Текст книги "Первый подвиг Елены Прекрасной, или Библиотечный обком действует"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Он на мгновение застыл, как будто раздумывая, стоит ли ему броситься бежать или попытаться лишить свою находку жизни, пока она не сделала это первой, но решил временно воздержаться от того и от другого.

Поразмыслив еще мгновение, он на всякий случай, замахнулся.

– Ты кто? – сурово обратился он к находке. – Колдун? Признавайся!

– Н-нет… Я не колдун… Я – Дионисий… Библиотечный…

– Библиотечный кто? – не понял неизвестный.

– Библиотечный библиотечный, – несколько ворчливо отозвался невидимый собеседник. – Бывает банный, бывает домовой, бывает овинный. А я – библиотечный.

– Да?!.. – изумился незнакомец. – Сколько живу – никогда не слышал, что бывают… Тьфу ты!.. Ты мне что, специально зубы заговариваешь? Ты что – с ним заодно? Отвечай немедленно, где колдун!

– Где колдун? – раздражение в голосе библиотечного сменилось неприкрытой паникой. – Я не знаю!.. Он тут был!.. Только что!.. У окна!.. Где он?!..

– У окна?…

Человек зашарил по полу ногами с удвоенной энергией, пока не наткнулся на еще одно большое и мягкое.

Оно застонало.

– Ага!!!..

Женским голосом.

– Кхм…

Поиски ногами были продолжены в другом направлении.

И вот – еще одна находка, на нечаянный пинок никак не отозвавшаяся.

– А ты кто? – быстро и грозно взял наизготовку свое оружие человек.

Тело продолжало молчать. Но зато метрах в пяти от него раздались шаркающие, спотыкающиеся шаги, направляющиеся куда-то вбок.

– Стой! Ты кто?! Ты куда?! – угрожающе шагнул в том направлении человек.

– А сам-то ты кто? – подозрительно отозвался невидимый ходок вопросом на вопрос. – А то пришел тут, руками машет, командует, а сам, поди…

– Я – царь, – гордо прозвучало в ответ из-под подоконника.

– Какой царь?

– А сколько их у тебя?

– Прошу извинить, ваше величество… Не признал… Не ожидал увидеть при таких обстоятельствах, так сказать… Застигнут в полный расплох.

Царь смягчился.

– Ладно, чего там… Это ты нам побег устроить хотел?

– И я тоже. А звать меня Митроха, я истопник ваш… – донеслось уже откуда-то из-за шкафа.

– А куда это ты…

– Я где-то тут днем спички видел и свечку…

Как в подтверждение его слов ослепительной точкой на черном фоне вспыхнул огонек спички, поджегший фитилек толстой свечи.

Истопник зашаркал к государю неровной ковыляющей походкой, нервно поводя кругом свечой, но, несмотря на его^[35] страхи, колдун ниоткуда не выпрыгивал и на помощь не призывал.

Симеон быстро, но осторожно попробовал выпрямиться, пока его подданные не застали его в таком виде, но охнул сквозь зубы и отказался от этой авантюры.

– Посвети-ка сюда, истопник Митроха… – его не менее величественное от неудобного положения величество ткнуло мечом^[36] себе под ноги. – Тут, кажется, плохо кому-то.

Граненыч послушно подошел поближе к указанному объекту и наклонился над ним.

– А по-моему, ему не плохо… – после непродолжительного осмотра проговорил он и выпрямился. – По-моему, ему уже хорошо.

– То есть как? – не понял царь.

– То есть никак, – разъяснил истопник. – Помер он. Холодеет, вон, уже.

– А кто это…

– Так это он и есть. Колдун наш. Покойный.

– А что с ним…

– Так сдается мне, ваше величество, это вы его своей собственной рукой… или ногой – чем вы там в него заехали, когда в окошко влетели – уходили. Насмерть.

– А ты уверен, Митроха?… – тут, оставив на минуту все еще бесчувственную царицу, повернулся к ним Дионисий.

– Сам посмотри.

– М-да… Похоже, что узурпатор действительно скончался самым бесславным образом… – покачал головой библиотечный и надвинул на лоб берет. – Что теперь делать будем?

– Во-первых, надо подать сигнал Ефросиньюшке и Симе, чтобы они перебирались сюда, – твердо заявил царь.

