Текст книги "Дети восьмидесятых"
Автор книги: Светлана Рябцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Играют с упоением. Скачут и болтают, а сами краем глаза следят, краем уха слушают. Направлены на меня. Вот эту направленность, гибкую произвольную переключаемость торможения и активности мы и тренируем. С каждым разом упражнение усложняем: надо не просто «собрать» себя за партой и привести в приличное состояние, а примчаться из противоположного угла класса и при этом ни с кем не столкнуться. Так постепенно вырабатывается привычка.
Звонок на урок. Вхожу в класс – и меня замечают все. Но не сразу так стало получаться, а в несколько этапов. Вначале появились «переводчики». Вхожу, останавливаюсь у порога. В классе шум. Молчу. Жду. Но это только кажется, что молчу, я уже многое сказала взглядом, выражением лица. Более приметливые, «переводчики», уже «прочитали» и переключились. Другие оглядываются на них: в чем дело? Поняли, встали. Ну а третьих, тех, которые, кроме себя, не видят и не слышат вообще никого и ничего, попросту развернули и поставили сами ребята.
«Раз-два-три» – шесть секунд на перестройку, и класс готов к работе. Настраиваются охотно и весело, играючи.
В сентябре пришла ко мне домой Л. А., новый классный руководитель моих, теперь уже её, четвероклассников. Состояние её наводило на мысль о том, что сейчас будут прикончены все наличные запасы валерьянки в доме, она никак не могла успокоиться: плакала, жаловалась, возмущалась.
– Я с ними больше не могу! Они такие идиоты! Ничего не понимают! Я со всех сторон только и слышала: «Третий «Б» ах, третий «Б»! А они оказались такие… такие… Я на них кричу, кричу, уже голос сорвала, а им хоть бы хны! Меня вообще не замечают, вроде я – пустое место!
Знаешь, я никогда на них не то что не кричала – голоса не повышала. Криком и оскорблениями в человеке достоинство не вырастишь. Ты пробовала говорить с ребятами спокойно и уважительно, как ты говоришь в учительской?
– Нечего сравнивать! То учителя, а то дети. Какое там ещё уважение – они же шумят! Отношения были безнадежно испорчены с первого дня. Класс попал в трудные условия. Разъехались многие ребята (родители получили квартиры), уехала и Лена Щ., лидер, Остались 20 человек, да прибыло пополнение – 15 новеньких. Разных… Конфронтация с классным руководителем. Меня в школе уже нет. Но коллектив сумел выстоять и победить обстоятельства, заслужить уважение. «Доброжелательные, дружные, трудолюбивые, умелые, ответственные, учатся радостно и охотно» – так отзывались о ребятах учителя. Появился новый лидер – Таня М. (В V классе она уже возглавила пионерскую дружину.) Оказалось, что у многих ребят сформировалось замечательное качество: они не рвутся к власти, но в нужный момент могут взять на себя самое трудное, подставят плечо, выручат.
Через год ребят взяла Раиса Федоровна, прекрасный человек и педагог, а Л. А. нашла себя в пионерской работе, ведь она обладает многими ценными качествами, многое знает и умеет… Не может только управлять классным коллективом (ей давали и VIII, и V классы – везде такой же итог, так как действовала она только силовыми методами). А ведь этому можно научиться, хотя предмета такого – увы! – нет в вузе.
Знаю многих хороших учителей, которые до срока седеют, зарабатывают весь букет болезней, вырастающих на крепко политой нервной почве.
Как-то на курсах повышения квалификации преподаватель предложил нам игру: кто больше вспомнит и запишет слов на н за пять минут. Читали по очереди под горький смех остальных: почти у всех список открывался словами нарушение, наказание, наглядность, неприятность, неврастения. У кого что болит… А ведь вообще-то работа в школе – дело весёлое, радостное, если знать, как за него взяться. Обидно, что иные бегут из школы куда глаза глядят, и только потому, что не умеют управлять классом, не нашли с ребятами общего языка. Но это вопрос техники.
