Текст книги "Дети восьмидесятых"
Автор книги: Светлана Рябцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Нашей школьной машине мысли не нужны. Ей нужно, чтобы мы слушались и выполняли инструкции.
После очередного заседания учителя в раздевалке делятся впечатлениями.
– Вот вам и реформа! Вообще-то я ничего хорошего от неё и не ждала.
– Да, все бюрократы сидят на своих местах, никто их не трогаёт.
– Похоже, начинается новый виток формализма, только более свирепый. Опять на нашу голову.
– Не зря говорят: «Прав не тот, кто прав, а у кого больше прав».
– А если выступить? Сказать на собрании и написать в газету?
Вы что, как маленькая! Съедят! А работу-то жалко терять. И потом, кто детей учить будет, инспектора, что ли?
Смеются: до того нелепым кажется подобное предположение.
– Амонашвили пишет, Ильин пишет, другие… Такие умные статьи, глубокие мысли – а что меняется? Статьи сами по себе, а жизнь сама по себе.
Сторонников у меня здесь нет. Грустно. Никто не поддержит, хотя внутренне согласятся. А некоторые с любопытством наблюдают за моим единоборством с бюрократической машиной. Все держат нейтралитет. Им кажется. Но ведь вопрос стоит только так: восстать или подстроиться. Третьего-то не дано! Выбор делать всё равно придётся.
А. Франс писал: «Учиться можно только весело. Искусство обучения есть искусство будить в юных душах любознательность и затем удовлетворять её: а здоровая, живая любознательность бывает только при хорошем настроении».
Наше начальство раздражается при виде радостных лиц детей, оно на дух не выносит детей свободных, весёлых, раскованных. Делает всё возможное, чтобы они оцепенели.
Как сохранить в детях чувство свободы, радостный, мажорный тон отношений в такой атмосфере? Возможно ли существование оазиса в пустыне? И не пойдут ли прахом все наши усилия уже через год? Не знаю…
Для меня выбора нет, точнее, он давно сделан. Будем бороться до конца.
Год третий
31 августа. Перекличка. У входа в школу перемещаются шумные толпы. Три месяца не виделись! В жизни детей это очень большой срок. Они вытянулись за лето, загорели, повзрослели. Изменились лица. А сколько у каждого новостей! Мои летят навстречу, окружили, подпрыгивают, повизгивают от радости, но дистанцию соблюдают, обниматься не бросаются – школа! Я тихо радуюсь – соскучилась. Подпрыгиваю и повизгиваю, но только внутренне, иначе вроде несолидно.
Выясняется, что ушёл от нас Денис, – семья получила квартиру. Жаль, он такой интересный. Поначалу отношения с ребятами складывались у него трудно. Всякое бывало. Но потом всё наладилось, и на вопрос анкеты (в конце II класса) «Хочешь ли ты учиться в нашем классе?» Денис ответил: «Да! Да! Да!»
Чтобы мы не очень тосковали без Дениса, заботливая администрация привела Женю Т. и Сережу Д., оставленных на второй год. Серёжа – со справкой от психиатра и условием: если не потянет – во вспомогательную школу. Мальчик без мимики, с застывшим лицом. Женя – вёсь какой-то перепуганный, зажатый.
И вот начался наш последний учебный год.
В сентябре класс выглядит, как машина на последней стадии перед отправкой в металлолом: расхлябанный, раздрызганный, грубый. Строиться разучились. Соберутся толпой и тычутся друг в друга. Движения развинченные, походка шаркающая, руки в карманах, подтянутости как не бывало. Никого не видят и не слышат, каждый сам по себе. Почти все хорошие привычки, с таким трудом выработанные, утрачены.
Таблицу умножения забыли, читать разучились. А некоторые особо выдающиеся личности умудрились забыть, как правильно буквы пишутся. Докатились!
Но всё это не так страшно, как кажется. Через три недели войдём в колею: в сентябре всегда так. Хуже другое – изменился общий настрой. Стиль отношений стал хамски-истеричным. Дети за три месяца впитали всё, что только могли. А такой стиль принят в нашем городе, во многих семьях – тоже. Над нами поселились новые соседи, и тёперь я получила возможность наблюдать процесс образования такого стиля. Ребёнок без конца визжит, вопит, швыряет игрушки, топает, бесится. Точно так же ведёт себя и мать.