– А кстати, ваше величество, как же вы сюда попали? – впервые задался вопросом Митроха. – Люлька-то ведь здесь осталась?…

– Связал рукава какой-то шубы, – явно гордый своей смекалкой, ухмыльнулся в всклокоченную седую бороду царь. – Там этого добра – завались. Вот тебе и люлька. Сегодня вечером без предупреждения этот разбойник явился к нам и стал по комнате расхаживать. Ходит и молчит. Ну и мы молчим. А потом вдруг прилетела ваша стрела с запиской. Он обрадовался – как будто полцарства в наследство получил… Кхм… Даже нам ее вслух зачитал. Над каждым словом издевался. Ух-х-х… Мерзавец… – Симеона передернуло. – Так и хотелось плюнуть и раздавить его, как таракана помойного… Потом, когда наизгалялся всласть, вытянул веревку, сел в люльку, похихикал на прощанье и поехал сюда. Ну я оставаться там не мог, подумал – помирать – так с музыкой, связали мы с моими женчинами шубу рукавами, и – к вам… Она парчой крытая, скользкая, вот так сам стрелой сюда и влетел… Спасибо вам, мужички, что придумали все это. Век не забуду. Царской милостью своею не обойду. Сразу, как только супостата прогоним… Кстати, я, кажется, тут на барышню какую наступил нечаянно?… С вами она была, что ли? Помощница ваша? Чего ей надобно – всё получит девка.

– Это я была, ваше величество… – донесся из-за спины Дионисия слабый, но уже спокойный голос.

– Я?… Кто – «я»?… Не может быть… Елена… Доченька наша… Елена… – царь распереживался и захлопал себя по бокам как нервная курица перед полетом. – Не может быть!.. Ты жива!!!.. А мы-то уж тебя… Не может быть!.. Прости дураков… А что с ребеночком? Все хорошо? А уж мы-то боялись, мы-то боялись… Ой, дела… Вот дела…

Объятьям и слезам не было бы конца, если бы не прибытие «меховым экспрессом» не дождавшихся ни сигнала, ни новостей царицы Ефросиньи и Серафимы за ней, с остатками крышки ларя в судорожно сжатых кулаках.

И все началось по новой.

– Милости всех прошу в мою скромную обитель, – отвесил изящный поклон и распахнул дверце шкафа, маскирующего вход в его жилище Дионисий, когда женщины, наконец, всласть наобнимались, наплакались и насмеялись. – Места здесь немного, но над этим можно поработать. Дам попрошу пригнуться – притолока низкая.

Корешки книг растворились в воздухе, и новые постояльцы увидели маленькую, уютную прихожую.

– Матушка Ефросинья, Серафима! – не успев переступить порога тесного мирка Дионисия, ставшего теперь убежищем еще для трех человек, самым заговорщицким из заговорщицких тонов произнесла Елена. И по голосу и виду ее было ясно, что сейчас она скажет им такое, что распирало, буквально разрывало ее уже много бесконечных дней, и от чего они ахнут и восхитятся. – А попробуйте угадать, с кем я познакомилась, пока пряталась здесь?…

Пока женщины обменивались свежей порцией восторгов и восклицаний – откуда только брать успевали! – Симеон, наученный горьким опытом, больше не пытаясь распрямиться, подковылял к Граненычу, перерезавшему веревку, тянущейся к месту их недавнего заточения, и брезгливо ткнул пальцем в мертвого колдуна у окна:

– А с этим что будем делать? Если его найдут его головорезы, ты представляешь, что тут начнется?

Истопник честно поразмышлял с полминуты и покачал головой:

– Нет, не представляю.

– Я знаю, что нужно делать, – библиотечный проводил дам в дом и тут же вернулся. – Граненыч, ты знаешь во дворце какое-нибудь укромное место, где его еще сто лет не догадаются искать?

Митроха пожал щупленькими птичьими плечиками:

– Да полно таких мест во дворце. Подвалы. Кладовые. Дровяники. Выгребные ямы, наконец…

– Нет, только не это, – моментально отрезал Дионисий.

– Почему? – удивился царь. – По-моему, там ему, мерзавцу, самое место.

– Потому что мой план заключается в том, чтобы Граненыч отнес в такое тихое место книгу из моей библиотеки, а потом мы Путем Книги перетащили туда колдуна и спрятали, а я не потерплю, чтобы моя книга оказалась…

– Чем-чем перетащили? – наморщил вопросительно лоб царь.

– Путем Книги, – нетерпеливо объяснил Дионисий. – В пределах дворца я могу попасть невидимой дорогой в любое место, где лежит моя книга, и провести с собой еще кого-нибудь.