Порой технику общения заменяют совсем другими методами… Они позволяют создать видимость благополучия, тишь, гладь и божью благодать, к великой радости проверяющих всех рангов. А в глубине, силой загнанные под гладь, копятся и бурлят такие темные силы, что вместо божьей благодати вдруг высунутся наружу рога и запахнет серой.
А. С., добрый, мягкий человек (когда-то она учила нас – спасибо ей за все!), рассказывая в учительской о IV классе, не находит слов:
– Я не знаю… Это какие-то звереныши…
А три года назад мне ставили в пример их учительницу.
– Что-то шумно у вас… Вы посмотрите, какой класс у Л. И. Сидят – не шелохнутся, ловят каждое её слово. Вот как надо воспитывать детей!
Поскольку устроена я самым что ни на есть скептическим образом и не способна поверить как в скоростное выращивание яблок, так и в скоростное воспитание детей, то пошла выяснять, в чём же там дело. Посидела пару дней на уроках и была вежливо выставлена за дверь вконец обессилившей от моего присутствия Л. И.:
– Поймите, я не могу работать, когда в классе посторонние!
Понимаю, понимаю… С методами познакомилась и удаляюсь на цыпочках, втянув голову в плечи по самую макушку. И потом не скоро еще обретаю присущую мне резвость. А Л. И. обхожу с тех пор по дуге с астрономическим радиусом.
Первоклассник уронил ручку. Она упала в полной тишине со страшным грохотом. Все обернулись. Л.И., пронзив чёрным глазом преступного нарушителя дисциплины, тихо и зловеще:
– Это еще ш-ш-Ш-ШТО?
Общее оцепенение. Даже мне, никоим образом не причастной к ронянию ручек, захотелось немедленно спрятаться в собственном кармане. На всякий случай…
Прозвучала фраза непередаваемо. Ш от самого маленького выросло до огромного и страшного. И тишина… Самая многоопытная кобра, услыхав этакое ШШШ, брякнулась бы и обморок.
А ручки у первоклашек падали и падают. И даже метод Л.И. бессилен против их страсти к акробатике. Падают с парт не только ручки. Падают пеналы, тетради, учебники и даже… сами дети. Причина – в недостаточной, а у некоторых в никудышной координации движений. Дети сталкиваются, натыкаются на косяки, стены, парты. Саша В. налетел на директора, чуть не сбил его с ног. Испуганно лепечет:
– Я не видел…
Но ведь бежал-то, глядя прямо перед собой!
Наташа Л. врезалась в учительский стол. Плачет – ударилась сильно. Тоже не видела.
Я стою возле первой парты. Между партой и доской трёхметровое свободное пространство. Его пересекает Денис Ф., направляется к двери. Вопрос: как Денис распорядится этим пространством? Ну для меня здесь и вопроса никакого нет. Денис непременно наткнется на меня, наступит па ногу, извинится и скажет, что нечаянно.
Тяну за ниточку. Что там дальше? А дальше травмы. И такое у нас было: Дима К., возвращаясь из школы домой, упал на ровном месте (зацепился одной ногой за другую) и сломал ногу. А дорожно-транспортные происшествия, жертвами и невольными виновниками которых становятся дети! Сейчас правила дорожного движения изучают и в школе, и в детском саду. Нет, наверное, ребенка, который их не знал бы. А происшествия есть. Если он привык не видеть вокруг себя людей и предметы, не учитывать их расположение в пространстве не, их скорость и направление движения, то с чего вдруг он начнёт это делать, переходя через дорогу?!
Другой конец ниточки причины. Почему наши дети такие неуклюжие? Да потому, что, только еще научившись ходить, слышат от нас бесконечное:
– Не бегай – упадешь! Не прыгай – провалишься! Не лазай – штаны порвёшь! Не… Не… Не…
А он нас не слушает – и правильно делает! Он лезет, прыгает, бежит – делает то, что велит голос природы. Тогда мы наказываем. Приходится слушаться нас. Послушался нас – наказала природа. И вот теперь мы, т. е. и я, и дети, тратим огромные усилия на то, что должно получаться само собой, без надрыва, легко, как у животных. Учу ориентироваться в пространстве. А ручки и карандаши пока продолжаю падать.