То же в аэропорту. Регистрация билетов.
– Ложьте ваши сумки! Чё вы зеваете-то! Ложьте, вам говорят!
В фирменном магазине в центре города.
– Печенье свежее?
– Ха! Она ещё спрашивает! Да его вообще не бывает в продаже! Чё спрашивать-то!
В автобусе. Молодые и резвые – старушке:
– Куда лезешь, старая?! Дома надо сидеть! И без тебя тут тесно!
В школе как обычно. Процветает всё, что процветало. Противоречия обострились до крайности. Смягчить их невозможно, так как это не борьба характеров, а борьба мировоззрений. Директор и завуч перестраиваться в связи с реформой не собираются, более того, они намерены до последнего отстаивать своё право посылать вышестоящему начальству розово-голубые отчёты, право и дальше закрывать глаза на реальную жизнь школы, доведённой до полного развала. Я намерена отстаивать свою позицию. И тоже не отступлю. И детей не отдам.
А.С. Макаренко писал, что если в педколлективе нет общей позиции по ключевым вопросам, то не может быть и воспитания. У нас не то что нет общей позиции, у нас позиции диаметрально противоположные и более того – антагонистические. Получается, что работа моя не имеет смысла? Но ведь еще Маркс и Энгельс писали: «…обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства».
Люди мы или нет?! Ну так вспомним, что уже знали и умели, и пойдём дальше. Творить себя и создавать человечные обстоятельства. Ведь я не одна, нас сорок.
Но сначала надо привести в чувство 39 моих соратников, которые напрочь позабыли даже вежливые слова.
Построились. Собрались идти домой. Я стою в дверях.
– Не пущу. А вы постойте и поразмыслите: «Почему это С. Л. никак не может с нами расстаться?»
Тон насмешливый. Взгляд ироничный. Пауза – «булыжник».
Дети непонимающе смотрят на меня и переглядываются. Шарят взглядами по потолку.
– О, это мысль! Именно там завтра и напишу.
Жду. Они мучительно напрягают мозги, вспоминая забытые за лето слова, потом радостно, вразнобой:
– До свидания!
Я (с облегчением):
– Наконец-то вспомнили! Молодцы, без подсказки. Надо будет завтра встать так же в дверях и перед уроками.
Смеются:
– Не надо, мы уже вспомнили!
– Мы сами поздороваемся!
– Замечательно! Значит, я могу быть спокойна?
– Да! Конечно!
Назавтра каждый, входя в класс:
– Здравствуйте!
Дальше включается саморегуляция коллектива. Входит Гоша, молча идёт к своей парте. Все хором:
– Здравствуйте, Гоша!
Он смущенно улыбается, здоровается. И тут же включается в игру:
– Здравствуйте, Егор!
Урок физкультуры. Ведёт его в коридоре Валентина Николаевна. Урок идёт спокойно и деловито. Я отдыхаю в классе (хотя проверку тетрадей в начале сентября с большой натяжкой можно назвать отдыхом). Но вот звонок с урока, и дисциплинированный класс куда-то подевался; вместо него в кабинет, топоча и хрюкая, врывается дикая крикливая орда.
Куда дели моих замечательных детей?!
Потом, когда они переоделись и угомонились, говорю:
– Видели в киножурнале «Ералаш» сюжет «Антракт»?
Смех, оживление. Видели не все.
– Сидят в зале детки-паиньки, такие воспитанные – загляденье! Но вот антракт, и они с воплями, сметая всё на своём пути, несутся лавиной в буфет. Но я все думала: где же сценарист видел таких детей?
Пауза, На лицах – напряжённое ожидание.
– Теперь знаю где.
Хохочут.
– Мы больше не будем!
– Да, мы будем за собой следить.
– Приятно слышать. Ещё приятнее было бы увидеть на деле.