– Книги… книги… книги… – Симеон захлопал глазами, начиная кое-что вспоминать и понимать. – Книги… Так эта книга в тесте… тогда… это была ваша затея?…

– Наша, – сухо кивнул библиотечный, все еще не в состоянии примириться с потерей одной из своих питомиц.

– То есть, вы хотели вывести нас… а мы не догадались… – виновато всплеснул руками царь. – Так кто ж мог знать… Вы б хоть записку положили…

– А записка там у нас была, – вмешался Митроха. – Между страницами вложена.

– Так ведь мы ее не раскрывали толком-то – страницы все слиплись, – развел руками Симеон. – Кирпич кирпичом. Но все равно – спасибо вам, братцы. Просите у меня за свою помощь чего душе угодно.

– Да ничего нам не надо, – отмахнулся скромно истопник.

– Хорошо, я подумаю, – задумчиво согласился библиотечный.

– Только потом, – поправил его Граненыч. – А пока, любезный, лучше подумай, какую книгу ты мне отдашь, чтобы унести, – оторвал он от приятных размышлений Митроху.

– А чего тут долго думать, – глаза Дионисия прищурились и вспыхнули огнем застарелой мести. – Шапкин-Невидимкин тебе подойдет?

– Замечательная книга, – согласно кивнул Митроха. – Для этих целей. Только поторопись. За ночь мы должны успеть с этим фруктом управиться. Утром, чует сердце мое, начнется тут такое…

Предчувствие его не обмануло.

Утром, нервно прождав два часа у покоев бывшего царя, а теперь – у кабинета-лаборатории-спальни его ужасного величества Чернослова, лейтенант Ништяк выдохнул резко, как будто собирался нырнуть в холодную воду, и вопросительно постучал в дверь.

Как уже догадался читатель и как начинал подозревать командир Черной Сотни, никто не отозвался ни на этот стук, ни на следующий, ни на еще три. И тогда, презрев строжайший наказ царя не беспокоить его во время работы, лейтенант еще раз вздохнул и осторожно, как шпион, приоткрыл дверь на несколько миллиметров.

Открывшееся поле обзора не проясняло ничего, и поэтому через полминуты дверь была приоткрыта еще на несколько миллиметров, и еще, и еще, пока в образовавшуюся щель не смогла просунуться и повертеться по сторонам голова замирающего от страха и любопытства Ништяка.

В комнате было пусто. Кровать стояла не расправленной, свечи – не зажженными, ужин – не съеденным. Колдуна не было.

Через десять минут дворец напоминал растревоженный муравейник, если бы в мире существовал муравейник с муравьями-зомби, бестолково шарахающимися из конца в конец своего обиталища, сталкиваясь друг с другом, роняя вещи, непонятно как и зачем оказавшиеся у них в руках, налетая на косяки и стены и не замечая этого, поглощенные одним стремлением – зачем-то найти какого-то Чернослова.

Когда пришло известие о том, что из окна темницы царской семьи болтается веревка, а самих их там и след простыл, Ништяк пришел к вполне логичному выводу, что они сбежали, захватив с собой его величество в заложники, и отдал приказ перевернуть вверх дном не только весь дворец, но и весь город, если понадобится, и сам лично возглавил поиск.^[37]

День с утра обещал быть хорошим, ясным, хоть и слегка прохладным – ну так что тут возьмешь – осень…

Гости на свадьбу Аленки – дочери шорника Данилы стали прибывать загодя. Все знали, что у хозяина характер щедрый, особенно когда дело касалось выпить так, чтобы супружница его Саломея не могла придраться. А как тут придерешься, коли такой день стоит на улице – день свадьбы единственной дочери, и не абы за кого выходит, а за кузнеца Семена, парня справного, работящего и малопьющего. За такое дело сам Бог велел перед началом пира пропустить по чарочке по маленькой, да не по одной. Супротив такого повода даже ревнительница трезвости женка его повитуха Саломея не сможет ничего возразить и при всем желании.

Узурпатор – узурпатором, а жениться-то людям ведь все равно надо!

Столы спозаранку вытащили во двор и накрыли белеными скатертями – хоть и к бабке не ходи, усвинячат их гости дорогие так, что только выбросить после пиршества останется, а положение обязывает.^[38] Скамеек не хватало, поэтому просто ставили «на попа» две тюльки и клали на них гладко струганные доски – ни сучка, ни занозки – присаживайтесь, гостеньки.

