Текст книги "Дети восьмидесятых"
Автор книги: Светлана Рябцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Вмешалось родительское собрание и всё расставило по местам. А комитет предложил маме перевести мальчика в свою школу, чтобы иметь возможность заниматься его воспитанием и постоянно контролировать. Я была против, но, действительно, иного выхода не было.
И Серёжа от нас ушёл, хотя правильнее было бы мне его забрать, хотя бы на время, к себе домой, пока не окрепнет. Но не принято…
Мне всё чаще приходится слышать, что родители определённого склада, как правило некультурные и невежественные, стали видеть в школе место, где можно безнаказанно дать себе волю и устроить замечательный скандал. В учителе же видят человека, которому можно со смаком наговорить гадостей, обидеть и оскорбить. Где-то в другом месте поостережёшься – могут ведь и ответить похлеще и с лестницы спустить. А в школе – можно. Там разнервничаются, руки у них задрожат (приятно смотреть!), начнут уговаривать, увещевать, а то ещё и оправдываться – умора! А ты им вывалишь на голову всё, что взбредёт на ум, и полегчает на душе. легчает на душе. Да ещё и перед соседками похвалишься: я, мол, этим учителям дала жару – надолго меня запомнят!
Действительно, учитель перед родителями бесправен. Хорошо, если они люди культурные, тогда получается диалог и сотрудничество. Но есть вот такие…
Серёжа учился в другой школе, но расстаться с нами так и не смог, хотя чувствовал переменившееся, холодное отношение к себе ребят. У нас шли уроки, а он выделывал круги и восьмерки под нашими окнами, катаясь на велосипеде (мы учились во вторую, а он в первую смену).
На перемене Инна и Наташа, стоя у окна, иронизируют:
– Серёжа, как ушёл в другую школу, сразу стал пионером.
– За какие, интересно, заслуги?
– Да говорит, что учится чуть ли не отлично.
– А в каком, интересно, классе?
– Кто его знает, наверное, уже в четвёртом. А может, его и в пятый пригласили…
После уроков махнула Серёже рукой. Он бросил велосипед и прибежал.
– Приходи к нам на сбор.
– А можно?! – обрадовался он.
– Конечно. Если хочешь – выступи вместе с ребятами.
Разулыбался:
– Ещё бы! Конечно хочу!
И вприпрыжку домой.
Пришёл на сбор нарядный, отутюженный, в пионерском галстуке. И настороженный: как примут? Он уже как-то похвастался: «Вы меня в пионеры не принимали, а в той школе сразу приняли. Там зато все – пионеры, а здесь-только несколько». (Он явно идёт не туда. Влияние мамы?..) Не знаю, что сказали ему ребята, но прибегал он к нам после этого только «в штатском», без галстука. Принимали его приветливо, но без восторга. Выступал Серёжа, как всегда, с охотой и старанием (он очень любил наш театр).
Другая моя боль – Дима Л., тот самый, который пришёл к нам во II классе хилым, болезненным, со старческим личиком. И курящим. Потом он бросил курить, повеселел, стал лучше учиться, начал заниматься в секции самбо, танцевал, хорошо играл в театре. Он подружился с ребятами, тянулся к добру. Но ему тоже, как и Серёже, позарез необходима была помощь родителей. Помощь – понимание и поддержка. Её не было. И вот срыв в III классе. Опять замаячили возле Димы фигуры шестиклассников, которых никак не назовёшь цветом общества. В его манерах опять появилось что-то грубое и разухабистое. И завелись пустые клетки в журнале: не сдано… не сдано…
За Димой долг по труду – газетница. Всем даю задание.
– Лодыри, ох, простите, бывшие лодыри, а ныне – беззаветные труженики несут сдавать свои «хвосты».
Дима подходит, подаёт газетницу – ни в сказке сказать! Загляденье!
– С одной стороны, ты, конечно, молодец. Но, с другой стороны, мне кажется, молодец-то вовсе и не ты. Газетницу кто делал: мама или сестра?
Честный взгляд, детская бесхитростная обида в глазах:
– Я сам делал, правда-правда!