Наконец-то перелом. И намёки помогли, и ирония. А главное, я ставила им в пример… их самих. Напоминала, какими они были. Очень действенное средство: вроде стыдно быть хуже себя самого, регрессировать, двигаться назад, к обезьяне.
Летом почти не читали: столько находилось других увлекательных дел! И теперь мямлят нечто невразумительное. Сами от своего чтения не в восторге, поскольку привыкли критически себя оценивать. А от этого языки ещё больше заплетаются. Зациклились.
Надо заменить доминанту. Сейчас дети сосредоточены на самом процессе чтения. А процесс-то и не идёт. Даю задание «вопрос – ответ». Для того и другого надо несколько раз пробежать глазами текст, выбрать необходимое, отбросить ненужное, добавить свое. И дело пошло. Оттаяли и, занявшись делом, забыли о самокопании.
Почерк налаживается. Почти у каждого рука вспомнила, что умела раньше. И математика в норму вошла.
Пыхтят мои «старички», стараются быть достойными сами себя. Но зато новенькие! Они боятся работы, терпеть не могут работу, хотя даже понятия не имеют, что же такое настоящая работа.
Один из них, Сережа Д., не написал пока ни одной самостоятельной работы, не выполнил ни одного задания самостоятельно. А ведь для него всё это – повторение уже изученного. О дежурстве, если никто не давит, не стоит над душой, – тоже ни малейшего представления. Отсидел 4 урока, сумку в руки – и бежать. Нас он сторонится, как мне кажется, относится с опаской. Что он за человек – пока не знаю. Кто знает ребёнка лучше матери! Встретились, поговорили. Она плакала и жаловалась, что он ничего не желает делать дома, не хочет учиться. А я злилась. Вместо того чтобы любить своего сына, заботиться о нём, помогать взрослеть, воспитывать хорошие привычки, она хнычет и жалуется на него чужим, в общем-то, людям. Взрослая – на маленького, мать – на сына. Обвиняет его во всех грехах.
Рядом стоит Сергей и – о! – тоже злится?! Мимика появилась, пыхтит, губу оттопырил, надулся, глазом сверкает. Прогресс! Вроде характер есть. С таким можно работать. Он мне уже начинает нравиться.
Вместе составили для начала перечень домашних дел, которые он обязан выполнять ежедневно. Причем беспрекословно. Согласился. Посмотрим…
На уроке русского языка подсаживаюсь к Жене Т., другому новенькому. У него сразу задрожали пальцы, руки, губы, даже волосы. Условный рефлекс?
В первом диктанте он сделал больше 40 ошибок, причём ошибки лепил весьма диковинные: своё имя Евгений написал так: «Зевгение», вместо вот – «вод», вместо пчёлки – «члкики», «землюника» и т. д. Такое мог написать человек, который до такой степени не доверяет своему мозгу, что страшно становится. И это старый страх, пропитавший мальчика насквозь… Что ему ставить за диктант? То, что заслужил? Это значит полностью уничтожить всякую надежду на выздоровление. Инструкции требуют от меня отметок. Вариантов там не предусмотрено: написал плохо – единица, следующий! Начальство давит: занимайтесь дополнительно и ставьте отметки, т. е. по схеме: позанимались – не получилось – единица. И никто не хочет (или не может?) понять, что этому ребенку не столько нужны дополнительные занятия, сколько опытный психотерапевт или даже гипнотизёр. Надо восстановить его веру в себя. Отметки ему категорически противопоказаны.
– Женя, ты меня боишься?
– Н-н-нет…
– Я с тобой села, чтобы помочь правильно написать. Не ругаю тебя, двоек не ставлю, почему же ты так дрожишь?
– Я н-н-не д-д-дрож-жу… – через силу выдавливает Женя.
– Ну ты меня совсем запугал! Приближаясь к тебе, сама начинаю дрожать. Слушай, а давай устроим соревнование по дрожи, а? Кто кого передрожит?
Женя облегченно засмеялся, расслабился и успокоился. В таких случаях даже незамысловатая шутка – средство незаменимое. Эта шутка не может претендовать на звание перла. Это так называемый ситуативный юмор, т. е. юмор, который хорош в определенной обстановке в определённое время с определенным человеком. Он помог – и это всё, что от него требовалось.
