Текст книги "Первый подвиг Елены Прекрасной, или Библиотечный обком действует"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Черносотенцы на постах, подавившись утренней зевотой, звонко клацали зубами и провожали недоверчиво-оценивающими взглядами его тощие ноги в мешковатых полосатых чулках и лаптях-босоножках.^[20] Некоторые неприлично гоготали и свистели ему вслед. Наверное, потому, что слов ни у кого не было. Один солдат, как завороженный, подошел к нему и ущипнул за тощий зад.

– Уходи, противный, не для тебя цвела! – хрипло пискнул, не поворачивая головы, истопник и продолжил свой путь.

Вот тебе и конспирация… Тайна и полный отвод глаз…

Но Митроха иногда, когда не было другого выбора, умел быть оптимистом. И теперь, подумав, что после его дефиле в дерзком мини-сарафане враги и при всем желании не смогут вспомнить его лица, и без того прикрытого тряпицей, бодро прибавил шагу и завернул за угол.

В пять часов вставали стряпухи, чтобы завести квашню, растопить печи и начать чистить овощи и резать мясо и рыбу к утреннему столу населения дворца. Не изменился распорядок и в этот день, но не слышно было ни перекликающихся голосов, ни шуток, ни даже перебранок, вполне естественных в обществе, все члены которого встали на несколько часов раньше других, а некоторые и вовсе не ложились. Гнетущая, удушающая, почти физически ощутимая тишина висела на кухне, и если бы не звяканье посуды и не треск поленьев в печах, можно было бы подумать, что это не люди, а призраки пришли и заняли места живых, но без вести пропавших кухарок и поварят…

Не теряя времени, Митроха проскочил в дровяной чуланчик и забросил к самой дальней стене книжку вместе с маскировавшим ее до сих пор полотенцем. Теперь библиотечный сможет прийти сюда и вывести его отсюда сразу, как только хлеб будет готов, чтобы не терять времени на петляние по дворцу.

Деловито подвязав фартук, Граненыч присоединился к плотно сбитой молодухе с отсутствующим выражением лица и стал, подражая ей, доставать из квашни куски серого теста, месить его и лепить караваи.

Один, другой, третий…

Никто на него не смотрит?

Осторожно, как бы невзначай оглянуться направо… налево… еще раз направо…

Нет, все в порядке. Все заняты своими делами. На помосте на стуле, привалившись к стене, тихо похрапывает, досматривая ночные сны, надзиратель. Хорошо…

Отвернувшись от молодухи, он незаметно извлек из-за пазухи вторую книжку, выданную ему Дионисием, проделал отверстие в одном из караваев и сунул ее внутрь, тщательно заделав и заровняв все следы несоответствия этого хлеба выверенной веками лукоморской рецептуре. К отчаянию Митрохи, каравай получился корявеньким и угловатым, раза в полтора больше, чем его собратья, он вообразил уже, как взгляды всего кухонного народа направляются на его уродливое произведение кулинарного искусства и в страхе оглянулся…

Но кругом все по-прежнему было тихо. Похоже, до этого на всей кухне, никому не было никакого дела.

Когда молодуха взяла хлебную лопату и стала сажать хлеба в печь, немного успокоившийся Граненыч дождался, пока все хлебы не отправятся в устье, и подсунул свой последним.

Теперь оставалось сделать еще одно важное дело.

Отвернувшись к полке с мисками, украдкой он извлек из-за пазухи бумажку, переданную ему Дионисием вместе с напутствиями, и начал читать: «Рецепт настоящего (зачеркнуто) настоящих (зачеркнуто) настоящей вамаяссьской суши. Для одной порции взять двести грамм красной рыбы благородной породы…»

Граненыч быстро пробежал глазами весь немудрящий рецепт до конца.

Ничего сложного. Пока хлеб печется, должен успеть.

Методом ненаучного, но чрезвычайно энергичного тыка, почти перестав обращать внимание на досматривающего десятый сон надзирателя, Митроха быстро собрал все указанные ингредиенты.

– Рис… Хм… А что, в Лукоморье бывает рис? Ладно, посмотрю. Дальше… Красная рыба…красная рыба… Так… Вот, чтоб тебе… одна осетрина в буфете… Ладно, она тоже благородная. Уксус… Ну, этого-то добра хватает… Хватает… Что ж они не написали, какой уксус? Тут его вон в три ряда – и яблочный, и виноградный, и вишневый, и грушевый, и апельсиновый… картошечного разве что нет… Какой из них надо-то? Нет, тут надо рассуждать логически. Вамаяси. Там правит мандарин. Мандарин – это такой маленький апельсин. Значит, апельсиновый – то, что нам надо. Так, дальше… Линема… Лимона… Ланема… Ламинария?… А это еще кто?… Ага, тут Дионисий что-то в скобках приписал… Нут-ка… «Водоросль»… ВОДОРОСЛЬ?!.. Сам он… водоросль!.. Нашел время шутить, книжкин сын! Наверное, зелень какая-нибудь?… Зелень, зелень… Ага, вот у них где зелень. Укроп, щавель, зеленый лук…Не густо, конечно, ну да ладно. Всё возьму. Лишнее не будет. Так… приготовление… Рис отварить… отварим. Украсить… украсим. Полить соусом… ага, крынка с кетчупом вон на той полке… Подавать с рыбой…

Граненыч перевернул бумажку в поисках последнего шага приготовления заморского кушанья, но она была девственно чиста.

Он хмыкнул и пожал плечами.

Естественно. Это же было так очевидно, что библиотечный и писать об этом не счел нужным.

Если только не забыл.

Ну, что ж… Приступим. Покушает наша голубушка-царица сегодня суш вамаяссьских на славу – сам мандарин таких, поди, на приемах не отведывал.

Закончив готовить, подуставший с непривычки истопник присел на пол рядом с теплым печкиным боком – так, чтобы молодуха не могла подойти к печке доставать хлеб, не наступив на него, обнял колени руками и положил сверху подбородок. Наблюдая, как суетятся стряпухи, слушая, как стучат по разделочным доскам ножи и шаркают ноги в лаптях по каменному полу, Митроха не заметил, как задремал…

Пробуждение его было скорым, но неласковым: кто-то в подкованных сапогах ткнул его этой самой подковкой под ребра и свирепо процедил:

– М-ммумму!

– Что?… – мгновенно подскочил истопник и тут же обнаружил, что смотрит прямо в глаза Букахе.

– А… э… я…

– М-муму! – злобно бросил экс-воевода и сунул ему в руки пустой кувшин.

– Чего надоть? – быстро войдя в роль зачарованной кухарки, тупо уставился на него Граненыч.

Боярин прищурился и брезгливо оглядел его с головы до ног, и чем ниже опускался его взгляд, тем уже становился прищур и сильнее презрение. Когда его тяжелый взор достигну красно-зеленых чулок в гармошку и доживающих последние минуты лаптей Граненыча, презрение можно было черпать ложкой и мазать на ворота. Почувствовав это, Митроха несколько успокоился. Если бы Букаха его узнал, на его широкой ряхе уже разгулялись бы другие эмоции. Но конспирация – прежде всего, и он начал как бы невзначай натягивать съехавшую маскировочную тряпочку так, чтобы она закрывала как можно большую часть лица. Остановился он только тогда, когда на белый свет остался смотреть один красный от водки и бессонницы глаз и половина лба.

Но Букаха на его превентивные действия не обратил внимания. Обращать внимание на каких-то замурзанных кухарок было ниже достоинства родовитого боярина, пусть даже и разжалованного самозванцем в вестовые.

– М-мумммум!!! – лицо боярина побагровело, рот перекосился, глаза выпучились – страх-то какой, Боженька! – совсем по-бабьи подумал Митроха, схватил обеими руками кувшин и бросился к полке, где недавно, в процессе поиска ингредиентов для иноземного деликатеса, видел корчаги с молоком.

– Мумумумму!!! – рыкнул Букаха и дернул его за шиворот, едва он приготовился наполнить его кувшин. – М-муму!!!

– Молока не надоть? – глупо наморщил лоб Митроха, в то же время лихорадочно соображая, чего тогда злодею требуется.

Квасу?

– Ага, дошло, – радостно кивнул истопник и зашагал к жбану.

Как только боярин понял, чего хочет налить ему бестолковая баба, он словно взбесился и яростными тычками и оплеухами погнал его прочь.

– Да ты толком скажи, чего тебе надоть, немтырь проклятый! – не выдержал Граненыч, когда Букаха заехал ему кулаком в ухо, но тот час же до боли прикусил язык и кинул панический взгляд на надзирателя.

Заколдованные так не говорят!..

Или никто не заметил?

Так чего этому отверженному тогда надо?!

Морсу? Чаю? Воды?…

Принесла его нечистая!

Как там хлеб?

Заслонка печи, куда молодуха посадила хлебы, была пока закрыта.

– М-мумум! – рявкнул Букаха, хватая одной лапищей Митроху за шкирку, а второй тыкая сначала в чан с водой, потом на горячую плиту – один раз, другой, третий…

– Понял, не дурак, – обнажил оставшиеся зубы в пародии на улыбку истопник, но тут же поспешно добавил: – Поняла, не дура.

Черносотенный командир послал его принести горячую воду для бритья. Так бы сразу и сказал, долдон…

Граненыч зачерпнул литровым закопченным ковшом воду, поставил на плиту, а сам встал рядом, спиной к кипящему и разве что не плюющемуся кипятком боярину.

Сам-то не мог набрать да поставить… Не боярское это дело, видите ли…

За спиной его вдруг раздался звук, который он мог бы узнать, даже если бы кухня работала на полную громкость – бряканье убираемой с устья хлебной печи заслонки. Резко повернувшись, он успел увидеть, как молодуха, вооружившаяся хлебной лопатой, бросает в корзину первый каравай, который сидел поближе.

Его каравай.

– Ты покарауль, – ткнул он, не глядя, пальцем в ковшик с закипающей водой, – а я сейчас приду.

И, не дожидаясь, пока боярин среагирует, кинулся скорым шагом к хлебной корзине, куда уже успел перекочевать его каравай с сюрпризом.

На пол за его спиной упала тряпица, скрывавшая до этого лицо, но он и не заметил.

– М-ммум? – нахмурился Букаха, как будто смущенный неожиданным воспоминанием. – М-ммумму?…

Граненыч почти подбежал к корзине, склонился над ней и с облегчением увидел на дне большое, кривое, уродливое нечто – его каравай.

Получилось.

– Я этот забираю, – буркнул едва слышно он молодухе, только для того, чтобы что-то сказать, сунул хлеб под мышку, кинул осторожный взгляд на экс-воеводу, и глаза их на мгновение встретились.

Ощутив на обнажившемся вдруг лице теплый воздух кухни и осознав, что бы это могло значить, Митроха резко отвернулся, схватил со стола горшочек с суши и торопливо пошел, едва не срываясь на бег, в дровяной чуланчик, где в конце Пути Книги его уже должен был ждать библиотечный. Сзади раздалось недоверчивое мычание, переходящее в рев, и истопник, не дожидаясь последствий и наплевав на конспирацию, кинулся бежать, очертя голову.

За ним по каменному полу зазвенели стальные подковки боярских сапог.

Заскочив со всех ног в дровяничок, Граненыч захлопнул за собой дверь и сразу же почувствовал, как в темноте кто-то схватил его шершавую от муки руку, прижимавшую к боку хлеб.

– Дионисий?…

– Да! Пойдем быстрей!

Дверь чуланчика распахнулась, и на всех парах в него влетел экс-воевода со сжатыми в кувалды кулаками и перекошенной от злости физиономией…

Но слишком поздно. Прямо у него на глазах фальшивая кухарка, не дрогнув и не пригнувшись, вошла прямо в поленницу дров и пропала.

Нормальный человек на этом бы остановился, тихо пожал плечами, убедился, что его никто не видит, боком-боком покинул бы загадочный чулан и постарался бы больше не вспоминать об этом, чтобы кто-нибудь, или он сам себя, не счел, в конце концов, сумасшедшим. Но мы здесь имеем дело с Букахой, и поэтому сценарий развития событий был несколько иной.

С ревом разрезаемого заживо быка он набросился на дрова и стал их расшвыривать, и остановился только тогда, когда добрался до задней стены и проверил ее на целостность ударами пудовых кулаков, подкованных сапог, а местами и разгоряченной головы. После чего, под насмешки и оскорбления собравшихся на грохот черносотенцев, мыча под нос что-то обиженное и нечленораздельное, он побрел назад к плите, где с бульканьем и шипением из закопченного ковшика выкипала последняя вода.

И все то время, пока он снова – на это раз уже собственноручно – набирал воду и ждал, пока она закипит, перед глазами у него стояла обнаруженная им под кучей дров книжка. В розовой кожаной обложке с серебряным тиснением и с золотым обрезом. Названия ее он не успел, да и не захотел тогда прочитать, но был готов поставить все свои владения против этого мятого ковшика, что внутри были не рецепты разносолов местных мастеров ножа и поварешки. Такая книга и эта кухня в реальной жизни, скорее, были антонимами, и встретиться не могли даже теоретически.

Что бы это могло значить?…

Едва Граненыч, источая амбре вишневой наливки, цукатов и сушеной малины,^[21] ступил в апартаменты библиотечного, Елена кинулась к нему:

– Ну как? Испек?

– А то… – снисходительно усмехнувшись, победно протянул он ей каравай.

– Молодец! – едва не захлопала в ладоши она. – Теперь у нас точно все получится!

– А вот это – тебе лично, ваше величество. От нас с Дионисием, – проговорил истопник и протянул царице горшочек, накрытый белой глиняной тарелкой.

– Что это? – удивленно вскинула брови Елена.

– Суши! – гордо отрекомендовал блюдо библиотечный. – Как подают на стол самому вамаяссьскому мандарину по большим праздникам, и то не всегда!

Митроха осторожно снял тарелку, и из горшка вырвался на свободу неповторимый аромат гречки с апельсиновым уксусом, хреном, зеленью, и осетрины. Царица, моментально ослабев, опустилась на стульчик и уронила слезу.

– Какие вы… Как я вас… Именно об этом я всё это время и мечтала!..

И пока Елена, с каждой новой ложкой влюбляясь заново в вамаяссьскую кухню, уписывала любовно приготовленное истопником кушанье, тот шепотом пенял библиотечному:

– Что ж ты мне рецепт не полностью переписал-то, а?

– Что ты имеешь в виду – не полностью? – так же шепотом возмущался тот.

– Да ты самую последнюю строчку-то позабыл! Хорошо, что я сообразил, что рыбу пожарить надо, а если б другой на моем месте был, болван какой-нибудь – так сырой бы, поди, царицу накормил!..

Тощая чумазая повариха тетка Маланья с равнодушным лицом и пустыми неподвижными глазами медленно несла привычным маршрутом корзину с едой, которую приказал ей собрать надзиратель. Из кухни – во двор, по двору – до старого, деревянного крыла, там – по коридору, потом налево, затем…

Затем поперек коридора, на высоте сантиметров в десять от пола была натянута крепкая бечевка, которой тут раньше никогда не было.

Не издав ни звука, не поинтересовавшись происхождением неожиданной преграды и родословной того, кто ее тут установил, так же равнодушно поднялась она на ноги и, даже не отряхнувшись и не собрав с пола кинувшиеся врассыпную продукты, она, как заводная игрушка, продолжила свой обычный путь.

Господин надзиратель приказал принести корзину в башню и отдать ее стражникам. Приказа собирать продукты, если она вдруг упадет и те рассыплются, не было. И тот факт, что корзина теперь весила ровно столько, сколько лыко, на нее потраченное, ее нисколько не волновал. Она должна делать только то, что ей прикажет господин надзиратель.

Если бы появившийся откуда ни возьмись Граненыч не сунул ей в корзину новый каравай вместо потерянного, пришлось бы тетке Маланье проделать тот же путь дважды…

Дождавшись, пока повариха повернется и пойдет обратно, стражники с шутками-прибаутками сняли засов, открыли дверь и швырнули в комнату, ставшую камерой, корзину.

– Кушать подано!

– Ананасы и шампанское, как всегда!

– Жрите, жрите! Может, в последний раз!

– Гы-гы-гы!!!..

Дверь с грохотом захлопнулась.

– Серафимушка, Симеонушка, трапезничать пожалуйста… – ровным голосом, как будто только что кухонный служка подал им серебряную супницу на золотом подносе, царица пригласила чуть не плачущую боярышню и мужа.

– Негодяи… Подлецы… – кипятился царь. – Вот были бы здесь сыны мои – небось и трех минут эти супостаты здесь бы не остались! В капусту бы их порубили! В порошок! В бараний рог! Букаха – предатель!..

– Не кричи, Симеонушка, – Ефросинья – остров спокойствия и твердости в море слез, умиротворяюще погладила мужа по руке. – Помоги-ка вот лучше на стол накрыть. Хлеб наломай, пока я скатерть расстелю.

Белая наволочка заняла свое место на сундуке, назначенном столом, и Симеон, не переставая тихонечко – чтобы не нервировать супругу – ругаться, разломил каравай.

– ОНИ ИЗДЕВАЮТСЯ!!! ОНИ ЕЩЕ И ИЗДЕВАЮТСЯ!!! – резко увеличились вдруг в громкости проклятия.

– Что?…

– Что случилось?…

– Смотрите!!! Они запекли в хлеб книжку!!!

– Где?

– Может, она сама нечаянно в квашню упала?

– Серафимушка, ты когда-нибудь видела, как хлеб пекут, деточка? – заботливо поинтересовалась царица.

– Н-нет…

– Значит, сама она не могла туда упасть… – смущенно поскреб в бороде Симеон и тут же продолжил с новой энергией: – Нет, ну тогда они точно издеваются!!! А хлеб! Вы посмотрите, какой это хлеб – снизу горелый, сверху сырой,^[22] а внутри опилки!

– Симеонушка, а ты когда-нибудь на кухне был?

– А ты откуда знаешь?…

– Потому что это не опилки – это отруби.

– Какая разница! Все равно дерево!

– А какая книжка-то хоть, ваше величество?

– Какая?… – царь поскреб обложку, почти безуспешно пытаясь освободить ее от налипшего намертво клейкого серого корявого теста. – «Страшные… рожи… зеленые… облез…»… По медицине, что ли, что-то? Или про вурдалаков? Могли бы лучше про охоту чего-нибудь положить…

– Ну-ка… – Ефросинья пристроилась сбоку и, вывернув шею, несколько раз про себя проговорила заголовок. – А-а, это «Страстные розы, соленые от слез»! Я ее уже читала.

– Я тоже, – присоединилась Серафима. – И к тому же страницы, кажется, слиплись…

– И чернила потекли…

– И от обложки чем-то… дурно пахнет…

– Ну так пусть забирают свою дурацкую книжонку! – и Симеон, презрительно и гордо задрав седую бороду, швырнул то, что осталось от любовного романа, в открытое окно, как в физиономию противника.

– …Я не могу поверить!.. Я не могу поверить собственным глазам!.. Они выбросили книгу в окно! МОЮ книгу!!!.. Да как они смогли! Как у них рука поднялась!..

– Спокойно, Дионисий, спокойно, не надо так нервничать, – Елена ласково сжала ручку библиотечного в своей руке в попытке утешить его, хотя у самой слезы едва не лились из глаз, хоть и по другой причине.

Так тщательно спланированный и подготовленный с таким риском план провалился так тупо и бездарно!.. Второй раз у них наверняка этот номер не пройдет – на кухне после вчерашнего погрома, скорее всего, теперь смотрят в оба…

Что делать? Что теперь делать?

Бедный, бедный царь… Бедная, бедная царица… Несчастная боярышня Серафима…

Что делать?!..

– А что, наша книга далеко ли от окошка упала? – близоруко прищуриваясь, спросил зачем-то Граненыч.

– А что? – перестал на мгновение причитать хозяин библиотеки и оглянулся на него.

– А как бы кто ее под окном-то не нашел, да чего не того не подумал, – мрачно пояснил свою озабоченность истопник.

Елена высунулась подальше из окошка, стараясь разглядеть место, куда приземлилась книга, и вдруг в ужасе отпрянула, словно столкнулась нос к носу с ядовитой змеей.

– Бежим!.. Прячемся!.. – метнулась она к спасительному шкафу.

– Что?

– Что случилось?

– Букаха!.. – задыхаясь, как от быстрого бега, едва шевеля губами, произнесла она. – Он меня видел!.. Он вышел из-за угла, и мы встретились с ним глазами!.. Он меня узнал!.. Мы пропали!..

Не говоря больше ни слова, все трое поспешили вернуться в безопасность жилища Дионисия, увеличившегося теперь еще на одну комнатку – каморку для Митрохи – и затаились.

Ждать пришлось не долго – через пять минут дверь библиотеки заскрипела, тихонько приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулась голова экс-воеводы. Повращав глазами и покрутив носом, голова пришла к выводу, что и всему остальному дорога открыта, и в зал библиотеки осторожно протиснулась грузная туша боярина. В одной руке она держала моток крепкой веревки, в другой – полено.

Похоже, какая-то еще мысль пришла ему в голову и он, не выпуская из рук своих орудий захвата и нападения, придавил дверь, с довольным кряхтением передвинув рядом стоящую конторку.

Теперь он мог быть уверенным, что никто потихоньку не выскользнет, пока он производит осмотр помещения, и не спеша двинулся вдоль первого прохода.

– Ах ты… ничтожество… – рассерженно прошипел себе под нос Дионисий. – Тащит со двора – в библиотеку! – В МОЮ БИБЛИОТЕКУ!!! – всякий хлам, да еще командовать тут у меня будет!..

– Тс-с-с! – приложила палец к губам Елена. – Он нас может услышать!

– Нет, – походя отмахнулся от ее страхов библиотечный. – Мы его – можем, а он нас – нет.

– А отчего ты тогда шепчешь?

– От нервов.

– А-а…

– Ничего, голубчик, не кипятись. Сейчас он походит, убедится, что никого тут нет, и ретируется, – успокаивающе проговорил Граненыч.

– Что он сделает?… – опасливо покосилась на него царица.

– Уберется туда, откуда пришел, говорю.

– А может, нам его напугать? – засветился вдруг от удачной идеи Дионисий. – Чтоб неповадно было? Что вы об этом думаете?

– А ты действительно можешь? – моментально заинтересовалась Елена.

– Я тут у себя полный хозяин. Хочу – казню, хочу – милую, – самодовольно усмехнулся библиотечный.

– Хорошо бы, конечно, было… – задумчиво произнес Митроха. – Но лучше пока не надо.

– Это почему? – разочарованно нахмурилась Елена, готовая яростно спорить и защищать идею Дионисия, если доводы Митрохи покажутся ей не слишком убедительными.

– Возможна полная демаскировка с последующей зачисткой, – важно поднял к потолку палец Граненыч и, не дожидаясь на этот раз наводящих вопросов, тут же перевел всё на лукоморский: – То есть шуму наделаем, всех супостатов сюда соберем, и колдуна тоже. Вверх дном все перевернут…

– Нас не найдут! – горделиво усмехнулся Дионисий.

– И даже колдун?

– Ну ладно… – с неохотой признал поражение библиотечный. – Уговорил… Пока… Пусть ходит.

– Вот и славно, – кивнул Митроха. – А между тем, пока мы на него смотрели, мне в голову новый план кампании пришел, как плеников из башни вызволить.

– Так что же ты молчишь!!! – вскричали они в один голос, позабыв даже поинтересоваться, какой конкретно компании план пришел истопнику в голову.

– Я не молчу, я говорю, – пожал плечами Граненыч и откашлялся в рукав, смущенно обдав всех свежими парами анисовки. – План мой самый простой, не магический. Для этого нам потребуется лук, кошка и по тридцать, или чуть больше, метров бечевки, шнура и веревки.

– Лук есть на кухне…

– …а кошку можно приманить на что-нибудь!

– Да нет, я не про тот лук говорю и не про ту кошку, – нетерпеливо отмахнулся истопник.

– А про какие?

– Из лука мы пустим стрелу им в окошко…

– Ты так кого-нибудь убьешь!..

– Нет, – твердо отмел Митроха опасение, в душе немало донимавшее и его самого. – Это в мой план не входит. К этой стреле будет привязана наша записка с инструкциями для них и бечевка. Они будут должны тянуть за бечевку, пока не покажется шнур, а потом вытянуть за шнур веревку с кошкой. Кошкой они зацепятся за подоконник, а мы закрепим веревку здесь, за вон ту колонну, что как раз напротив окна. Их окошко намного выше нашего, а это значит, что они легко смогут съехать по веревке прямо к нам. И, как любил говаривать генерал Манювринг, паранджа!

– ?

– Хиджаб…

– ???

– Вуаль?…

– ???!!!

– А, вуаля!..

– А-а… – с облегчением и радостью за свое и Граненыча умственное здоровье протянул хозяин библиотеки.

– Но царь Симеон – уже давно пожилой человек, а царица Ефросинья… – протестующе начала было Елена, но Митроха уже понял, куда она клонит.

– Хорошо, – заранее согласился он. – Тогда нам еще понадобится кой-какая упряжь. Для люльки. Её-то как раз не проблема соорудить, был бы материал подходящий.

– Хм… – с сомнением почесал бородку библиотечный. – И это всё?

– Всё, – кивнул Граненыч. – И если ты сможешь сотворить еще пару комнаток для новых беженцев…

– Это не составит ни малейшей проблемы, – кивнул Дионисий.

– То остается самое простое, – закончила за них Елена. – Собрать по дворцу все перечисленные тобой предметы. Включая три веревки по тридцать метров. Или больше.

– Как говорил великий вамаяссьский полководец Кунг-фу-цзы, дорога в тысячу километров начинается с первого шага, – глубокомысленно изрек Граненыч и, вспомнив кое о чем, осторожно выглянул наружу.

Конторка уже стояла почти на своем прежнем месте. Подле нее валялись полено и моток веревки. Похоже было, что обескураженный и раздосадованный Букаха опять ушел не солоно хлебавши.

И, похихикав и позлорадствовав по этому поводу, можно было начать планировать первый шаг.

* * *

– …На тебе, получи, получи, получи!!!..

Хрусь.

Дзынь…

– Ах, забодай тебя комар!!!.. Лопату сломал!..

– Ну, пусти меня теперь, граф Петр, – пробасил боярин Артамон, и Рассобачинский с готовностью сделал несколько шагов назад, обходя боярина Ефима со свечкой и пропуская молодого боярина к неуступчивой чугунной двери с замочной скважиной, похожей на скривившийся в насмешке рот.

Артамон уперся ногами в полузатоптанный коврик, размахнулся во всю свою оставшуюся силу и стал со звоном лупить в непробиваемый уже двадцать минут замок.

– А,может, ну его?… – донеслось сквозь гул и грохот нерешительное предложение боярыни Настасьи. – Дальше пойдем?

Расположившиеся кучкой на земле бояре встрепенулись.

– Да ты что, милочка! Это ж наша надежда – первая дверь за два дня!

– Да, но за предыдущей был склад шахтерских инструментов, а мы сломали об нее лом и две лопаты!

– Зато у нас теперь есть масляная лампа и три кайла!

– Зачем нам масляная лампа, если у нас нет масла?…

– …И сыра, и колбасы, и булочек…

– БОЯРИН ДЕМЬЯН!!!

– Но ведь мы же договаривались не говорить о еде, а не о ее отсутствии, – смущенно попытался вывернуться Демьян.

– Считай, что эта договоренность распространяется на ВСЮ еду, отсутствующую и присут… – перед мысленным взором боярина Порфирия встала ненавистная сырая чудо-юдина и он, мучительно скривившись, решительно договорил: – Особенно присутствующую.

Бом, бом, бом, бздынь…

– Шего они там колотятся, Ларишка, ашь?

– Дверь нашли, даже с замком настоящим, вот и стучат в нее.

– И никто не открывает?

– Бабушка, так некому открывать, это же подземелье!

– Ешли не открывают, знашит, дома никого нет.

– Шутница ты, боярыня Серапея… – остановился передохнуть Артамон и обессиленно навалился на боковую стенку узкого коридорчика, заканчивавшегося лопатонепробиваемой и ломонепокореживаемой дверью.

– Ешли я куда ухожу, я всегда клюш под ковриком оштавляю, – не моргнув глазом, продолжила старушка. – Там ешть коврик?

– Еш… то есть, есть.

– Вот и пошмотри, вьюноша, шем двери-то шужие ломать, – строго проговорила старая боярыня.

Артамон прикинул, на что уйдет больше и так не бесконечных сил – на пререкания с занудной старушенцией или на то, чтобы разыскать в грязи и перевернуть почти втоптанный коврик, и выбрал последнее.

– Надо же… Ключ… – изумленно проговорил он, вертя в руках замысловатый кусок железа. – А я, кажется, замок помял…

– А ты попробуй, попробуй! – боярин Ефим со свечой нетерпеливо придвинулся поближе.

– Что там, что там? – подоспел и граф.

– Ключ нашел, – хмуро буркнул Артамон и, налегая всем телом на затейливо изогнутую штуковину, чтобы превозмочь ржавчину, повернул ее в замочной скважине.

Замок заскрежетал, заскрипел, щелкнул несколько раз и открылся.

– Что там? Что там? – бояре повскакивали с земли и устремились к открывшейся двери.

Коллективный вздох разочарования вырвался из всех грудей и загасил огонек свечи.

– Опять клад… – кисло выразил всеобщее настроение боярин Никодим.

Это был уже седьмой клад, обнаруженный за время их подземных скитаний.

Первый они нашли на берегу подземного озера, где в недобрый для себя час напало на них чудо-юдо. Побросав мясо, они стали рассовывать золото и серебро по карманам, шапкам и кошелям, сооруженным из шуб, пока не начали рваться подкладки и трещать швы.

Довольные и разбогатевшие, обошли они с шутками-прибаутками весь небольшой выступ-берег и вернулись к провалу, через который сюда попали, чтобы разобрать завал и двинуться дальше по оставленному ими так поспешно коридору. Там степень их довольства начала медленно снижаться: оказывается, разбивать кучу камней с карманами, полными золотых самородков, было чрезвычайно неудобно. Без шуб было холодно. Нести в одной руке тяжелую, так и норовящую порваться шапку, а в другой – лопату, было не с руки. Но все бы было ничего и терпимо, но через несколько часов почему-то снова захотелось есть.

И казавшийся несколько часов назад нелепым выбор был сделан, не задумываясь.

Высыпав в грязь драгметаллы, бояре, не упоминая о них более ни словом, вернулись на берег озера и набили мясом связанные из легких кафтанов кошели.^[23]

Это было шесть кладов назад.

– Смотрите, смотрите, радость-то какая!!! – ахнула боярышня Арина, как только боярин Ефим снова зажег свою свечу.

– Ну и что?

– Ты что – бриллиантов не видела? – с отвращением скользнул хмурым взглядом боярин Амбросий по грудам золотых и серебряных кубков, кувшинов, слитков, ожерелий, статуэток и прочей несъедобной и негорючей дребедени.

– Вот я и говорю – не везет, так не везет… – поддержала его боярыня Варвара.

– Да при чем тут бриллианты, дядя Амбросий! Я про сундуки говорю! Деревянные!

Боярство на мгновение смолкло, но тут же радостно загомонило:

– И верно!!!

– Сокровища!!!

– Радость!!!

– Вот везет, так везет!!!

В один миг цвет лукоморского высшего общества вывалил драгоценности, за которые они там, в далекой нереальной прошлой жизни отдали бы все, что у них было, и принялся разделывать на порционные досочки четыре никак не ожидавших такого вот конца сундука.

Скоро в тоннеле загорелся маленький, отчаянно дымящий костерок эконом-класса.

Боярыня Конева-Тыгыдычная извлекла из тайника медное шлифованное зеркало размером с тележное колесо и провозгласила:

– А вот кому сковородку!..

И был в тот вечер^[24] пир на весь подземный мир.

Расчистив пространство тайной сокровищницы – чуть более сухое, чем тоннель – от бесполезных, но чрезвычайно богатых острыми углами предметов роскоши, бояре уже готовились отойти ко сну, когда дверь отворилась и в воздухе резко запахло.

– Ф-фу…

– Кто это?

– Что такое?

Бояре у входа схватились за орудия труда, готовые в любую секунду превратить их в орудия обороны.

– Не бойтешь, это я пришла…

– Ф-фу, боярыня Серапея… Что ж ты с собой такое амбре принесла?

– А што, пахнет? – смущенно спросила старуха.

– Да нет, и не пахнет совсем… – донесся из темноты ворчливый голос боярина Никодима.

И не успела она с облегчением вздохнуть, как тот продолжил:

– …а просто смердит.

– Это я жа поворот в коридор отошла… прогулятьша перед шном… и пошкользнулашь на какой-то гадошти. Там ее тшелая лужа. Перемажалашь вщя, как порощенок…

Сердобольный боярин Ефим зажег огарочек.

– Утрись хоть, матушка, – сочувственно проговорил он.

– Ой, и шпашибо тебе, батюшка, – затараторила боярыня Серапея, быстро – экономя свечку – обтираясь платком. – Вот я не только шама, а и брошь фамильную ижгваждала, вщя в этой жиже проклятой… Дай-ка я ее над твоей швещещкой прошушу шкоренько да оботру… От прапрапрабабушки она в нашем роду, от шамой Синеуша внучки…