– Тогда вот что сделаем. Ты сейчас повторишь эти швы по 4–5 сантиметров каждый, как образцы. Если швы будут такими же, как на газетнице, я перед тобой извинюсь. Но если нет…
Пауза. Дима растерян. Но тут же обретает почву под ногами. Интересно, на чём он стоит сейчас?
– Да я бы сделал, только у меня ткани нет.
– Не беспокойся, у меня найдётся.
– И ниток нет… – с надеждой.
– И нитки дам.
– И…
– И иголка есть, – решительно отбираю его соломинку.
Сел Дима и начал пыхтеть над швами. Сшил криво, косо, кое-как. На уроке и то лучше получалось.
Подходит. Молча подаёт. И я молчу, смотрю на него. Дима начинает проваливаться сквозь землю.
– Иди…
И всё. Больше ничего. Мне нечего ему сказать, он всё знает сам. И ему очень стыдно. Потому что обман раскрыт. А если бы номер прошёл, тогда ничего – такова домашняя мораль. Наша ей и в подметки не годится: чтобы следовать нашей, надо трудиться, ох как трудиться! Надо многое менять в себе, преодолевать себя. Домашняя мораль гораздо удобнее в употреблении: можно – всё, но надо, чтобы никто об этом не узнал.
Мне нечего сказать Диме. Руки опускаются. Но зато я могла бы много чего сказать его маме. Но что изменится?..
Недавно был у нас с ней разговор.
– Дима опять стал покуривать. От него несколько раз пахло табаком.
– Нет, что вы, это у нас отец курит.
– Но пахло-то от Димы! У него опять пропал румянец, лицо стало землистым. Подкашливает. Учиться стал гораздо хуже, приятели завелись в два раза старше. Неужели вы ничего не замечаете?
– Нет-нет, это вам показалось!
И тут я поняла, что она просто предпочитает на всё закрыть глаза. Она видеть не хочет! Если матери говорят, что ее девятилетний сын курит, ей надо беспокоиться (какое дикое словосочетание получилось – «надо беспокоиться»!), принимать меры. Надо сына спасать, бороться за него. А ей не хочется. Так легче.
Ну сколько можно биться головой об это «так легче»?!!
И третий, самый тяжёлый случай – Гарик. Он – «самый новенький», пришёл к нам в середине учебного года. Мальчик развитый, очень умный, разносторонне одарённый и с полным отсутствием каких-либо принципов.
В конце учебного года он вдруг заявил, что дежурить в столовой не будет: «Сами убирайте!» Такой вызов целому коллективу был невозможен еще пару месяцев назад. Раньше он никогда от работы не отказывался. Правда, и не брался сам. Трудовые задания выполнял только под нажимом извне. Но был период колебаний, какое-то движение в лучшую сторону, попытки создавать себя. Теперь мальчик медленно, но неуклонно идёт в другую сторону, и я с отвратительным чувством полного бессилия вижу, что ничего нельзя изменить. Всё возможное сделано. Против меня (и его самого!) грандиозная его лень, полное отсутствие охоты и, главное, привычки к ежедневным трудовым усилиям, мощные домашние тренажеры безнравственного поведения: семью он попросту терроризирует, прикрываясь мамой, как щитом. Любящая мама находит каждому его проступку и объяснение, и оправдание: мамой он умело руководит.
Цель его очередного – не первого! – демарша – проверка границ. Семья подчинилась, а с классом как-то не получается. Статус его в коллективе невысок, демагогические выступления, так хорошо действующие дома, никакого успеха не имеют. Дома можно вдруг заявить:
– У вас нет ко мне педагогического подхода!
И семья забывает про обед. Папа робко:
– Гарик, а какой к тебе нужен подход?
– Вы люди взрослые, умные, книги читаете, вот и подумайте.
И все счастливы: до чего умный ребенок!
Это испытанное средство проверено и на мне.
– С.Л., нет у вас ко мне педагогического подхода, – говорит Гарик с порядочной долей иронии.
– Ну, знаешь! Мы тут все вместе заняты очень важными делами и совершенно не переносим присутствия бездельников. Будь добр, если тебе приспичило, поищи сам педагогический подход ко мне. А то у меня нет ни времени, ни желания заниматься подобной ерундой.