Сo временем Женя перестал бояться, и тогда из него так и полезли прочие черты рабской психологии. «Здесь не кричат, не ругают, двоек не ставят, маму в школу не вызывают, значит, можно не работать» – такой он сделал вывод. Искалеченная психика у парнишки.
Знакомлю его с общественным мнением, комментируя его проступок.
– Сегодня Женя сдал тетрадь без домашнего задания.
Реакция единодушная: немыслимо! Человек не выполнил свои обязанности!
– Да-да! Но мало ли какие уважительные причины бывают на свете? Мне ведь и в голову не могло прийти, что он просто поленился! Спрашиваю, где домашняя работа. Он честно глядя прямо в глаза: «Забыл дома. Я в другой тетради сделал». Прошу его привнести – мне ведь надо проверить работу. Он идёт, берёт дома чистую тетрадь, подписывает как попало, калякает домашнее задание и приносит мне. Я смотрю молча, так как слов не нахожу от подобного безобразия, А Женя, чрезвычайно довольный собой, садится за парту. И думает приблизительно так: «Какой я сообразительный пионер! Урок не сделал, а двойку не поставили – вот здорово! Значит, теперь я резко поумнел, да и знаний сразу прибавилось. А главное – учительницу обманул, какой я всё-таки умный человек, даже приятно! Надо так и продолжать». А дальше он спокойно, понимаете, со спокойной совестью на уроке чтения берёт ручку и, прячась за чужие спины, пишет план пересказа – домашнее задание по чтению…
Долгая тяжёлая пауза.
Женя весь пунцовый, не знает, куда глаза девать. А тишина висит, давит. И чей-то ироничный голос:
– Зато пионер!
Ещё в сентябре ребята подходили и спрашивали:
– Разве так бывает: второгодник – и пионер?
– Бывает. Женя не виноват, он долго болел, – кривила душой, говорила не всю правду, потому что не могла допустить, чтобы его плохо приняли.
Негативное отношение ребят нанесло бы ему непоправимый ущерб. А он действительно не виноват, что его таким сделали.
Женя снял галстук. Не демонстративно, нет. Просто он понял, насколько серьёзно относятся эти октябрята к званию пионера, какие у них строгие мерки. Молча согласился с нашей системой ценностей, понял, что не соответствует ей, и стал ходить в школу без галстука. Это решительный поступок.
Мы как-то обошлись без торжественных сборов и без громкой трескотни по этому поводу. Ребята приняли поступок Жени как должное и вежливо сделали вид, что ничего не заметили. Они готовятся стать пионерами настоящими (y нас укоренилось это словосочетание), в отличие от пионеров бумажных, для галочки, для цифры в отчёте.
Знали бы они, какие разговоры ведём мы, взрослые, их учителя! Честное слово, перед детьми стыдно!
Очередное мероприятие (игры для взрослых) – планирование воспитательной работы. На сей раз нас просвещала старшая пионервожатая. Она разъяснила нам, что пионеры должны быть друзьями октябрят, что шефы – это шефы и что к октябрьским праздникам все октябрята-третьеклассники должны стать пионерами.
Рапортовать, без сомнения, будет намного удобнее. Но до каких пор мы будем к праздникам сдавать и рапортовать! До каких пор свои самые замечательные даты мы будем отмечать буйным цветением «липы»?! Цеха сдаём, дома сдаём (как сдаём – это всем известно), в Энске метро к празднику открыли, а потом сразу закрыли, причём открыли торжественно, а закрыли потихоньку. Но вот докатились: детей к празднику оптом сдаём в пионеры – дальше некуда!
Киплю и бурлю. Вижу – коллеги деловито записывают: надо, – значит, сдадим. Нам не привыкать.
Знаю, что ничего хорошего не получится, силы не равны, но промолчать не могу:
– Разрешите мне несколько нарушить парадность разговора о пионерах и задать вопрос: когда пионеры перестанут грабить на улице подшефных октябрят, отбирать деньги, издеваться? Надо же что-то делать, для начала хотя бы посмотреть в лицо фактам. В моём классе нет ни одного ребёнка, которого хоть раз не обобрали бы. То же, я узнавала, и в других классах.