– Героические вы у меня личности; укротители диких ручек! Вижу, что у многих получается: ручки слушаются, выполняют волю хозяев – словом, ручные ручки. Но вот у Саши Ш. и у Алеши Щ. ну прямо какие-то бешеные – скачут по парте, прыгают вниз, катаются но полу. Саша: «А ну-ка, ручка, поди сюда!» А она из-под парты нахально: «Ну вот ещё! Опять работать заставишь! Не пойду. Мне и здесь неплохо». (Маленькая театрализация, шутливая разработка ситуации с дальним прицелом.)
Посмеялись, разрядились. До конца урока ручки под особым контролем, не падают. На это тратятся силы, которые пригодились бы для других, более важных дел.
А на следующий день то же самое… Мне плакать хочется от бестолковых движений моих слонят, а они – представьте себе! – довольны собой. В своих синяках и шишках, заработанных в бесчисленных, – столкновениях, винят косяки, двери, парты, стены и охотнее всего друг друга. Только не себя!
Итак, что мы имеем? Культуры движений нет в помине, критичность мышления не развита; дети не умеют видеть себя со стороны, как, впрочем, и многие взрослые. Такая способность сама собой не появится. Её тоже будем выращивать, пользуясь театральными методами. Как выстроить систему? С чего начать?
В мои одинокие терзания с разбойничьим посвистом врывается окружающая среда, для которой подобных проблем не существует. В ней вообще нет проблем, их с успехом заменяют инструкции.
Звонок на урок. Ребята стоят возле парт. Влетает разгневанная директриса, тащит за руку перепуганного Сережу Д. Истерически вопрошает:
– Это ваш?!
– Да, мой. А что случилось?
– Безобразие! Я иду, а он летит по коридору. Еле поймала! А он ещё и вырывается! Я его спрашиваю: «Да ты знаешь, кто я такая?!» А он мне знаете что ответил «Тетенька!»
И по сей день считаю, что проявила чудеса выдержки, не расхохотавшись тогда: картина была самая комичная.
– Я – директор! – продолжала она в пылу административного гнева. – Почему ваши дети до сих пор не знают, что я директор школы?! Это я не знаю что такое: за два месяца не смогли воспитать детей! Работать не умеете!
Стремительно излив на меня свой начальственный гнев, она развернула орудия и начала палить из пушек по моим первоклашкам, при этом искренне считая, что не просто вопит, как торговка семечками на базаре, а осуществляет воспитательный процесс. Исправляет мои промахи, учит меня, как надо работать!
– Ты как стоишь?! Я тебя спрашиваю! А ну встань прямо! Опусти руки! С тобой директор говорит, а ты в носу ковыряешь!!!
Замерли мои перепуганные малышата, а я никак не могла выйти из шока: такая дикость творилась на моих глазах впервые. Что же мне делать? Ситуация на первый взгляд совсем проста, проще не бывает: человек, пять минут продемонстрировавший такое количество антипедагогических вывертов, от базарного хамства до полного непонимания азов педагогики, не должен быть директором. Не имеет права ни морального, ни по закону – как профнепригодный. Но это ясно мне. А она? Она несокрушимо уверена, что именно так и должен нести себя директор. И для подобной уверенности у нее есть основания: она сидит в директорском кабинете, ни с кем не здоровается – не обязана! – и получает солидную директорскую зарплату. А главное, что подогревает амбиции, – она на хорошем счету у начальства, поскольку подняла бумажно-воспитательную работу школы на головокружительную высоту.
Директриса выплыла из кабинета, чрезвычайно довольная собой. Мы молчим, каждый по-своему переваривая событие. В тишине Сережа выдает «блюдо» (у него любая мысль сразу на кончике языка).
– Какая тетка злющая!