– Я попробую… – с улыбкой говорит Гарик.
– Вот-вот, попробуй.
Потом он искал педагогический подход, а я его критиковала (подход). Гарик смеялся и разводил руками:
– Никак не пойму, какой же подход к вам нужен?
– Ты мальчик взрослый, книги читаешь, вот и подумай. И обрати внимание: почти все ребята такой подход уже нашли.
Тогда мы говорили на одном языке. Но для действия сил у него не хватило. И мальчик выбрал самый лёгкий путь.
«Не буду убирать в столовой» – это разведка боем. Авось пройдёт. В подобные дела я давно уже не вмешиваюсь всерьез. Мы все вместе обсудили ситуацию и дали поручение Жене М. (точнее, он сам его взял) привести «ихнее сиятельство» в чувство. Надо сказать, Женя как-то очень быстро нашёл педагогический подход, без которого так тосковал Гарик. Причём исключительно лаской! Шёл только второй день дежурства, а Гарик уже был объят неукротимым желанием дежурить лучше всех. Он, как лев, кидался на тарелки, ложки и стаканы. Ему по привычке хотели помочь дежурные, но Гарик отважно отстоял своё право на труд.
Ребёнок он во многом симпатичный, но без стержня в характере и абсолютно необразованный нравственно.
Однажды я наблюдала, как он делил кекс на две части. Разрезал – неравные части, одна больше, другая меньше. Отрезал кусочек от большей – опять неравные. Разрезал этот кусочек пополам – нет, опять не то. Словом, кекс он делил долго и сосредоточенно, решил массу стереометрических задач, раскрошил весь кекс и, по-моему, был близок к тому, чтобы разложить его на молекулы и скрупулезно их пересчитать. Но самое простое решение – отдать другому большую часть, а себе взять меньшую – ему и в голову не пришло. Когда я, опасаясь молекулярного анализа, подсказала такой выход, Гарик очень удивился.
Спрашиваю бабушку, которая долгое время воспитывала внука:
– Гарик делится с вами конфетами, зефиром, – словом, чем-то вкусным?
– А как же, конечно! Всегда предложит: «Угощайся, бабуля!»
– И вы берёте, съедаете?
– Ну что вы, как можно! Неужели я у ребёнка возьму?!
В классе хорошо, когда нет посторонних, деловая спокойная обстановка. Разумное, в меру, чередование работы и игры.
Вот рамка одного дня.
Перед началом занятий подлетает Алёша Щ. и просит немедленно сообщить ему, из чего состоят атомы, а из чего – электроны: ему надо одну идею обдумать.
После уроков Серёжа Ш., светлая, умная голова, ведёт за собой на верёвочке машинку и с упоением бибикает: он весь в игре.
Играют, пожалуй, больше, чем в I классе. Тут и коллективные игры, в которые часто включаются все как один, и игры-импровизации, где ребята проявляют большую фантазию и неожиданные способности. Но, пожалуй, всему предпочитают они игрушки-самоделки, играют с которыми самозабвенно.
Их стали раздражать тупое, бессмысленное действие, зряшный, ненужный шум. На перемене мальчик из другого класса бездумно стучит пеналом по батарее. Саша Ш.:
– Ну чего ты стучишь?
– А тебе чё, жалко?
– Да нет, не жалко. Только ты бы себя спросил: «Зачем я стучу?»
– Ну стучу, и всё! Кому какое дело!
– Да ты знаешь, здесь кроме тебя ещё и другие люди есть. Думаешь, им очень хочется слушать твою стукотню?
– А может, мне нравится!
– Нравится – по голове себе постучи.
Перестал.
В классе мы отдыхаем, отходим от неприятностей, которые посыпались на нас со всех сторон.
Проверка за проверкой. Методы, мягко выражаясь, странные: проверяющие ходят во время урока по классу, выхватывают у детей тетради прямо из рук, громко, не стесняясь, высказывают свое мнение. Цель таких проверок ни в какие бумаги не заносится, но тем не менее видна невооружённым глазом. (Думаю, сейчас я могла бы написать целую диссертацию под названием «Механизмы торможения. Методы. Формы».) Перед каждой контрольной работой в обязательном порядке затевается скандал. Провокации на грани неприличия. Завуч с последней парты:
– С. Л., не ходите по классу! Сядьте, а то я вас выведу!