Тишина. Учителя начальных классов молчат. Они у нас всегда молчат, так воспитаны. Старшая вожатая:
– Ну об этом после поговорим… Так вот, значит, воспитательная работа с пионерами и октябрятами должна строиться…
Зажурчали дальше обкатанные фразы.
– В каждой звёздочке есть командир, цветовод, хозяйственник, санитар, физорг. Обязанности надо менять раз в месяц.
Значит, не успеет ребенок освоиться с одними обязанностями, как ему надо подсовывать другие. И так раз в месяц. Он начнёт заваливать одно поручение за другим, а учитель будет ставить галочки в планах. Все это вместе взятое мы назовём развитием организаторских способностей и впишем в один из разделов коммунистического воспитания.
Бюрократ и бездельник стремится воссоздать себя в следующих поколениях. Ведь подобные планы рассчитаны именно на бумажную суету, а к делу никакого отношения не имеют, равно как и к продуманному воспитанию в детях деловых качеств. Занять чем-то ребятишек да отчитаться – вот и все заботы.
– Товарищи, а кроме того, в один из дней все в звёздочке становятся только цветоводами, или только физоргами, или только командирами.
Н-да, не дремлет мысль бюрократа!
Опять я не сдержалась и вылезла с контрпредложением. (Обо мне давно уже думают примерно так: «И чего она всё лезет? Все xoчeт себя показать!». И обсудив моё нескромное поведение – скромные все по углам сидят и помалкивают, – осуждающе качают головами. Господи, да пусть думают, что хотят, лишь бы дело сдвинулось с места!) Показала и пояснила схему. (Такая структура далека от совершенства, это только первый шаг, но по крайней мере нам она помогает воспитывать организаторов.)
| Дежурная звездочка | День недели | Командир | Бригадир | Санитар | Цветовод | Физорг | Библиотекарь |
| 1-я 2-я | Понедельник Вторник |
Каждая звездочка дежурит в определённый день недели: 1-я – только по понедельникам, 2-я – по вторникам, 3-я – по средам, и так до 6-й, которая дежурит по субботам.
Быстро образуется привычка, ребята не забывают свой день недели. Очень удобно, да и не надо никаких графиков.
Всей работой руководит дежурный командир. Он организует день. Дежурный бригадир отвечает за все трудовые дела. Под началом у него бригадиры всех остальных звездочек, они выполняют его распоряжения. При такой системе каждый, без исключения, ребёнок ежедневно упражняется в подчинении своих импульсов и желаний общим целям. И учится руководить, продумывать, планировать свои действия, отвечать за дело.
Опробовали мы свою систему ещё во II классе, а в III дети со знанием дела выбрали командирами и бригадирами только мальчиков. Объяснили в ответ на моё удивление:
– Очень трудно быть командиром октябрятской группы. И командиром звездочки или бригадиром – не легче. А мальчики должны как раз брать на себя самое трудное. Девочкам пусть будет что полегче.
Вот так. Девочки согласились. Они были цветоводами, санитарами, библиотекарями, организовывали игры на переменах, проводили музыкальную зарядку у нас и у «наших малышей», теперь второклассников, – дружба с ними крепла.
Командирами стали Алёша К., Алёша Щ., Слава Б., Максим Б., Женя Н., Дима Л. Максим, флегматичный, немного неуклюжий, но очень славный по натуре, обрадовался и испугался:
– А вдруг не справлюсь?
Алёша К., его друг:
– Не бойся, мы тебе поможем. Привыкай, когда-то надо начинать!
Хорошим командиром со временем стал Алёша Щ., тот самый, которого в I класс даже карандаши не слушались, прыгали и падали. Он ещё тогда решил стать летчиком и упорно создавал «другого себя»: организованного, волевого. Все по достоинству оценили Алешины усилия и зауважали его, выбрали командиром. В хорошего организатора вырос и Слава. Более того, он буквально «вывел в люди» Серёжу Д., нашего новенького. Но все это было потом.