И гости не заставили себя ждать.

За полчаса до срока пришел сосед напротив бондарь дед Афоня со старухой своей, принесли набор кадушек для солений. Кадушечки – загляденье, картинка, свежим деревом пахнут за версту, обручами блестят, как царские дружинники кольчугой на параде – как за такие не выпить?

Выпили.

Почти сразу за ними явились соседи справа Заковыкины, все десять человек, привели на веревочке телушку. Если не обмыть – не ко двору придется, это все знают, даже Саломея.

Выпили.

Через пять минут прибыли Саломеины родичи – брат с семьей и три сестры – старые девы, все с подарочками – кухонной утварью: котлы, сковородки, миски, тазы медные – варенье варить. Как тут не обмыть? Тут и сама Саломея присоединится.

Выпили.

Еще через минуту – стук да звон у ворот – подъехали дальние Данилины родственники из деревни – дед Назар с бабой Любой, привезли бочку огурцов соленых, бочку капусты квашеной с яблоками и клюквой, бочонок груздей, жбан браги – какой лукоморец откажется сходу продегустировать и бражку, и закуску?

Выпили…

К началу праздничного пира гости уже сидели за столом веселые, раскрасневшиеся, перезнакомившиеся и перебратавшиеся, распевая от всей лукоморской широкой души песни под гармошку, балалайку и ложки артистов из самого государственного академического оркестра, приглашенных соседями справа в качестве подарка молодым.

Гулять – так гулять.

С продолжением пира на музыку и песни начали сходиться все соседи, кто и не был приглашен, и скоро новых гостей без своих скамеек и столов пускать на двор перестали – угощения и вина всем хватит, а садиться, извиняйте, некуда – не дворец, чай. Поэтому, когда ворота в очередной раз без стука распахнулись, все, не оглядываясь, дружно и весело закричали:

– Скамью с собой несите! Некуда садиться!

Ответом им было злобное:

– Ишь, распелись! Что за сборище? Кто разрешил?

Гости и хозяева обернулись и подавились песней: в ворота вваливалась вооруженная до зубов хмурая и воинственно настроенная толпа – трое черносотенцев и два десятка пустоглазых дружинников, возглавляемых лейтенантом Ништяком. Кулаки и зубы сжались сами собой, но благоразумие в этот раз пересилило. Против лома нет приема.

– Так ить свадьба у нас, боярин! – с чаркой в одной руке и с соленым огурцом – в другой поднялся с лавки Данила, пряча недовольную гримасу в бороде.

Коли принесла уж их нелегкая в такой-то день, то хошь ни хошь, а придется угощать. Хоть и оккупанты, и мерзавцы, и негодяи, а все одно ведь живые люди. Ежели к ним без уважения, рожу воротить, то по роже-то и получить недолго…

– Что еще за свадьба? – фыркнул Ништяк.

– Дочерь моя замуж выходит, а жених не парень – золото! – хозяин ткнул огурцом в раскрасневшегося от вина и похвалы Семена. – Кузнец – молодец! Потомственный! Проходите, служивые, гостями будете! Саломея, тащи еще от Заковыкиных посуду, гостеньки дорогие – двигайтесь, не сидите, как прилепленные – солдатиков посадить надо!

– Мои солдаты со всяким сбродом не едят, – высокомерно окинув разношерстную компанию холодным взглядом, скривился лейтенант. – Обыщите этот дом и двор. Осмотрите всё! Не пахнет ли тут заговором…

– Да ты чего, боярин, какой заговор?!.. – с искренним удивлением загомонили мужики.^[39]

– Свадьба тут у нас!..

– А мы все гости будем!..

– Вот тебе невеста…

– А вот и жених, всё как есть!..

– Жених? – задумчиво прищурился Ништяк. – А почему не в руднике? Разве вы не знаете, что указ царский был – всем здоровым мужикам отправляться на работы в рудник? И вон тот тоже не хилый. И тот тоже. И этот – харя кирпича просит… А вон ты? В синей куртке? Морду наел шире плеч, а указ царский тебе не указ?

– Так это наш жених и есть!

– И что? – не понял логики Ништяк.

– Да какой же он здоровый? – встрепенулся Данила под взглядом затихших в ожидании исхода гостей и встал на защиту зятя. – Он самый что ни на есть больной. Вот, смотри! Семен, доставай!