– Я требую прекратить это безобразие!
– Ах! Где же ваша педагогическая этика?!
Хочу подчеркнуть; это не завуч такая, это такая война, такие её методы. Завуч никогда не разговаривала со мной в подобном тоне, если не было рядом детей. Провоцировала скандал только при них, причём с определённой целью, упиваясь своей безграничной властью и моим бесправием.
После таких «любезностей», когда у меня начинали дрожать руки и колотиться сердце (а что делалось с детьми!), она вдруг переходила на вполне приличный тон и предлагала начать контрольную. И они, мои дети, привыкшие к тишине, дружелюбию и деликатности, умудрялись писать эти контрольные вполне приемлемо, хотя и намного ниже своих возможностей. Какой-то запас прочности у них уже есть. Ходить по инстанциям в поисках справедливости было абсолютно бессмысленно: не для того же на меня, в самом деле, нападали, чтобы тут же защитить!
В том единственном случае, когда меня предупредили о контрольной заранее, я пригласила на урок председателя родительского комитета. Завуч молчала. Но тем не менее детей лихорадило – у них уже выработалась реакция на появление завуча.
Контрольное чтение вылилось в цепь издевательств над детьми. Проводилось оно без меня, проверяла завуч. Одна. Стали приходить родители, говорили, что дети стали плохо спать по ночам, некоторые не хотели идти в школу. Надо ли говорить, что во время этой проверки двойки так и сыпались на головы нервных и медлительных ребят. После погрома у многих детей появился стойкий непреодолимый страх перед процессом чтения и нелюбовь к книге. Завуч, сплясав на развалинах, восторженно кричала:
– Где, где ваш замок, а? Нет здесь никакого замка! Не умеете вы замки строить! Плохо, плохо работаете.
Предлагаю всем желающим провести эксперимент.
Нужно пригласить человека (он должен быть вашим противником – раз, иметь над вами безграничную власть – два) проверить вашу технику чтения. Условия: скорость 100 слов в минуту, предварительно знакомиться с текстом нельзя, прочитать надо предельно выразительно (не зная, собственно, что выражать), ошибаться ни в коем случае нельзя, спотыкаться тоже. За пару нарушений вас лишат премии, перенесут отпуск на январь, понизят в должности, снимут с очереди на квартиру.
Настроились? Готовы? Теперь начинайте читать. И постарайтесь не споткнуться, а то… (см. выше).
Каковы ваши успехи? А состояние нервной системы? Вы все ещё любите книгу? Ну тогда повторите процедуру.
И когда в конце учебного года завуч заявила, что придет проверять технику чтения, я предупредила, что ни в коем случае этого не допущу, а если она будет настаивать – забаррикадируюсь.
– Пусть проверяет любая комиссия, в любом составе. Условие только одно: без вас. Иначе у детей опять будет шоковое состояние.
И тут же обратилась к завучу старших классов (она единственная из членов администрации нас тайком поддерживала, была за нас, но открыто – никогда, но и за то спасибо) с просьбой проверить технику чтения в любое удобное для нее время, вместе с кем угодно. Разговор происходил в учительской в присутствии трех завучей и нескольких учителей* Завуч заколебалась (попала в трудное положение: согласиться – значит открыто выступить на нашей стороне), но тут зазвенел звонок на урок – выручил.
Проверять чтение так никто и не пришел – а зачем? Но зато через неделю на педсовете с разбойничьим посвистом прокатились по моим костям:
– С. Л. по неизвестной причине не дала проверить в своем классе технику чтения.
Ответного слова мне, как всегда, не дали, а все «свидетели» промолчали. Бочка продолжала катиться…
Такие вот методы.
И я должна, профессионально обязана пребывать в хорошем, приподнятом настроении, вселять в моих сотрудников веру в светлое будущее, поддерживать мажорный тон. И шутить. Разумеется, ^зшцно. От избытка хорошего настроения.
Еще я должна планировать свой театральный эксперимент, продолжать вести его, делать подробные записи, анализировать результаты, отчитываться перед родной лабораторией театра НИИ художественного воспитания АПН СССР (это место, где меня понимают и поддерживают). Но лаборатория так далеко, а мое начальство так близко…
Еще должна искать результативные приемы и методы обучения – что-то заимствовать, что-то придумывать.
И опять анализ, выводы, корректировка. И горы литературы. Среди опусов, от которых у меня начиналось разжижение мозгов, а уровень оптимизма взлетал вверх и там зашкаливался (хотелось петь и танцевать от счастья и благоденствия, которыми, оказывается, битком набита наша школа), я научилась отбирать необходимое.
Великий Макаренко, в книгах которого каждый раз открываю что-то новое для себя (дорастаю до понимания?), Сухомлинский, Терский, Иванов, Шаталов, Лысенкова, Ильин, Амонашвили (он каким-то образом заставил вселенную крутиться вокруг своих питомцев– у меня не получается), Щетинин (оставшийся без работы), Соловейчик (умеющий гениально расставить все точки над i и назвать вещи своими именами), Выготский, Гальперин, Лурия, Станиславский, Мочалов. (Книги людей, фамилии которых столь известны, что не нуждаются в инициалах.) Книги по психологии, психиатрии, социологии. «Режиссура как практическая психология» П. М. Ершова, ставшая настольной книгой. Справочники и словари, периодика, художественная и научно-популярная литература. Библиотеки, библиотеки (попробуй купи!).
Общение с друзьями, которые помогают в трудные минуты словом и делом, – еще одна ипостась моей жизни. Я уж не говорю о том, что надо растить свою дочь, быть ей папой и мамой; дом, хозяйство, магазины с очередями, долгие, мучительные и унизительные поиски какой-нибудь мелочи, без которой тем не менее не обойтись, – вроде йода или бельевых прищепок. Каждое лето возить ребенка на курортное лечение – «дикарями» '(путевки не дали ни разу), ездить в Москву «подышать» – пообщаться с родными (они всегда меня понимали и поддерживали), встретиться с интересными людьми, единомышленниками, набрать материал для работы в школе (студия «Союзмультфильм», к/ж «Ералаш», библиотека им. Ушинского, журнал «Веселые картинки», Театр Образцова, ну и, конечно, лаборатория театра НИИ ХВ).
Все это работа. Но ведь надо было еще и отбиваться (инициатива-то наказуема!), выдерживать ежедневные бои.
Мечтаю: открыли бы, в плане заботы о людях, спецгоспиталь (не больницу– госпиталь!) для учителей, контуженных справками, раненных администрацией, наповал убитых во время инспекторских налетов. А то несправедливо получается: хоть ранен, хоть убит – все равно иди в класс и работай.
На одном из совещаний были обнародованы данные по нашей школе:
1981 г. 1986 г.
Совершили
правонарушения 11 человек 28 человек
Состоят на учете 3 человека 7 человек
Это данные, которые невозможно было скрыть, которые вылезли наружу.
Заключение Высокого начальства: «А что – хорошая школа! Другие есть ещё хуже».
Сообщение директора: «Нашу школу решено сделать методическим центром».
Нет, это что, нарочно?..
После очередной атаки неутомимого начальства я поужинала таблетками – головная боль прошла, но зато в голову пришла светлая мысль. А что если поехать на аэровокзал – вот прямо сейчас! – и купить билет на самолёт. До Северного полюса. Вот где райская жизнь: льды, снега – и никаких завучей, никаких инспекторов. Ведь это и есть счастье!
Промаявшись бессонницей, я под утро все-таки уснула, согретая голубой мечтой.
И проспала.
Проснулась ровно в 8, со звонком на урок. (В этот день нам переставили смены, вообще-то мы во 2-ю.) Опоздала на работу!..
Подхожу к школе в 8.25. Постояла немного под дверью кабинета – тихо. Слышу – идёт урок. В голове картины одна страшнее другой: урок ведёт завуч и тут же пишет докладную о том, что С.Л.:
1) опоздала на работу 22.05;
2) вообще не явилась на работу 22.05;
3) часто опаздывает на работу;
4) всегда опаздывает на работу;
5) никогда не приходит на работу!
Набравшись духу, открываю дверь. (Бедные мои опаздыватели!) За столом Инна, пом. командира, ведёт урок. Работа в полном разгаре, ребята тянут руки, отвечают. Трудятся с увлечением и радостью. В классе полный порядок. (Спрашивается: зачем тут я?) Встали, разулыбались.
– Извините, я опоздала…
– Да ну что там, бывает! – великодушно.
– А мы думали, что вы заболели, и решили сами провести уроки.
И ведь смогли бы: опыт есть, не раз вели фрагменты уроков начиная с I класса. А в этом году к концу третьей четверти программу прошли. Я ребятам давала домашние задания, а они – мне.
– Просмотрите свои тетради, посоветуйтесь друг с другом и скажите мне, над чем нам надо ещё поработать, что отшлифовать, в каких разделах чувствуете неуверенность, что бы хотели узнать сверх программы.
Так вот и учим друг друга. Но что же будет дальше?
Вспоминаю, в каком трудном положении оказался мой IV «Б». Но там всё кончилось хорошо: коллектив сумел себя сохранить и заслужить уважение и ребят, и учителей. В той школе оценили надежность ребят, их работоспособность, ответственность, дружбу, социальную активность. И даже В. К., которая с ними воевала четыре года, с V по VIII класс, тоже по-своему оценила. Раиса Федоровна рассказывала со смехом:
– Без конца ссорится с ними, ругает по-всякому, терпеть их не может, но, как только собирается проверка, идёт ко мне: «Дайте ваш класс на открытый урок». Знает, что не подведут.
В этой школе всё сделанное нами дружно втаптывают в грязь с какой-то слепой яростью. Никак не могу понять психологию этих людей. Ведь даже последний подлец внутри-то считает себя человеком порядочным, он обязательно подводит красивую базу под любую творимую им мерзость. Ему надо оправдаться перед собой, чтобы остаться человеком в собственных глазах.
Интересно, как они оправдывают себя? Что они себе внушают? Я не могу понять, и это меня мучает. Ведь мне надо разобраться, чтобы найти противоядие, не допустить произрастания подобного «букета» качеств в моих детях, вовремя и правильно сделать профилактику. Понятно, что «рождёнными ползать» не рождаются. Хватит ли того запаса, что уже есть, или надо искать что-то иное? (Опять я за своё, как сказала бы завуч.)
И грызёт тоска: сколько я могла бы сделать, если бы только работала, а не воевала!
Самый больной для меня вопрос: что будет с ребятами? Узнала, что классным руководителем у них собираются назначить преподавательницу немецкого языка. Иду к ней, так как она к нам не идёт. Хочу познакомить ее с ребятами, ввести в курс дела: по меркам школы наш класс необычен, подход к нему нужен особый. Знаю, как на грубость отреагировал мой IV «Б». Да и с этим классом уже был прецедент.
Я заболела, и с ними несколько дней занималась В. В., потом М.И. Когда я вышла на работу, нам было о чём поговорить!
В.В. начала строить отношения с крика: в их обращении друг к другу во время урока, их раскованности она узрела угрозу авторитету учителя, непослушание, нарушение норм. Дети не соответствовали её эталону учеников. И тогда она принятыми в школе методами, т. е. принуждением, криком, стала требовать послушания, которое ничего общего не имеет с настоящей дисциплиной. Ребята не видели никакого смысла в «тихом сидении», которого от них требовали, да ещё таким тоном, расценили её выпады как несправедливые и грубые и перестали её воспринимать.
Потом, правда, В. В, проявила разумный подход, желание проанализировать ситуацию:
– Да, я на них кричала. И что меня очень удивило – у них страха нет. Я кричу, а они не боятся. Но стали сразу относиться ко мне агрессивно. Заставить замолчать не могу, построить в столовую не могу – не знала, что и делать. Ещё они не умеют руку поднимать: руку надо поднимать спокойно, вот так, а не тянуть вовсю.
Уже проясняется. Учительница задаёт вопрос, дети хотят ответить – для них это главное. И они не совсем внимательны к форме выражения этого желания. Я бы в таком случае мимолетно, не зацикливаясь на такой мелочи, слегка утрированно изобразила их позы, они бы улыбнулись и моментально себя поправили.
И всё. Подобная ситуация ни в коем случае не могла бы стать причиной инцидента: у нас с детьми общая цель и есть хорошее взаимопонимание. Здесь же цели ребят и учителя разъехались в разные стороны: они хотят ответить на вопрос, а она хочет видеть руки, поднятые, как на плакате. Не увидев, ругает детей, а они не понимают за что, воспринимают как несправедливость и обижаются. Конфликт на ровном месте.
В.В. согласилась со мной, признала, что была неправа.
– В ваш класс уже сейчас обязательно должны ходить учителя, которые будут учить детей дальше. Иначе таких дров наломают!
Мнение М.И., которая провела у них контрольную за четверть:
– Скажи мне, за что тебя грызут? У тебя отличные дети, очень сильный класс. Они совсем не могут бездельничать: подавай работу – и всё тут! В других классах я замещала, так не знала, как раскачать: не хотят учиться.
И вот памятная встреча с их будущим классным руководителем, Э.Я.
Первое, что меня удивило, – она не расположена была слушать о своём будущем классе. Но всё же милостиво согласилась под моим нажимом. Я рассказала ей о коллективе коротко, в общих чертах. Но когда дошла до главной особенности, заговорила о чувстве собственного достоинства у ребят, о том, что они не переносят грубости, крика, попыток унизить их, Э.Я. вдруг отреагировала на эту информацию неожиданно бурно:
– А что же тогда с ними делать, если что?..
И, не дожидаясь ответа, категорически заключила:
– Нет-нет, такой класс мне не нужен, я откажусь. Мне нужен нормальный класс, а не такой…
– Э.Я., но что же, по-вашему, является нормой отношений между людьми? И что такое «нормальный класс»?
– Объясню! Нормальный – это значит обыкновенный, как у всех. Да, обыкновенный, без этих всяких…
Механизм действует. Директору дана абсолютная власть формировать из учителей и детей винтики, покорные бесчеловечной системе. Делать людей послушных, исполнительных и даже ярых сторонников системы. По самым скромным подсчетам, через руки директора прошло 4 тысячи человек. 4 тысячи с такой нормой!
Мои дети здесь никому не нужны. И мне их не дадут ни за что. Уеду (а это для меня единственный выход – уехать из родного города и начинать на новом месте с нуля), и детей начнут ломать, внесут сумятицу и разлад в их неокрепшие души. Другие нормы придут в класс: хвалить будут за послушание, наказывать за инициативу. Их непременно начнут унижать и оскорблять – уж я-то знаю нашу школу. Дети потеряют ориентиры, перестанут понимать, что есть добро, а что – зло. И я не смогу их защитить, в любом случае, даже если останусь.
Неужели всё напрасно?!
У ребят к четвертой четверти резко возросло количество ошибок. Не на правила, а на что попало. Ошибки нелепые (Я их называю психологическими), от измотанности: забывают дописывать слова, буквы повторяются или выскакивают в слове раньше времени. Самая массовая – пропуск буквы. По математике – то же самое. Пишут «+», а сами вычитают, примеры-столбики не дописывают до конца.
Молча показываю нелепицу – ахают, удивляются:
– Как же так…
– Перепутал…
– Забыл…
Крепко нас избили. Это называется «гнуть в бараний рог». Круто взялась за нас «окружающая среда».
Но это, оказывается, было не всё.
Звонок на урок.
– Садитесь.
Вдруг дверь открывается и входит Витя. Лицо в крови, нос зажимает платком.
– Извините. Можно войти? – твёрдым голосом.
– Что случилось?!
Молчит. Влетает Женя Н.:
– Они нашего Витю избили! Я их выследил, знаю, в каком они классе! Они избили и убежали, а я за ними. Это шефы наших малышей.
– Витя, что случилось, говори немедленно!
– Мы с Леной, Наташей и Гошей были на четвёртом этаже у наших малышей – учили с ними сценки и новый танец. Потом прозвенел звонок, и ребята побежали в класс. Я был последним, и ко мне подошли эти… Приказали нам больше к малышам не ходить.
Я сказал, что ходили и будем ходить. Тогда они меня…
Женя вне себя:
– С. Л., пойдёмте, я покажу их!
– А не боишься, что они тебя подкараулят и тоже изобьют?
– Нет. Я их не боюсь! Я бы за Витю заступился, только они далеко были, а потом сразу убежали.
Нашли мы этих мальчиков. Пришлось выслушать горы оправданий в духе нашей школы: «А чё, я ничё…» Дрожь в голосе и в коленках. Потом увидели, что я разговариваю сдержанно, стараюсь разобраться – стали держаться нахальнее: рабская психология, привитая школой.
Слово за слово («Это не я, это он первый стукнул…», «Нет, это не я, это он первый, а я потом…») изо всей этой мути выкристаллизовалась ужаснувшая меня причина: «Я не летаю, и ты не летай!»
До сих пор мне приходилось видеть в школе только так называемые безмотивные драки. Дети агрессивны, «заряжены», и достаточно любого пустяка, чтобы вспыхнула драка.
Здесь же били за идею.
Эти мальчики рассказывали с чувством глубокой своей правоты:
– А чё, мы же его не сразу побили! Мы их, этих, ваших, которые ходят к второклассникам, ещё раньше несколько раз ловили и предупреждали: будете ходить – получите! А они всё равно ходят и ходят!
– Вы знали, зачем они ходили во второй класс?
– Ну… там… сценки учили, танцевали…
– Они малышей обижали?
– Не-ет… – даже удивились такому вопросу.
– Хорошему учили?
– Ну да.
– Объясните, почему вы избили Витю?
– А чё они ходят? Это наши подшефные!
– А вы ходите к подшефным, занимаетесь с ними? Чему их учите вы?
– А чё их учить… Мы к ним не ходим.
– Но, наверное, собираетесь ходить?
– Ну вот еще! Больно надо!
Мальчики 5 лет проходят обработку в школьном механизме. Кем они станут, когда обработка закончится?
Опять чувство бессилия и безнадежности. С ними бесполезно вести разговоры; чтобы что-то исправить, необходимо включать в работу, но сначала вырвать из этой машины. В одиночку… Хоть голову сложи – ничего не добьёшься. Всё, что могла, я сделала.
У нас остаётся всё меньше и меньше времени. Сколько я не успела и не сумела! Тороплюсь научить.
Гуляем в парке. До парка шли строем, а здесь, как всегда, разрешаю идти кто как хочет. Непременное условие – следить, где я нахожусь, где остальные ребята, и по первому зову быть рядом. Если у детей не выработано такое умение и такая привычка ориентироваться, причём охотно, любая самая безобидная прогулка автоматически превращается в нервотрепку для всех её участников.
Зимой в день именинника мы поехали в ледяной городок. Вышли из автобуса, и я отпустила ребят погулять на полчаса. Родители, которые ездили с нами, ахнули: вечер, темно, в городке толпы гуляющих, В центре – огромная нарядная елка, от неё во все стороны цветные огни. Презабавнейшие снежные скульптуры – герои сказок, горки, пещеры, снежные крепости, – словом, глаза разбегаются и у взрослого. А тут детям – такая свобода, да ещё и условие, явно невыполнимое – из виду нас, взрослых, не терять и через полчаса быть в автобусе: едем в цирк.
Всё успели ребята, ни одной крепости, ни одной пещеры, ни одной горки не пропустили. А мы, взрослые, так составили свой маршрут, чтобы он проходил мимо самых интересных точек. Отлично отдохнули.
И сейчас, в парке, так же. Но вот бежит Слава:
– С.Л., Виталя с Сашей, наверное, потерялись! Я их нигде не вижу! (С беспокойством в голосе.)
Беспокойство друг за друга – составная часть такой свободы, Я знаю, что они нас слышат и сейчас тихо ликуют: здорово спрятались! Они мелькали то за деревьями, то в кустах и даже ползли в траве. Идут параллельным курсом. Тайно идут – в этом главный интерес.