А пока я предложила свою систему старшей вожатой. Она внимательно рассматривает схему, а я жду: интересно, что она сумеет увидеть и какие вопросы задаст?
Дождалась.
– Это что, у вас в звездочке по 6 человек? Так не положено. Должно быть по 5.
– Но мы делим класс не по 5 человек, а на 6 групп, по дням недели, тогда в Каждой группе получается по 6–7 человек. Макаренко заметил, что…
– Нет-нет, это совершенно недопустимо! Это, знаете ли, даже аполитично!
?!!!
– В нашей звездочке 5 лучей, значит, должно быть б человек! А у вас и по 6, и по 7.
– Но при чём тут лучи?! Интересы дела…
– Ну, знаете, вам любой проверяющий скажет, что это неправильно и аполитично.
У нашего школьного рондо один рефрен:
– Что скажет проверяющий?! Что скажет проверяющий, Когда придёт коми-исси-я-я!
(Исполняется хором.)
А.С. Макаренко по вопросу первичного коллектива имел мнение, отличное от мнения старшей вожатой. В статье «О моём опыте» он писал, что первичный коллектив не может быть менее 7 человек и более 15, причём коллектив в 15 человек уже стремится к разделению.
Но у нас принято Макаренко не изучать, а только цитировать. И то для галочки.
Нашей системой заинтересовались Л.Г. и М.В., вторая – молодая учительница – к этому времени уже ушла в другую школу. Надеюсь, что там обстановка лучше. У М.В. – I класс. Проблемы те же, что и везде: дети не умеют двигаться, владеть своим телом. Поведение импульсивное. Первоклассники не готовы и не хотят принять требования школы. Думаю, дело в том, что ёщё раньше в семье, в детском саду не сделан первый шаг в нужном направлении, и потому дети все дальше бредут не по той дороге.
Мы, взрослые, не учим их говорить «спасибо». Не между прочим, под настроение, а по внутреннему побуждению, как выражение позиции. И это не такой пустяк, как может показаться. Это иное качественное содержание.
Много лет я ездила на работу в городском транспорте и только однажды услышала «спасибо» от чужого малыша, которого держала на коленях в переполненном автобусе. Зато наслушалась всякого другого.
Пятилетняя девочка входит с мамой в автобус, где все сиденья заняты. Говорит громко и возмущенно:
– Мама, ты только посмотри: они сидят, а ребёнок стоит!
Кое-кто заулыбался. Ох, товарищи, вы даже представить себе не можете, до какой степени всё это не смешно!
Четырёхлетний мальчик (им с мамой уступили место с краю) тоном наследного принца:
– А я хочу к окну!
Пожилая женщина, к которой адресовано требование:
– Ну и что, что хочешь?
– Я. Хочу. К окну. Я люблю смотреть в окно!
– И я люблю. Что же дальше?
У доморощенного принца, не привыкшего встречать какие-либо препятствия между «хочу» и «получу», закипают яростные слезы. Он замахивается на женщину кулаком.
– Только посмей! – говорит она строго.
Соло матери:
– Вы что, ребёнку уступить не можете?! Старуха уже, а с дитём связалась! Нахалка! Довела ребенка!
Ещё пару лет мама его повоспитывает, а потом он придёт в школу. Придёт с таким перекосом правового сознания, что вряд ли его удастся выправить. А если и удастся, процедура будет длительной и болезненной.
Перекос начинается, можно сказать, с пелёнок. Ребенок ещё тогда обнаруживает, что ему все можно. Можно шлепать по лицу мать, таскать за бороду отца или деда, бить кулачками бабушку («Все смеются, значит, я делаю так, как надо. Имею право»). Понятно, что деточке не разрешат таскать родню за волосы в течение, скажем, 20 лет. Когда-то ему это запретят. А вот запрет он воспримет как ущемление его законного права. И будет его отстаивать, вступать в конфликты с людьми и законами, а себя чувствовать борцом за справедливость. В корне всех бед – ошибочная позиция «имею право», которую так старательно лелеяла семья («Если я бегу, они должны посторониться; если я хочу сесть, они должны уступить мне место. Я имею право, а они обязаны»).
Конечно, так развёрнуто эгоистическая позиция ребенком не осознается. Но она существует в свёрнутом виде, вросла в подсознание и руководит поступками. А вот простое «спасибо», сказанное не для проформы, а от души, означает в корне иную позицию: «Незнакомый человек уступил мне место, хотя и не обязан. И я должен делать так же».
По-прежнему ученики нашей школы занимаются в три смены, только теперь мы – в третью, с 15.30. В прошлом году техничка убирала наш класс во время урока. Пройдётся мокрой тряпкой по полу – и всем дышать легче. Когда она заканчивала работу, ребята вставали и говорили «спасибо». Но однажды так увлеклись работой, что не заметили ее ухода. И только в конце урока спохватились. Вскочила Инна:
– Мы же «спасибо» не сказали!
Сколько было переживаний!
– Что же теперь делать?!
– Она нам чистоту навела, а мы сидим, помалкиваем!
– С. Л., а можно я ее догоню и от всех поблагодарю?
Так и сделали. Сняли камень с души.
Но вернёмся к нашим планам. С самого начала я решила: не буду вести двойную бухгалтерию, как мне советовали доброжелательно настроенные люди. Они объяснили, что сейчас многие так делают: один план для себя, другой – для проверяющих. Составлю план для работы, а не для «красоты». И не подпольно, а открыто.
Итак, ради чего вся работа, все бои? Чего я хочу добиться? Записываю: «Ввести детей во взрослый мир, сложный и противоречивый, настоящий, не плакатный. Учить ориентироваться в нём. Вырабатывать иммунитет к чуждым воздействиям. Побуждать к активному переустройству окружающей действительности. Учить борьбе за вечные человеческие ценности, вооружать для такой борьбы».
Педагогические начальники, увидев так сформулированную цель в моем плане, ахнули. Им всё стало ясно: я окончательно «не наш» человек. И тогда мне на разных уровнях, не сговариваясь, задали один и тот же вопрос:
– Интересно, а с кем это вы собираетесь бороться в нашем социалистическом обществе?!
Кроме неясного оттенка угрозы сей риторический вопрос содержал еще и искреннее недоумение: на дворе 1985 год, всё у нас хорошо, местами замечательно, и если отмечается ещё кое-где неравномерность распределения среди населения «пирогов и пышек», с одной стороны, «синяков и шишек» – с другой, то уж по производству процентов мы давно всех обогнали.
(Если вы хотите увидеть этих людей, приезжайте в город Энск и послушайте, кто там больше всех говорит о перестройке. Вот это они и есть.)
План мой прошёл через всякие передряги. Его держали в руках чиновники гороно, ИУУ, не говоря уже о школе, его хаяли и ругали, обвиняя меня во всех грехах, убеждали, что совсем не такой план нужен нашему советскому учителю, что есть ведь рекомендуемый вышестоящим начальством план, выполнение которого строго обязательно. И что если я не согласна с мнением вышестоящих и действую наперекор, то…
Но самое любопытное – план все держали в руках, но никто не читал! С содержанием плана, с основными принципами не пожелал ознакомиться ни один!
В той школе я не стала писать планы воспитательной работы. Душа восставала против схоластики, насаждаемой методистами. А как надо – я не знала. Но зато ясно представляла себе, какими должны стать дети. Написала перечень дел на год, причём в течение года он изменялся, дополнялся, т. е. откликался на требования жизни.
(Но не подстраивался, нет!) Ходила под угрозой выговора.
И вот большое майское представление в той школе. Наш I «Б» рисует пригласительные билеты, подписывает их, вручает гостям заранее. В день праздника нарядные, любезные хозяева приглашают гостей – детей, родителей, учителей – в актовый зал, показывают выставкy лучших рисунков и изделий, изготовленных на уроках труда в течение года. Потом часовое представление: стихи, песни, танцы, кукольный театр, театр сатирических миниатюр. Рады взрослые успехам ребят, счастливы дети – праздник!
Эти представления стали у нас традицией. На следующий год зал был переполнен, пришли не приглашённые нами старшеклассники. А в первый раз после представления подошла Раиса Кузьминична, организатор, и… расцеловала меня, что было на неё совсем не похоже.
– Молодец! Поздравляю! Замечательный праздник. Я бы сказала, отчёт за год. Теперь вижу, что всё делаешь правильно, так что планы можешь не писать. Пиши, как тебе надо, делай по-своему.
Потом рассказывала:
– Нашлись-таки недовольные, пришли с претензиями: почему ей можно, а нам нельзя? Я так ответила: «И вы не пишите, но в конце года ждём от вас такой же отчёт». Самое интересное, что на следующий день они сдали планы по всей требуемой форме!
В этой школе мы с ребятами тоже хотели ввести такую традицию, но встретили столь же мощное сопротивление. Конкретных противников не было, никто из администрации не возражал, хотя и не поддерживал. Но как только нам был нужен школьный зал для выступления, он либо оказывался закрытым, а ключ безследно исчезал, либо там неожиданно намечалось проведение важного мероприятия, хотя день и час мы согласовывали заранее.
Кто мешает человеку, идущему против ветра?.. Ни-кто…
Ученикам же всех других классов наши редкие выступления очень нравились. Они часто спрашивали и у моих артистов, и у меня, когда следующее представление.
Ко Дню учителя (в начале октября) наш театр подготовил новую программу. Ребята очень старались, хотели порадовать учителей нашей школы. А мне хотелось, чтобы те хоть раз своими глазами увидели детей, о которых слышали от администрации за два года столько плохого. Увидели и, может быть, задумались.
За день до праздника заглянула организатор, сообщила время выступления. И вот мы сидим в учительской, волнуемся, повторяем фрагменты. У ребят приподнятое настроение.
– С.Л., как вы думаете, учителям понравятся сценки?
– Думаю, да. Если хорошо сыграете.
– Мы очень-очень постараемся!
Входит предместкома, она главный распорядитель.
– Вы собираетесь выступать?
– Да.
– А кто вам сказал?
– Организатор.
– Та-ак… На сколько минут ваш театр?
– Минут десять.
– Нет-нет, что вы, это слишком много! И вообще вам не надо выступать! Идите домой!
Дети замерли. Пауза. Мне думать страшно, каково им сейчас. А предместкома добивает невинно:
– Мы вас как-нибудь потом послушаем, может, на 7 ноября…
Поистине, нет такой души, куда бы не ступала нога человека.
Мы шли мимо других участников монтажа и концерта, как сквозь строй. Чужие и ненужные на празднике.
И это не случайная накладка, не простая несогласованность: я неплохо знаю предместкома. Это один из ее методов борьбы. Одна операция в технологии выращивания комплекса ненужности. Это комплекс, которым страдают в наше время тысячи людей умных, талантливых и человечных. Между талантом и теми миллионами, которые его ждут, которым он необходим, стоит непробиваемая стена чиновных бюрократов – монолитно, плечом к плечу. Талант обречённо тычется к одному, к другому, а ему объясняют на словах и на деле: никому не нужно его открытие, его изобретение, его книга, картина, фильм, наконец, его личные качества – порядочность, способность любить. Он весь не нужен. В конце концов он начинает с этим соглашаться и ломается.
Мои дети испытали на себе такой удар. Нанесла его учительница, к которой они, может быть, попадут через год. Как мне нейтрализовать его действие? Не знаю…
Пришли в класс.
– Ну что, по домам?
Думаю: придут домой, переоденутся, пойдут гулять. Набегаются, напрыгаются, наиграются и всё забудут – у детей психика гибкая. А я тут посижу…
Но они не ушли. Вдруг, не сговариваясь, поснимали белые фартуки, пиджачки и… принялись за дела. Убирали чистый класс, пересаживали цветы, вытирали пыль. И всё время рассказывали мне и друг другу что-то весёлое, интересное, не имеющее отношения к сегодняшнему дню. Вспоминали забавные случаи, задавали вопросы, даже пели песни.
