей из Тифлиса, – как, при большой красоте и удаче, проста и непритязательна и пр. и пр.».

БОРИС ПАСТЕРНАК. Письма к родителям и сестрам. Стр. 515.

«Чем ты будешь богаче, независимее, чем счастливее настроеньем – лично биографически, – тем ты мне роднее и ближе… »

Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак.

Переписка… Стр. 227.

Это он пишет Жене в 1926 году, она этому поверила – раз придумала биографически обогащающего человека. А Зинаида Николаевна была со всем своим богатством вся на виду: с афишами, поклонниками, с сыновьями, генералом-отцом и любовником – ни дать ни взять Вронским: в отдельных кабинетах и под вуалью.

Пастернак любил биографические сложности. Хотел, чтобы Женя была богаче – чтобы он у нее был не первым.

Или хотя бы не единственным. Это действительно мало кому нравится, надо быть по крайней мере Толстым. Вот тонкий ценитель женских «тайн» – тайнам научивший и падкую на декадентские осложнения свою сожительницу Анну Андреевну Ахматову – Николай Пунин пишет об этом обстоятельно, с примерами (для примера выбрана другая его любовница – Лиля Брик): «Когда так любит девочка, еще не забывшая географию, или когда так любит женщина, беспомощная и прижавшаяся к жизни – тяжело и страшно, но когда Лиля Брик], которая много знает о любви, крепкая и вымеренная, балованная, гордая и выдержанная – хорошо».

ПУНИН Н.Н. Мир светел любовью. Дневники, письма. Стр. 132.

Женя любила как не забывшая географию – но и романов начитавшаяся.

История Зинаиды Николаевны, вне всякого сомнения, зацементировала его страсть в неотплавляемую от него амальгаму «ее особой красоты <…>, ее крови, ее тайны, ее истории…».

БОРИС ПАСТЕРНАК. Письма к родителям и сестрам. Стр. 528.

Ольга Всеволодовна Ивинская тоже была дамочкой не без прошлого.

Мужчина, ждущий от женщины не чистого листа, желающий получить плотный клубок, распутывать его от нитей других сюжетов, перебирать пальцами узелки других мужчин – это такой тип, который не считает женщину человеком, равным себе. Для него женщина – не цельная и ровная половинка, с которой можно строить жизнь, а загадочный узор, забава с секретом, головоломка для решения на досуге; не ведро картошки, а устрицы во льду, да еще приправленные чем-то особенно тонким и неуловимым (очень важным для улавливания), баловство.

Пастернаку все давалось легко: хотел запутанных страстей, биографических богатств – пожалуйста, в начале тридцатых ему выбросили сюжет на двух «Докторов Живаго».

«Он note 5Note5
  Нейгауз


[Закрыть]
человек очень противоречивый, хотя все улеглось именно к истекшей осени, у него все же бывают состоянья, когда он говорит Зине, что когда-нибудь в приступе такой тоски убьет ее и меня. И все же с нами встречается почти что через день, не только потому, что не может забыть ее, но не может расстаться и со мною. Последнее доходит до трогательных курьезов».

БОРИС ПАСТЕРНАК. Письма к родителям и сестрам. Стр. 557.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю