Текст книги "Первый подвиг Елены Прекрасной, или Библиотечный обком действует"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

По-видимому, копченая на нефтяном костре чудо-юдина явно не стояла в списке и его любимых блюд.

– Экие вы, мужечины, озорники, – вздохнула Арина, сглотнула голодную слюну и тяжело оперлась на руку Артамона.

– Хватит уже про еду, – сурово прицыкнул на подопечных граф. – Договаривались ведь. И помирать вы тоже рано собрались. Выберемся еще мы на Свет Белый, поглядим, какое оно есть – солныш… ой!

– Что?

– Что случилось, граф Петр?

– Стена! Я только что наткнулся на стену! Эта проклятая лампа не освещает и на шаг вперед! – в бурной радости Рассобачинского зазвенела, перекрывая все другие эмоции, сумасшедшая нотка. – За этой стеной определенной что-то есть! Я чувствую это! Я знаю!..

– Стена?

– Какая стена?

– Кирпичная?

– Каменная?

– Деревянная? – с обреченной надеждой предположил кто-то.

– Штеклянная! – фыркнула старуха.

– Сейчас погляжу… – граф зашарил по неровной поверхности грязными мозолистыми руками, словно перешедшими от его отца-углежога по наследству вместе с золотом из той шальной лесной речки. – Каменная! Кладка, вроде, крепкая, но не крепче нас!

– Не крепче!

– Все равно, что стекло!

– Пыль!

– Мусор!

– А вот сейчас мы ей покажем удаль молодецкую!

– За две минуты расколошматим!

– Налетай, родовитые!

– Да что б вы без меня делали, боярин Никодим!..

– Раз-два!..

Встреть беглецы сейчас под землей Елену Прекрасную с лукошком пирогов и кувшином кваса, они вряд ли обрадовались бы ей больше, чем этой холодной, негостеприимной стене, первой стене за столько дней.

Где стена – там люди. И теперь они не позволят увести себя в сторону такому пустяку, как кладка толщиной в дворцовую стену, если она вдруг снова встанет между ними и Белым Светом.

Ну, стенка – берегись.

Как и ожидалось, обреченная с самого начала стена пала под неловкими, но упорными ударами сливок лукоморского общества, обрушив с треском и хрустом еще что-то на той, неизведанной пока стороне.

По коридору, забивая вонь горящей нефти, моментально распространился неземной аромат, от которого перехватывало дыхание, и слезы счастья выступали на покрасневших от дыма и копоти глазах – дух молодой квашеной капусты.

– КАПУСТА!!!..

У бедной стенки не было ни единого шанса. Остатки ее обрушились под напором бояр, силы которых необъяснимым образом удесятерились, и сторонний наблюдатель подумал бы, что это был какой-то волшебный запах, и был бы прав.

Растоптав впопыхах светильник-коптильник, но даже не заметив этого, бояре ворвались в оказавшееся беззащитным перед их натиском помещение и огляделись.

Что с лампой, что без нее – не было видно ровным счетом ничего – но запах!.. Этот запах!.. Он вел, он манил, он зачаровывал почище заклятий Чернослова, и не было сейчас ни единого человека среди бояр, кто согласился бы отступить и за все сокровища мира.^[40]

Побросав орудия взлома, изголодавшиеся по нормальной человеческой пище люди бросились вперед, вытянув дрожащие от нетерпения руки.

– Мед!

– Капуста квашенная!

– Грибы маринованные!

– Помидоры соленые!

– Меняю мед на помидоры!

– А у меня сыр!!! Целая головка сыру!!!

– Меняю…

– Меняю…

– Ай!!!..

Счастливое чавканье и причмокивание замерло.

– Рассобачинский? Что опять случилось?

– Т-только не б-бойтесь… В-все в п-порядке…

– Да что у тебя там, граф?

– Т-тут п-повешенный… Х-холодный… Г-голый…

– ЧТО?!

– С п-потолка с-свисает… П-прямо на н-него н-налетел… А из г-груди – н-нож…

– Ларишка, Ларишка, ашь? Што он говорит?

– Покойник, говорит, висит… – страшным шепотом продублировала Серапеина внучка, дожевывая, тем не менее, не давясь, соленый огурец с сыром и смородиновым вареньем. – Чуть его не схватил…

– Так живой, што ли?

– Какой живой, бабушка?! Ты чего? Повешенный, тебе ж говорят!

– К-какой… й-еще… п-повешенный, Р-рас-с… с-собачинский?

– Г-где?… – дрогнул голос и у бояр.

– З-зд… Ах, чтоб ты сдох!..

– ЧТО?!..

– Это же туша!!! Копченая!!! Свиная!!! И ножик в нее воткнут!

– ГДЕ???!!!

– Вот!!! Налетай, честной народ!..

Те, кто в иные времена и при иных обстоятельствах были бы первыми с ядовитыми комментариями насчет «честного народа» и его местонахождения, сейчас были первыми у туши.

– Сейчас… Сейчас… Всем хватит… – Рассобачинский орудовал громадным ножом как заправский мясник. – Держите… Держите… И ты держи… А это тебе…

И тут, едва не пропущенный в возобновившемся с удесятеренной энергией самозабвенном чавканьи, раздался чуть слышный скрип в неизведанной еще глубине их продуктового рая. На фоне дальней, черной, невидимой в темноте стены нарисовался светлый прямоугольник, освещаемый факелом. Ослепленные и напуганные бояре зажмурились, замерли как по команде и снова перестали жевать.

Человек с факелом в руках огляделся нерешительно, но, кажется, остался доволен результатом осмотра. Он воткнул факел в кольцо на стене и мягко прикрыл за собой дверь.

Он был один.

Разлепив едва сносящие такой непривычно-яркий свет слезящиеся очи, бояре сначала с ужасом, медленно, но верно сменяющимся сначала сомнением, потом интересом, а потом и радостью вглядывались в фигуру и лицо их непрошенного компаньона.

Руки сами выпустили еду и потянулись к лопатам и ломам.

Рассобачинский ухватил покрепче правой рукой нож, а левой – только что обглоданную берцовую кость кабана, и оглянулся на свое чумазое измученное воинство.

Звякнула о каменный пол неуклюжая лопата.

– Кто здесь? – незваный гость моментально выхватил из ножен спрятанный было меч, но мрак отозвался лишь крадущимися шагами.

– Кто, я спрашиваю? – в другой руке появилась палица, а в голосе – паника. – Я шутить не люблю!..

– И мы тоже, вражина, – темнота вдруг ожила, и из нее в круг мерцающего света, отбрасываемого факелом, не спеша, но решительно вышли подземные демоны – порождения ночи и подземелий.

С черными, покрытыми бугристой блестящей кожей и клочковатой шерстью мордами, в черном вонючем тряпье, с оружием и обглоданными костями прошлых жертв наготове в когтистых черных лапах, ощеряясь и рыча, надвигались они на бессчастного лейтенанта, еще минуту назад уверенного в том, что нашел в этой подземной кладовой и стол, и дом…

– ДЕМОНЫ!!!..

Сердце вояки отчаянно заколотилось, как будто желало выскочить из грудной клетки и помчаться обратно в безопасный коридор, но, не находя выхода, быстро обессилело, метнулось в последний раз в направлении пяток и взорвалось.

Издав слабый стон, Ништяк покачнулся и упал замертво.

– Чего это с ним? – грозно спросил мужской голос из тьмы.

– Притворяется, – тоном эксперта международного класса отозвалась женщина.

– Ничего, у нас этот номер не пройдет, – пообещал мужчина и сделал вперед еще один шаг.

– Он у нас за все ответит! – поддержал его другой.

– И за неделю под землей, и за чуду-юду, и…

– Стойте… – Рассобачинский склонился над неподвижным телом. – Кажется, он уже за все ответил…

– Сбёг!.. – с досадой плюнул боярин Артамон и с оглушительным звоном бросил на пол ломик. – Трус!

И тут снаружи затопали, дверь снова распахнулась, и на пороге замерли люди – то ли разбойники, то ли партизаны.

– НЕЧИСТЫЕ!!!..

Нечистые были, после допроса с безопасного расстояния, признаны за бесследно канувших в смертоносной яме бояр, извлечены под слезное оханье и причитанье баб на свет белый и отправлены в баню. Тела лейтенанта, других оккупантов и их приспешников мужики перетащили на двор под стену конюшни для последующего погребения на пустыре за кладбищем. Не оставлявших попытки освободиться и продолжить бой дружинников заперли в амбаре, осторожно, но несколько раздраженно свалив в кучу, а бестолково топтавшихся на месте слуг выпроводили в людскую – смотреть без слез на их пустые лица и застывшие деревянные глаза повстанцы не могли.

Мужики и бабы, вдоволь набродившись по дворцу – когда еще такая оказия представится!^[41] – набились в зал приемов иностранных делегаций – самый большой и богато изукрашенный – и стали держать совет, попутно разглядывая и украдкой ощупывая пышное убранство, вычурную мебель и огромные картины в золотых рамах на отполированных малахитовых стенах.

Басурман победили. Что дальше?

– Надо батюшку царя искать и супружницу его Ефросинью, и молодую царицу Елену! – пораскинув мозгами, выкрикнул шорник Данила с помоста, на котором стоял царский трон из полупрозрачного янтаря. – Айда, снова разбежимся по дворцу – авось, в этот раз найдем!

– А может, лучше у прислуги спросить? – с сомнением вопросил чернявый мужичок с веслом в руках. – Дворец-то большущий, тут кита-рыбу спрятать можно, а то три человека…

– Да чего они, долдоны, знают!.. – отмахнулся шорник.

– Только талдычат «да» да «нет», и то невпопад! – поддержал его длинный рыжебородый мужик с озорной улыбкой и расквашенным носом.

– Ох, что ить с ними проклятущий колдун сотворил, с сердешными!.. – утерла невидимую слезу толстуха рядом с ним. – Глаза-то у них так и стоят, так и стоят, как стеклянные! Ровно не в себе люди!

– А мы вот, тетка Палаша, у этого хитрована сейчас спросим – он, кажись, в своем уме, и глаза у него не стоят, а бегают! – прокатилось над головами и, раздвигая толпу мощным плечом, к тестю стал пробиваться кузнец Семен с темной, отчаянно вырывающейся личностью, влекомой по полу за шкирку.

– А это еще кто? – расступились и уставились на него мужики.

– В конюшне споймал. Удрать хотел, вражья сила.

– Да такой помятый он бы и на лошадь-то бы не залез! – недоверчиво заметил кто-то.

– Дак когда я его углядел, он еще почти как новый был, – оправдался кузнец. – Еще и меня хотел прибить.

– Тоже заколдованный, видно, – хмыкнул кто-то.

– С чего это? – удивился Семен.

– Так ежели бы он в здравом уме бы был, рази ж он на тебя бы покусился? – покрутил пальцем у виска улыбчивый рыжебородый мужичок.

– Гончар верно говорит, – загудела толпа. – Тащи и его в людскую, не мучай бедолагу!

– Как это – «не мучай»? – обиделся кузнец. – Я его ловил, он мне новый армяк ножиком прорезал, а вы – «не мучай»? Ну уж нет! Я сейчас с ним сам поговорю. По-свойски. Вот, глядите.

И он согнул правую руку в локте. Ноги пойманного при этом оторвались на десять сантиметров от пола, а испуганные выпученные глаза оказались вровень с осуждающими глазами шорникова зятя.

– Ты? Меня? Слышишь? – громко и медленно, как иностранцу, проговорил кузнец и вопросительно пошевелил бровями.

Пойманный злобно замычал и отвернулся.

– Ага, слышит! – обрадовался Семен и тут же продолжил: – Ты знаешь, где супостаты держали царскую фамилию?

Уклончивое мычание было ему ответом.

– Ха! Нашел с кем разговаривать! – весело выкрикнули из толпы, с интересом наблюдавшей за процессом допроса свидетеля. – Он, кажись, немтой!

Немой обрадованно закивал и сделал попытку вывернуться из зипуна и удрать.

Семен, грозно нахмурясь, поднес двухпудовый кулак к его носу, и всякие поползновения к побегу засохли на корню.

– Немтой – не глухой, – сурово продиагностировал он. – Не может сказать – пусть покажет. А то я ему память-то прочищу.

Немой забился, застонал отчаянно и закрыл голову руками.

«Интересно, какова вероятность того, что меня побьют два раза в день за одно и то же, если я отведу их сейчас в библиотеку?» – возможно, подумал бы он, если бы был в состоянии в этот момент спокойно рассуждать.

– Говор… То есть, веди, злыдня! – решительно настроенный кузнец, не собиравшийся спускать ему испорченную обновку, для убедительности легонько стукнул пленника в лоб.

Тот горестно охнул и задрыгал ногами – то ли давал знать, что он готов все показать, то ли наивно пытался вырваться. Недовольный Семен в сердцах встряхнул захваченного за шиворот – у того только голова дернулась и зубы сомкнулись на и без того бесполезном языке.

– Веди, гад, пока я добрый!

– Да как же он тебя поведет, ежели у него ноги до пола не достают! – справедливо заметил шорник.

– Захочет – и так пойдет, – сурово отрезал Семен, но кулак все же разжал, и не ожидавший такого послабления режима немой обрушился на пол как куль с картошкой, болезненно ойкнув.

Впрочем, мучениям его не суждено было продолжаться, потому что в этот момент прямо на глазах у изумленного народа из малахитовой стены рядом с книжным шкафом, держа за руку нелукоморского вида коротышку в огромных очках, в зал вышел царь Симеон.

Народ отпрянул, передние ряды придавили задние, передавая им свой испуг:

– Чур меня, чур!..

– Нешто покойник пришел?

– Из самой стены вышел – так стало быть, дух евойный…

– Ой, спаси-сохрани…

– Уходили все-таки царя нашего, гады…

Люди страдальчески заахали и подались назад еще больше, освобождая вокруг неизъяснимым образом явившегося то ли живого, то ли мертвого монарха полянку в несколько метров.

– Ну, здравствуй, честной народ, – приложил Симеон руку к сердцу и поклонился. – Не пугайтесь вы, и не думайте чего плохого – я живой, и мы с вами еще всех врагов наших переживем! Благодарю вас, люди добрые, что в тяжелый час не пожелали жить под гнетом коварного супостата и, взяв оружие в руки, растоптали проклятых пришельцев, как добрый конь давит змею!

– Ура!!!.. – грянула толпа, и в воздух полетели шапки, кички, венцы, картузы, колпаки и – в случае с кузнецом – Семеном предатель Букаха.^[42] – Слава батюшке-царю!

– Слава…

– А где царица-матушка?

– Что с ней сталось?

– Жива ли? – забеспокоился вдруг народ.

– Жива, жива, люди добрые, – успокаивающе махнул рукой царь. – И царица Елена жива-здорова. И все это благодаря нашему маленькому герою, нашему… Да где же он? – царь заоглядывался по сторонам, потом под ноги – но все напрасно.

– Вы малыша вашего ищете? – выкрикнули из толпы.

– Так он, царь-батюшка, как вы отвернулись, обратно в стену ушел!

– А-а… Ну, это он от скромности, наверное. Деликатной души чел… домо… библиотечный.

– А колдун куда подевался? – выкрикнул долговязый чернявый парень в желтой поддевке.

– Колдун покинул сей лучший из миров, то есть помер, – торжественно объявил Симеон и тут же зажал уши, чтобы не оглохнуть от сумасшедшего «УРА!!!», мгновенно взорвавшего толпу.

– А как у нас в городе дела обстоят, люди добрые? Кто мне расскажет, что у нас в славном Лукоморске сейчас деется? – едва дождавшись, пока народное ликование возьмет тайм-аут, спросил царь.

– Ну я могу, – выступил вперед шорник Данила, с усилием согнав улыбку от уха до уха и приняв серьезно-торжественный вид, подобающий для разговоров с царями. – Звать меня Данила Гвоздев, а ремесло мое шорное. Живу я с семейством в Соловьевке, в доме с синими наличниками…

– Да ты мне расскажи, что в городе деется, Данила! – нетерпеливо прервал его Симеон. – Про наличники потом!

– Сейчас всё поведаю, батюшка царь. Я про себя говорю, чтоб не подумали вы, что я какой пьяница безродный али смутьян пустоголовый. Я горожанин законопослушный и верноподданный, и думаю, что говорю.

– Это хорошо…

– Ну так слушайте. А что я пропущу – меня мир поправит… – и он обвел замотанной тряпицей рукой притихший с уважением люд.

Ишь ты, шорник-шорник, а сказанул так, что и не всякий боярин повторит…

Закончив изложение событий последних трех часов, Данила почтительно замолк.

Заговорил царь.

– Спасибо вам, люди добрые, еще раз за отвагу вашу, за верность и за сердца ваши горячие, – молвил он. – Я всегда знал, что государи других держав локти кусать должны, что не у них, а у меня в стране такой народище проживает. За ним, то бишь за вами – как за каменной стеной! Любого колдуна али супостата голыми руками на корню удушите! Молодцы. Сбросили мы чародейское иго. И на радости такой объявляю я народные гуляния на три дня! Будут на всех площадях бочки стоять с пивом, с вином, да туши жариться – подходи, честной народ, ешь-пей, сколько душе угодно, за Лукоморье родимое! А всем, кто с оружием в руках во дворец пришел, жалую по золотому червонцу!

В ответ снова грянуло дружное «ура».

– Шорник Гвоздев! – выкликнул царь, едва ликование чуть спало.

– Тут я!

– Ты сумел оккупанта извести, сумей теперь это дело отпраздновать. Назначаю тебя распорядителем царских подвалов. А пока давай пройдем до нашей сокровищницы, поможешь мне с казной. Обещания выполнять надо.

– УРА!!!..

Но едва Симеон повернулся, чтобы уйти, его окликнул из толпы молодой нетерпеливый голос:

– Ваше величество! А с этим-то что нам делать?

Царь остановился, оглянулся, вытянул шею, чтобы разглядеть, кто кричал, но в этом не было нужды – позвавший его молодой парень возвышался над толпою как ладья над пешками. Но в глаза он бросился не только и не столько из-за своей фигуры, а главным образом потому, что, привлекая внимание государя, помахивал в воздухе зажатым в кулаке Букахой.

– Вы не смотрите, что он смирный сейчас – он сбежать хотел, и ножиком мне новый армяк попортил!

– Воевода?… – мрачно, как в оптический прицел, прищурился царь, и сцена унижения и предательства обласканного военачальника в тот злосчастный вечер в трапезной снова воскресла в памяти.

Букаха завертелся в руках кузнеца, как будто под его ногами развели костер, дико замычал, но Семен был начеку.

– Веди изменника Букаху ко мне в хоромы. А вместо своего армяка, за то, что поймал его, получишь шубу с моего пле…

Царь умолк на полуслове, мысленно сравнив свою фигуру и фигуру молодого гиганта. Их плечи явно были разного размера.

– Кхм… – задумчиво пощипал бороду царь. – Вместо испорченного армяка получишь штуку первосортного сукна и соболей на опушку. А сейчас давай, не медли. Уж больно давно мы с воеводой не виделись…

Царь первым вошел в свой кабинет и остановился на пороге, словно налетев на невидимую преграду – уж не ошибся ли он этажом или крылом?

Кабинет за время его отсутствия радикально сменил сферу интересов.

Там, где при нем, Симеоне, висели карты, портреты предков, боевые знамена отличившихся дружин и охотничьи и военные трофеи, напоминавшие о славной юности не только его самого, но и всей лукоморской династии, выросли шкафы и полки, набитые ретортами, склянками, бутылями, горелками, перегонными кубами и прочими вещами странными и отталкивающими, чему нормальный человек и названия знать не может, и не дай Бог, когда-нибудь вообще узнает. Нечистые атрибуты темного колдовства расползлись по столу, залив его, проев и местами перекрасив во все цвета радуги, если бы, конечно, на каком-либо небосводе нашлась радуга, сияющая всеми оттенками черного, коричневого, грязно-фиолетового и ядовито-зеленого. Они забрались на подоконники, повисли на крюках, изгнав оружие и штандарты, взлетели под потолок и усеяли отвратительным ковром весь пол, поджидая, как мины магического действия, неосторожного неприятеля.

Было похоже, что колдун занимал не только его трон, но и его рабочие палаты.

– Какая гадость… – сморщился царь и брезгливо подвинул ногой почти пустой мешок у порога.

В мешке что-то тоненько и жалобно звякнуло на разные металлические голоса. Симеон попытался представить, что бы там могло быть, но кроме большой кучи стальных колец ему в голову ничего не шло, и он рассердился.

Пинком отшвырнул он черный мешок – тот отлетел на средину кабинета, печально дзенькнув (да что там у него такое?!), сделал шаг… И споткнулся о коробку.

– Да чтоб тебя!.. – откинул он и ее в сторону и сделал еще один, сперва осторожный, шаг вперед, но потом плюнул, фыркнул, и зашагал решительно, с раздражением расшвыривая направо и налево оборудование осиротевшей магической лаборатории, как будто жалея, что на месте этих коробов, тюков, мешков и пакетов не было самого Чернослова.

Так, то ли пританцовывая, то ли тренируясь перед воображаемым футбольным матчем, царь прошествовал к столу, подтащил к нему такой же пятнистый стул, хотел сесть, но передумал, и встретил влекомого не знающей пощады рукою кузнеца Букаху стоя, гневно подперев тощие бока кулаками.

– Что ж ты это, подлец, так меня подвел, а? – сердито заговорил он, не дожидаясь, пока Семен отпустит пленника. – Я тебя жаловал, награждал, уважал, ублажал, а ты…

Букаха рухнул на колени, ткнулся физиономией в пол и жалобно замычал.

– Да когда ты к нему переметнулся, я подумал – сплю! Колдун – наяву. Солдаты его – наяву. Разгром в трапезной – наяву. А измена твоя – поверить не мог!..

Бывший воевода застонал еще жалобней, с подвыванием, что должно было выражать по его замыслу полнейшее раскаяние.

– И ты ж не только тогда струсил – это я еще могу понять. Ну дал слабину человек, ну с кем не бывает. Но ты ж еще потом за невесткой моей соглядатайствовал, колдуну проклятому на нее доносил! По своей воле, не по принуждению! Она через тебя чуть в лапы его гнусные не попала!

Изменник закатил очи и начал биться лбом об пол – быстро, но не сильно.

– Да ты чего ж молчишь-то? – сурово прикрикнул на него царь. – Стыдно, а?

– Да немтой он, ваше величество, – деликатно откашлявшись, решился кузнец привлечь к себе высочайшее внимание. – Допрашивали мы его уже, так он и тогда ничего не говорил – всё «му» да «му»… Может, язык проглотил? Или отрезали?

– Отрезали?… – забеспокоился почему-то за Букаху царь. – Ну-ка, злыдень, покажь язык!

Тот с готовностью перестал пытаться пробить пол головой и запрашиваемое продемонстрировал.

– Нет, целый… – с непонятным облегчением вздохнул царь. – Наверное, это его Бог наказал за измену…

Букаха, решив, что его простили,^[43] на четвереньках бросился к царю и попытался обнять его коленки. Симеон покривился, как будто к нему полез ласкаться слизняк, и поспешно отодвинулся на шаг.

– Не приставай ко мне. Кыш, кыш, – замахал он на готового предпринять вторую попытку воеводу как на прилипчивую муху. – Убери его от меня, кузнец. Смотреть противно. Молодец… среди овец.

Семен с радостью подхватил предателя за шкирку и отнес на пару метров от сурово насупившегося царя. Букаха отчаянно замычал, заломил руки и стал рвать на себе волосы.

– Ишь, кается… – ворчливо заметил Симеон. – Грешить не надо было – каяться бы не пришлось.

– Извиняйте, вашвеличество… Что с ним делать-то теперь прикажете? – спросил кузнец, встряхивая своего подопечного, чтобы тот успокоился.

Подействовало плохо.

– С ним-то? – царь задумчиво почесал в затылке. – По традиции его, как военного, после всего, что случилось, надо бы запереть в комнате с луком и одной стрелой…

Предатель горестно взвыл.

– …Но в честь такого радостного дня объявляю ему амнистию, – махнул на него рукой Симеон. – Если разобраться, он уже сам себя наказал. Немым остался. Звания, положения, имущества лишился. Позором имя свое покрыл. И наказание ему я объявляю такое. Коли ты, горе-воевода, державу свою предал, то и ты ей не нужен больше. Вечер тебе на сборы, а завтра твоей ноги в Лукоморске чтоб не было. А ежели тебя через неделю кто в Лукоморье встретит, на севере, на западе, на юге, на востоке ли – то не сносить тебе головы. Нет тебе в моей державе для тебя больше места. Убирайся, куда глаза глядят. Вот тебе мой приговор.

Букаха, с напряжением вслушивавшийся в каждое слово царя, отчаянно замычал, заметался и снова сделал попытку разбить толстые доски пола лбом.

– Вопи – не вопи, а слово мое тверже гороху, – шагнул вперед и непреклонно ткнул в его сторону пальцем Симеон. – Потому что веры тебе моей уже нет.

Под ногой его снова что-то зазвенело.

Изменник умоляюще заскулил и начал бить себя в грудь.

– Дурацкий мешок!!! – сердито топнул раздраженный навязчивостью то ли мешка, то ли бывшего полководца царь.

Половицы заходили. Мешок тихонько брякнул.

– Да что же у него там такое?… – любопытство Симеона одержало трудную победу над нежеланием прикасаться к вещам колдуна, и он поднял настойчивый куль, развязал его и с брезгливой осторожностью высыпал содержимое на пол.

По темным от времени доскам запрыгали, зазвенели и покатились по щелям – по укромным уголкам, как это делают все их собратья по всему миру в подобных случаях, кольца. Простые железные и медные кольца.

– Что это? – удивленно склонился царь над единственным не успевшим убежать украшением сомнительной декоративности.

Семен понял, что вопрос его величества относился не к наименованию предмета, а к тому, что бы это могло значить, почесал свободной рукой в затылке, довольный своей проницательностью, и медленно пожал плечами:

– Не знаю… Сам весь день про это думаю.

– Весь день? – удивленно глянул на него царь. – Почему – весь день? Ты их здесь уже видел?

– Нет, не здесь, – покачал головой кузнец. – Но такие же надеты на пальцы всех ваших слуг, которые не в себе. Только я не помню, у всех или не у всех… И у дружинников замороченных вроде тоже такие же были… Или похожие… В кольцах-то я не большой специалист. Аленку мою спросить бы лучше надо. Ну вот, значит, я и думал, что удивительно это. Люди разные, а кольца носят вроде как одинаковые… Но, может, их им вы, царь-батюшка, пожаловали, за службу там, или как приметный знак…

– Н-нет… Не я… – Симеон присел на корточки и стал разглядывать оставшееся кольцо, как если бы это был отвратительный, но диковинный зверек или насекомое. – У всех, говоришь… А если…

Симеона осенило, и он резко вскочил на ноги, позабыв про радикулит.

– ОЙ!!!..

– Что случилось, ваше величество? – забеспокоился Семен.

– Ой!.. В спину вступило!..

– Так вам полежать надо…

– Нет! Не сейчас! Я понял! Я понял! Я только сейчас понял!!!..

– Что? Что вы поняли, вашвеличество?

– Я понял! Эти кольца на них Чернослов надел! Чтоб они его приказов слушались!

– Тогда их снять надо? – нерешительно предположил кузнец и наморщил лоб от непривычного мыслительного усилия.

– Именно! Именно снять!!! – радостно взвился и снова ойкнул царь. – Немедленно неси меня туда, куда согнали мою дворню!

– Да, ваше… – быстро кивнул Семен, но тут же остановился. – А как же этот?…

– Этот? – царь повернул голову и ухитрился из своего согнутого положения оглядеть здоровяка-воеводу, хоть и сдувшегося за последнюю неделю, сверху вниз. – Этот дорогу из дворца знает.

Кузнец согласно усмехнулся и выпустил опального Букаху из своей мертвой хватки.

– Па-ад-нимай! – скомандовал ему готовый подскакивать от нетерпения проверить свою догадку Симеон.

– Не беспокойтесь, ваше величество… – нежно и осторожно, как мать – больное дитя, сгреб своей могучей дланью его величество с пола кузнец и сделал шаг к выходу.

Но для царя, похоже, это был день блестящих идей.

– Стой! – остановил он Семена и снова повернулся к загоревшемуся было надеждой на смягчение приговора Букахе. – Перед тем, как уйти, убери-ка, любезный, всю эту дрянь отсюда, чтоб глаза мои ее больше не видели. Когда еще слуги к работе приступить смогут.

Тот вопросительно-недоверчиво посмотрел него, но царь истолковал его взгляд по-своему.

– Ну и что, что ты бывший воевода да боярин! Бывший ведь! Да и какой ты воевода, Букаха – ни одного сражения не выиграл, только на парадах красовался… Дурак я был, что тебя выдвинул. Так пусть от тебя напоследок хоть какая-то польза будет. Всю эту гадость собери подчистую и выбрось в выгребную яму. И смотри – чтоб ни скляночки, ни травинки, ни камешка не осталось! Семен, быстрее, чего встал! Побежали, люди ждут!..

И не удостоив больше разжалованного, униженного изменника ни единым взглядом, царь гордо выехал из кабинета на руках нового адъютанта.

* * *

Под гром фейерверков, выкрики с пожеланиями долгих лет жизни всей царской фамилии, народившейся и еще только собирающейся появиться на свет и застольные, плавно переходящие у кого в подстольные, у кого – в уличные, а у кого и в площадные песн, царица Елена Прекрасная уже несколько часов пыталась заснуть и не могла. Со счастливой улыбкой лежала она на привычной, пахнущей лавандой перине в своей горнице, тщательно укрытая пуховым одеялом заботливой, но еще слегка рассеянной и хронически удивленной Матреной.

Как все славно обернулось!

Врагов разгромили, Букаху изгнали (хотя если бы суд над ним был передан в ее руки, он так легко бы не отделался), зачарованных расколдовали, посдирав с них, преодолевая нешуточное сопротивление, колдовские кольца; рабов из карьера освободили и чуть по инерции не приказали послать к Василию гонцов, да вовремя спохватились, посмеялись и решили преподнести эту историю молодому царю по возвращении в качестве забавного анекдота.

Как, оказывается, мало надо человеку для счастья!

Кровать, на которой можно вытянуться в полный рост, живые-здоровые домашние, да чтобы не было войны. И тогда можно, если постараться, заснуть даже под радостный ор верноподданных…

Царица блаженно закрыла глаза, чувствуя, что наконец-то засыпает, и повернулась на бок.

В окошко тихо постучали.

«Вот и сон-дрема в окно стучит, нашей деточке спать велит», – проплыли в сознании слышанные от кого-то строчки старинной лукоморской колыбельной.

Спать… Спать… Спать…

Стук-стук-сту… дзынь.

Осколки разбитого стекла, невидимые в темноте, скользнули на пол.

– Кто там? – стараясь придать своему задрожавшему внезапно голосу максимальную твердость с большим процентным содержанием суровости и ощутимой примесью властности, выкрикнула Елена.

Стоит ли говорить, что рецептура была перепутана полностью, и на выходе получилось испуганно-жалобное «Кто?…»

– Ты – царица Лукоморья Елена, известная под прозваньем Прекрасная? – басовитым шепотом спросили с улицы.

– Да, – пискнула царица, отчаянно стараясь отогнать от себя воспоминания о когда-либо слышанных поверьях о призраках, духах умерших не своей смертью и демонах загробного мира, слетающихся на свежую кровь, которые воспользовались моментом, вырвались из тайников памяти и налетели на нее, подобно этим самым демонам.

– Не бойся, – пробасил другой шепот. – Я тебя спасу. Подойди к окну.

– Вот еще! С чего это я к окну пойду? После того, как оно было кое-кем разбито, из него теперь дует, как из трубы! И спасать меня совсем не надо. Мне и так хорошо, – поплотнее завернулась она в одеяло от уже нащупавшего дыру в окне пронырливого сквознячка.

– Но ты в опасности! – не уступал голос. – Чернослов может лишить тебя жизни в любую минуту!

– А я унесу тебя, куда пожелаешь!

– И тебя никто не найдет!

– Не далее как вчера Чернослов сам лишился жизни, – снисходительно сообщила неизвестным за окном Елена. – Вместе со своими головорезами. Тем не менее, спасибо за спасение. Даже если оно несколько запоздало.

– Что?!.. Как?!.. Не может быть!!!..

Если бы эта смесь удивления, недоверия и радости была чуть более вещественной, она бы взорвалась разноцветными звездочками и искрами не хуже любого салюта.

– Да, мы победили и его, и его прихвостней, – чуть более дружелюбно проговорила царица, почувствовав некоторую симпатию к незваным спасателям. – И теперь они – всего лишь наш страшный сон.

Сон?…

Сон…

Все понятно! Наверное, она все-таки уснула, а сейчас ей снится такой забавный сон! Действительно, такое может происходить исключительно во сне. Подумать только – ее горница расположена на пятом этаже, под самой крышей, а к ней среди ночи в окно стучат какие-то три богатыря и предлагают спасти ее от колдуна, смерть которого все Лукоморье празднует уже полдня! Как смешно… Утром надо будет сходить к Дионисию, взять у него сонник и поглядеть, что бы это могло значить…