И, вырвав из рук зятя испещренный какими-то каракулями кусок бересты, он победоносно сунул его под нос лейтенанту.

– Что это? – брезгливо сморщившись, отшатнулся тот.

– Филькина грамота! – радостно объявил Данила. – От самого знахаря Филимона Костыля! Дана в том, что Семен Соловьев шибко болен, и на тяжелые работы ему ни в коем разе нельзя! Мы ее вашему рекрутеру показывали – он нашего Семена и не взял.

– А что с ним такое? – помимо воли заинтересовался Ништяк, удивленно оглядывая кряжистую фигуру в буграх мускулов, которые не смогла скрыть и праздничная поддевка в петухах, как будто его мать с отцом не родили, а выковали в фамильной кузне.

– Вот, Костыль признал… – Данила близоруко вгляделся в пляшущих человечков на бересте и довольно выдал: – …признал усугубленный вывих пищевода!

– Ага. Вывих пищевода, значит, – непроницаемо кивнул Ништяк и ткнул пальцем в мужика поближе к нему. – Усугубленный. А у этого что? Тоже?…

– Нет, у шурина Степана молоток опал… топор рубин… ножовка жадеит… а, пила нефрит печени! Или в печени?… Степка, где у тебя пила-то?

– В сарае пила… – пробасил Степка и махнул рукой – наверно, в сторону предполагаемого нахождения того сарая.

– Да дурак ты, я про болесть твою говорю… – скроил ему заговорщицкую мину Данила.

– Да это только Филька написал, что я больной, а на самом-то деле…

– А-а, не слушайте его, боярин, дурак он, когда выпьет… – размашисто отмахнулся хозяин от потерявшего нить разговора шурина, пока тот не наболтал лишнее. – От болести заговаривается. Вот ить… Мудреная у его болесть больно, нормальному человеку и не запомнить…

– Да ты сам-то зато не больно мудреный… – обиженно забасил шурин, – Филька не всякому такую болезню напишет – целую курицу отдать пришлось за такую болезню! Вон, Федот Петров с тремя яйцами к Фильке сунулся – тот ему кишечное расстройство желудка и написал… А это по-простому значит знаешь что?… – Степан полупьяно подмигнул лейтенанту и гулко расхохотался. – Вот ты ахвицер, а ты знаешь, что это значит?…

– Да сиди уже! – строго прицыкнула на него тощая баба – его жена.

– Да ты сама сиди! А я с людями разговариваю! Саломея, Данила, знаете что это на самом деле?

– Да все знают, сиди ты…

– Нет, не все, наверное… Ляксеич, знаешь, что это за болезня? Это значит… Не за столом будь сказано…

– Фу ты, прилип!..

– Дед Назар, знаешь?…

– А у этого? – ткнул кривым пальцем в мужика напротив лейтенант, не дожидаясь исхода опроса и недобро скривив губы.

– У меня колит грудной клети, – убежденно заявил тот и полез в карман штанов за своей грамотой. – Как тяжелое подниму – так в груди как заколет, как заколет!..

– Вишь, боярин, какие у нас тут недуги, – как бы извиняясь, развел руками Данила. В одной из них как по волшебству снова оказалась чарка. Он протянул ее лейтенанту. – Поэтому уважь обчество – выпей с нами за здоровье молодых, да пирожков покушай, да картошечки с рыбкой, да…

Никто не ожидал такого злого удара от Ништяка.

Махнув кулаком в кольчужной рукавице, тот выбил из пальцев хозяина чарку, а второй рукой сгреб его за грудки и швырнул на стол.

– Скоты! Да у вас тут что попало делается! У меня в руднике на сто охранников двести пятьдесят работников со всего города нашлось только здоровых, а тут лбы здоровенные водку пьют да сидят за просто так!.. С филькиными грамотами!.. Взять этих придурков, всыпать по сто плетей, а если живы останутся – в рудник, пока не сдохнут! – проревел он команду своим солдатам и зачарованным дружинникам. – И баб тоже! Всех!!!..

Те двинулись ее выполнять.

Два десятка хорошо обученных, экипированных и вооруженных солдат, готовых не останавливаться ни перед чем и не перед кем. Если все прикинуть и посчитать – у толпы безоружных, разряженных по случаю праздника мужиков не было ни единого шанса.

В любой другой день.

Но не в этот.