Вот и все. И чихать ему на её высокий чин. (Нам бы научиться!) Он оценивает то, что видит перед собой. Остальные промолчали. Но след в душах остался глубокий. Не случайно через два года Наташа Л. напишет в творческой работе: «У директора должны быть добрая душа и справедливое слово».
При таком простом и ясном подходе, как у детей, надо менять директора. Но поскольку она в зените славы и снимать её никто не собирается, тут уж начинаются всякие тонкости, хитрости и философическая заумь: надо же подвести солидную базу под обыкновенное головотяпство!
Как же я должна была поступить? Сказать ей всё, что думаю о её поведении, и попросить выйти? А как же её авторитет, где педагогическая этика? Кстати, её этакие материи не волнуют… Мягко, тактично урезонить? Как показал опыт, человеку с таким чванством и самомнением все резоны – что слону дробина. Так что же остается – поддержать ее дикую выходку и пойти против детей?
Время показало, что это не выходка, а политика…
Не стану я калечить их сознание, называя плохое хорошим, чёрное – белым, голого короля – нарядно одетым. Постараюсь научить бороться со злом (его много встретится в жизни каждого). Бороться, а не приспосабливаться. Бороться, а не сдаваться. Бороться, невзирая на чины и ранги, и верить в победу. Зло умеет маскироваться, оно может принимать любое обличье, даже обличье чиновника, обязанного – по долгу службы – сеять добро, поступать по совести. Я должна научить детей распознавать зло под любой маской.
Но всё это в будущем. А пока мои дети просто дерутся. В отношениях полное взаимонепонимание.
Вася хочет поиграть с Олей. Оля этого не замечает. Тогда Вася изо всех сил дергает Олю за косу, дабы привлечь внимание девочки к своей персоне. Та, не раздумывая даёт сдачи. Вася оскорблён в своих лучших чувствах! Сражение! В ход идут тычки, пинки, царапанье, кусание – словом, все средства общения, которыми владеют воюющие стороны. Визг, вопли – дым коромыслом. Подбегаю, разнимаю. Сразу выясняется, что виноватых здесь не стоит и искать: здесь все правы.
– А чё она меня стукнула!
– Ага, он первый полез! Я ему сдачи дала!
Так мама научила, еще в садике: обидят – не ходи, не жалуйся, а сразу давай сдачи, умей за себя постоять. Маму тоже можно понять…
Нет конца взаимным обидам и претензиям. Смысл их сводится к тому, что Вася просто хотел поиграть с Олей, а она его почему-то побила. А Оля, наоборот, шла себе спокойно, никого не трогала, как вдруг налетел этот Васька да как дёрнет за косу!
Всё понятно: люди хотят общаться, но не знают, как это делается. Доступно, с примерами рассказываю, как входить в контакт, искать базу общения и т. д. Вроде поняли… Не получается. Почему? Смущенно улыбаются:
– Стесняемся…
Вот те раз! Только что безо всякого стеснения колошматили друг друга!! Привычно делали то, что умели?..
Исправить положение тоже помогли театр и маленькие артисты – перчаточные куклы. Но об этом позже.
Как-то меня пытались убедить, что агрессивность у детей – свойство возрастное, заложенное природой: вырастут – и сами переменятся. Разве мало взрослых людей общается на том же уровне! Вместе с тем если малышей не пасти, а именно воспитывать, то они очень быстро и охотно научатся технике общения.
Границы свободы… Они невидимы и не поддаются измерению приборами. Суть их прекрасно передаёт пословица: «Моя свобода махать кулаками кончается там, где начинается нос моего соседа». Эти границы ребенок должен чувствовать, ощущать всем своим существом. Должен впитать и сделать своим внутренним законом. Именно здесь и берет начало настоящее правовое воспитание. А когда подростка больше всего волнует вопрос, по какой статье УК сколько лет можно получить, тогда вести речь о правовом воспитании уже поздно. Воспитанный человек не преступает границ не из страха наказания, а потому, что совесть не позволяет.
Начинаем мы с реальных, хорошо видимых границ: границ парты, стола. На учительском столе ничего нельзя не то что брать, даже трогать. Но учитель не исключение, у каждого ребенка есть точно такая собственная территория: половина парты, своё место в классе. Тут лежат учебные вещи, а на переменах и игрушки. Но никто без разрешения хозяина этих вещей не имеет права что-то взять. Закон границы соблюдаем мы все, а я в первую очередь.
Ребята очень любят играть. Чего только не увидишь на партах и в руках во время перемены: зайчата, куклята, машинки. На парте у Лены Д. крохотная вязаная шапочка – для пупсика. Лена сама её связала – мама научила.
– Лена, можно я возьму посмотреть?
– Да, конечно!
Рассматриваю, восхищаюсь, расспрашиваю, кладу на место, говорю: «Спасибо». Ребята окружили: им все интересно. (А особенно интересно, как всегда, там, куда их не звали.) Сейчас они заняты шапочкой, а я – стилем отношений, границами свободы. Объяснила закон один раз – это очень важно. Если я, увидев, что не получается, стану объяснять еще 99 раз, то дети будут делать всё наоборот, а я приобрету печальную славу зануды. Но с одного раза и не получится, поэтому дальше – тренинг. Показываю на деле, как надо (т. е. даю эталон), но без комментариев, не нарочно, не в лоб. Вот я подошла, обратилась к Лене приветливо и с достоинством. Дети окружили, на ус мотают, но мне и дела нет до их внимания, я их не замечаю вовсе. Меня интересует только шапочка, исключительно шапочка!
Театр, сплошной театр. И у меня трудная роль: идти Вперёд твердо и уверенно, не интересуясь, пошли за мной или нет. И не оглядываясь, видеть всё, что делается за спиной, точно реагировать на малейшее отклонение. У детей обязательно должна быть свобода выбора: хочу – следую эталону, не хочу – не следую. Но он такой привлекательный! И другим тоже нравится…
Отхожу. Дети наперебой просят Лену показать шапочку. Да вот же она, прямо под рукой, – хватай, смотри! Раньше так бы и сделали, да ещё подрались при этом. Сейчас даже не притрагиваются. Ждут разрешения. Эталон приняли.
Случай с шапочкой не единичный, это часть непрерывного тренинга, часть системы. Внутренняя перестройка – процесс долгий и трудный.
Следующий шаг – неприкосновенность личности. Нельзя не то что ударить человека, нельзя даже в шутку его задеть: а вдруг это будет ему неприятно? Может, у него тяжело на душе и он не расположен играть!
Не люблю, когда люди трутся друг около друга, обнимаются без всяких причин, виснут на шее. Замечаю, что и многие ребята этого не любят, просто молча терпят чужую навязчивость – из боязни обидеть, из подражания, желания быть, как все (все обнимаются, и я тоже… потерплю).
Строимся в столовую. Алеша и Максим, закадычные, «с детства», как они говорят, друзья, сидят на разных партах – вот досада! Им бы взяться за руки да встать и строй, но тогда кто-нибудь может усомниться в их горячей привязанности друг к другу. И вот начинаются объятья, лобызания и повисания. Ну прямо как футболисты после гола! Я на это бурное изъявление чувств реагирую насмешкой:
– Товарищи! Какая у нас радость! Наконец-то после долгой разлуки встретились друзья. Они так давно не виделись: целых сто лет, а может, даже целый урок! А знаете ли вы, как надо встречаться после такой разлуки? Нет?! Сейчас я вам покажу.
Дальше утрированно:
– Ах, Алексей, какая счастливая встреча! Ах, Максим! Сколько лет, сколько зим! Как же мы смогли пережить такую чудовищную разлуку! Давай расцелуемся! – И вполголоса, сварливым тоном: – Ну чего ты на мне сразу повис? Сегодня моя очередь виснуть на тебе!
Дети хохочут. Улыбаются и виновники мини-спектакля.
Потом ребята сами начинают применять этот приём. Надо сказать, приёмами они овладевают очень быстро, гораздо быстрее взрослых. Ирония становится одним из регуляторов отношений в классе, способным быстро и весело, без скандалов и обострений вернуть в рамки выпавшего из них товарища. И во многих случаях мне уже не надо вмешиваться в конфликты, расставлять всё по местам. Работает общественное мнение: ребята сами умеют справляться с нарушениями границ, с беспорядком.
Может быть, именно поэтому у нас в классе никогда ничего не пропадало: отношения строились на основе полного доверия. Взять чужое было невозможно.
А в школе процветает воровство. Тащат всё, что плохо лежит. Что лежит хорошо – тоже тащат. Постоянно пропадают вещи в раздевалке: шапки, куртки, пальто. Пропадают вещи и деньги и из учительской раздевалки. Но директриса не дремлет. Она на посту. Бдит. Принимает меры. Для учителей вывешивается предупреждение:
«Тов. учителя! Не оставляйте в раздевалке ценные вещи».
Интересно, шуба – ценная вещь? А шапка, сапоги? И если их нельзя оставлять, то что тогда можно?.. Перестала я задавать вопросы, когда пропали мои босоножки.
На ученические раздевалки повесили огромные до неприличия замки. Всем учителям велено было выводить детей, с I по X класс. Вам не приходилось видеть, как маленькая хрупкая учительница ведёт по коридору современных десятиклассников… парами? Прелюбопытное зрелище!
Отправила в раздевалку вторую «звездочку», самую самостоятельную. Знаю, что оденутся, помогая друг другу, И пойдут домой. Вдруг возвращается взволнованная Инна:
– С.Л., там опять та тетенька, забыла, как она называется – она опять сердитая и на вас кричит!
Иду. Около раздевалки директриса. Изливает на меня своё негодование:
– Вы почему нарушаете приказ?! Почему детей отпускаете одних?!
– Но почему бы мне их и не отпустить? Они люди взрослые, самостоятельные.
– А если они пойдут по карманам лазать или куртку украдут, кто будет отвечать?!
– Не смейте так говорить! – взорвалась я.
Вот тут она вдруг вспоминает о педагогической этике и немедленно обвиняет меня в том, что я растоптала святыню.
Малышата молча и как-то очень сосредоточенно слушают предложения главного воспитателя школы об их воровских наклонностях. О чём думают – не знаю…
В свете принятых мер – замки, объявления, приказы, запреты и нагоняи – как-то сама собой отпала надобность в воспитании. Блестящий результат! Но радовал он администрацию недолго. Стало трудно красть – тогда ученики постарше начали грабить малышей прямо на школьном крыльце.
Я хотела писать только о театре, о юморе, об игре.
О долгом и непростом становлении коллектива и каждой личности в нем. Мы, наше поколение, росли и получали заряд в школе шестидесятых. С огромной благодарностью вспоминаю учителей своей школы в г. Энске. Нас учили интеллигенты – собой, своим отношением к труду, к человеку, к жизни. Нас пропитывала атмосфера школы – доброжелательная и радостная. Создавали её Вера Петровна, Ирина Ивановна, Валентина Ивановна, Христиан Христианович, Раиса Кузьминична и многие другие. Были и иные, которых не хочется называть, но они погоды не делали. Помню «битвы» за место на первой парте, возле стола нашего классного, Аркадия Григорьевича Тарасова: на том столе всегда лежали горы увлекательнейших математических книг, и на них разрешалось набрасываться, когда сделана классная и домашняя работа. Аркадий Григорьевич принял нас из добрых рук Анны Степановны Ключник в VII классе и звал только на «вы», как уважаемых сотрудников. Он и нас верил. Спокойный и деликатный Михаил Никитич Воронков учил нас физической культуре. Он устраивал соревнования, не уступающие Олимпийским играм по накалу страстей участников и болельщиков, которые часто менялись местами. А школьные концерты, смотры, вечера! Уходить из школы не хотелось. Мы её любили.
Но уже при нас, в конце шестидесятых, начали появляться «новые» люди. Сначала они были в тени, не вписывались в ансамбль, но через несколько лет стиль школы стал другим. Уходили настоящие учителя: они хотели учить детей, а не бороться или «выживать». Ушла радость учения. Появились грубость, подозрительность, лицемерие. Количество копилось, переходило в новое качество. Школу корежило, меняло до неузнаваемости. И в начале восьмидесятых приходится писать об идиотизме окружающей нас среды, где потихоньку исчезли нравственные ценности, где мораль перевернулась с ног на голову, где от одного человека ничего уже не зависело, так как его жестоко били за добросовестную работу. Превозносилось то, за что из школы гнать надо, и уничтожалось нормальное, человеческое. Безумной становилась школа, в которой молчали учителя, задавленные обстоятельствами, потому что тех, которые не молчали, давно «ушли». Но самое страшное, что школа привыкла к своему безумию, воспринимала его как норму и к тому же приучала детей. А сравнивать им не с чем.
Мы с детьми росли и крепли в ядовитой атмосфере. Боролись, сопротивлялись, как могли. Спасал театр, спасал юмор. Но отрава делала свое дело.
Чтобы перестать спотыкаться, чтобы научиться владеть своим телом, нужен тренинг. В школах перед началом занятий отводится время на зарядку. 10 минут ежедневно – это 35 часов за учебный год. Горы можно свернуть за это время, если не тратить его попусту, как это часто бывает. Дети покорно-нехотя машут руками, всячески пытаются схалтурить, а то и увильнуть от зарядки. Но учитель на страже порядка.
– Иванов, а ну делай зарядку! Я всё-ё-ё вижу! Петров, а ты почему там за партой присел и уже две минуты не встаешь? Долго я за вами буду следить?! Себе же приносите вред: зарядка полезна для здоровья, а вы не хотите быть здоровыми!
С теми моими ребятами мы делали под музыку полугимнастику-полутанец. Придумали сами и выполняли с большим удовольствием. (Через несколько лет ритмическая гимнастика стала очень популярна повсюду.) Здесь, в этой школе, уже два месяца хожу за директрисой, выпрашиваю проигрыватель. Она раздражается, видя моё упорство, но не даёт, хотя проигрыватель «в заначке» есть. Но я не отступала, и наконец нам дали загадочный аппарат. У него отсутствовал звукосниматель, но зато во все стороны в избытке торчали проводочки и детальки.
– Сумеете починить – ваше счастье.
Родители Тани Т. отремонтировали, и под эту старинную шарманку мы каждое утро проводили ритмику. Тоже часть театрального комплекса, в который входит владение своим телом.
Под весёлую ритмичную музыку мы делали красивые упражнения, которые… не получались, так как требовали хорошей координации движений, а где её взять-то, координацию… Разучивали медленно и вдумчиво, держали под контролем каждое движение, учились не путать правую руку с левой ногой, что оказалось делом весьма сложным. Но, преодолев трудности, мы вдpyr увидели, как красиво двигаться под красивую музыку, да еще дружно и ладно – это здорово!
Вначале зарядку проводили самые ритмичные и пластичные ребята, но число их постепенно прибывало, и к концу года вели просто дежурные, т. е. все по очереди. Стало получаться – и охота появилась. Отыскивали и приносили в класс газеты и журналы с комплексами упражнений, разучивали по воскресеньям упражнения из телепрограмм и показывали остальным на занятиях.
Однажды шла зарядка своим чередом. Вели ее Слава и Наташа Д. (у нас в классе пять Наташ), а я в сторонке любовалась ребятами: так красиво и слаженно получалось, такая радость на лица! Кончилась музыки – и вдруг за моей спиной раздался глубокий хоровой вздох. Оказывается, в дверях столпились старшеклассники: смотрели зарядку.
– Какие молодцы, правда?
– Нам бы такую зарядку!
Зрители разошлись. Малыши сели за парты, пытаясь сохранить на лицах невозмутимость. Меня поразило одно: ведь они видели зрителей, но никто, что называется, и бровью не повел. Продолжали гордо делать своё дело. Вот что значит театральное воспитание! Уже появляется какое-то самообладание, достоинство.
Но всё это проявилось в конце года, а пока – гигантский труд и никаких успехов.
Сама себе начинаю напоминать многострадального Сизифа: толкаю камень в гору, а он так и норовит свалиться в болото. Помощи ждать неоткуда.
Директриса злится: ей хочется видеть детей, ходящих по струночке, сидящих тихо и смирно (сидят же смирно куклы в магазине игрушек!). Главное, чтобы они не мешали ей осуществлять педагогический процесс. А они, мои первоклассники, – просто дети. Живые, непоседливые, почти ничего не знающие и не умеющие дети. Они её страшно раздражают. И она выплескивает своё раздражение на наши головы при каждом удобном случае.
И с родителями пока контакт не найден. Внешне всё в порядке, но в глубине души они не сторонники, не помощники в самом трудном – в воспитании.
На родительском собрании рассказываю о том, что детей необходимо приучать к труду, давать посильные разовые задания. И постоянные обязанности у них тоже должны быть: мыть посуду, стирать свои мелкие вещи, вытирать пыль, мыть пол и т. п. Никто мне не возражает, никто не собирается выращивать из своего ребёнка бездельника и тунеядца, напротив, все кивают и соглашаются… И ничего не меняется. Родители хотят, чтобы дети выросли трудолюбивыми и настойчивыми, но чтобы произошло это как-то так, само по себе… В итоге то, что со скрипом налаживаем в классе, разлаживается дома. В классе надо быть самостоятельным и упорным, ставить перед собой цель и добиваться её выполнения, преодолевая все внешние препятствия, да ещё своё нежелание и неумение. Но это в классе. А дома достаточно сказать маме: «У меня не получается» (лучше даже не сказать, а жалобно проныть), как мама прибежит и всё сделает. Такие вот волшебные слова.
Дети, конечно же, выбирают что полегче: свалить свою работу на другого всегда легче, чем сделать самому. Они – создания природы и действуют по её великому закону экономии энергии. Они пока ещё не люди в полном смысле слова, им ещё только предстоит стать людьми. Если помогут взрослые. А они, взрослые, не помогают – мешают: выбирают сами что полегче. Заколдованный круг.
Опять прослеживаю всю нить. Привычка к безделью, ироде бы безобидная, приводит к полному разрушению человеческого в человеке. Ребенок должен освоить шов, или нарисовать цветок, или написать упражнение правильно, аккуратно, красиво. Он должен постирать свои носочки, решить примеры, прочитать рассказ. Любое дело требует усилий, преодоления – и инертности в себе, и внешних препятствий, Дело всегда сопротивляется. Самое простое – повторить русскую поговорку: «Ты меня, работушка, не бойся, я тебя, работушка, не трону!» – и завалиться на печь. Но если увильнул один, значит, другому придётся делать работу и за себя; и за него. Ребёнок не постирал своё белье, не вымыл посуду, значит, это сделает мама. А ребёнок приобретет первый опыт перекладывания своих обязанностей на плечи близкого человека. И делает вывод: а что, неплохо получилось! Я не стирал, а хожу в чистом – красота!
Так постепенно он учится уходить от работы. Мысли его вертятся в этом направлении – как бы увильнуть, улизнуть, самому не сделать, но устроить таким образом, чтобы работу сделал кто-то другой. Растёт лживым, хитрым, изворотливым и в конце концов обязательно совершает подлость.
Сколько семей распадается именно по той причине, что один или даже оба супруга привыкли перекладывать заботы и ответственность на чужие плечи! А сколько детей сиротеет при живых родителях, порхающих по жизни!
У человека много потребностей. Одна из них, чрезвычайно важная, – «пользоваться привязанностью и вниманием окружающих, быть объектом их уважения и любви» (Симонова П.В., Ершов П.М. Темперамент. Характер. Личность. М.: Наука, 1984). Ребенок мал, у него крохотный социальный опыт. Он не постиг ещё, что реализовать эту важнейшую потребность можно только через труд, через преодоление. Только труд и ответственность дают человеку крепкий стержень, делают его уважаемым, необходимым другим людям.