Современной лукоморской наукой к тому времени уже было доказано, что потребляемая спиртосодержащая жидкость в первую очередь пагубно воздействует на левое полушарие мозга, отвечающее за логику и расчет. Правому же полушарию, отвечающему за творчество, фантазию и свободный полет мысли, это же количество точно такой же жидкости идет только на пользу и развитие.

Что и предстояло сейчас продемонстрировать гостям свадьбы кузнеца с шорниковой дочкой.

Если бы мужики были в состоянии раздумывать и анализировать, они бы безропотно подчинились грубой силе, но сейчас, вырвавшись из-под спуда подвыпившего и завалившегося спать левого полушария, у них просилась в полет душа.

– Да что же это деется-то, а?!.. – разнесся над праздничным столом, так неожиданно ставшим местом побоища, горестный женский голос.

– Выхоть, они нас СОВСЕМ не уважают?… – недоуменно, но уже подозревая что-то важное, вторил ей мужской.

– Мы к имям как к людям, а они к нам…

– Даже свадьбу догулять не дают!

– Баб наших забижають!

– Ишь – раскомандовались – «в рудник!» «в железа!» «в кнуты!»

– Паразиты на теле обчества!

– Дед Назар, бабка Люда, а вы знаете, кто такие паразиты?

– Степан, отстань!..

– Распояс… сались!.. Бусс… сер…мане!..

– Кто их сюда звал?!

– Басс… сор… мяне!..

– Да кто они вообще такие?!

– Босс… сур… мяне!..

– Васька, Вась, а ты знаешь, кто такие паразиты на теле, не за столом будь сказано?…

– СТЕПАН!!!

– Думают, им тут все можно!

– Нахальё!

– Понаехали тут!

И наконец над разогретыми и уже должным образом взвинченными гостями пронесся исконный лукоморский боевой клич-пароль:

– Наших бьют!!!..

И тут же прогремел отзыв:

– Ах ты ж, заломай тебя медведь!..

И мужики, похватав, что под руки попало – со стола ли, из кучи ли подарков, или просто, не мудрствуя лукаво, выдернув скамью или доску из-под своего или соседского зада, встречной радостной волной налетели на едва успевших продвинуться на несколько шагов солдат узурпатора.

Вот теперь все было правильно, сердцем чувствовали они. Вот теперь – хорошо. Праздник удался. Ай да Данила. Ай да молодец. Ведь даже младенец в Лукоморье знал, что попить, попеть и не покуражиться – свадьба на ветер. А покуражиться ТАК и над ЭТИМИ…

Ох, кому скажи – обзавидуются!

– Ах, растудыть твою в дуду!..

– Так ты еще драться!..

– Ох ты ж морда чужеродная!..

– В душу плюнули!..

– Ух… купанты!..

– Прочь!..

– Скоты!..

– Хватайте их!..

– На моей!.. Свадьбе!.. Не позволю!..

– Бесс… сюр… Ах… кунпанты!..

– Руки убери, пока не оторвали с башкой!..

– Ах ты мужик сиволапый! Да я с тебя шкуру спущ…

БУМ-М-М-М…

Медный таз для варенья, пущенный рукой невесты, звучно встретился со шлемом накинувшегося было на жениха лейтенанта, и это прозвучало сигналом к вводу в действие засадного полка.

– Не тронь мово Семена, злыдень!!! – завизжала, как циркулярная пила, наткнувшаяся на гвоздь, Аленка – шорникова дочь.

– Что ж это они деют-то, а?! – мгновенно получила она поддержку от товарок.

– Ах они, окаянные!

– Давай, бабоньки, вперед!

– Зададим им жару!

– Бей супостатов!!!

– Спасай мужиков!!!

И женская половина свадьбы, не усидев на месте, похватала на дворе и в сараях то, чем побрезговали или до чего не добрались мужики, и ринулась в бой.

В ход пошли штуки полотна, которыми орудовали как палицами, моченые яблоки – ручные гранаты, лопаты – копья, поленья – мечи, прялки – бумеранги, веретена – дротики, подушки и перины – дымовые (перьевые) завесы, упряжь – лассо, помои – химическая атака…

Павших дружинников, не знавших слова «отступать», разошедшиеся женщины связывали ремнями или засовывали в бочки и катили в сарай. Черносотенцы, прикрывая лейтенанта, а может, просто толкая его, чтобы скорее проходил в ворота, чтобы и они успели ноги унести, прикрывая головы от картошки в мундире и банок с вареньем, нервно рвались на улицу.

– Черная Сотня!.. На помощь!.. Бунт в городе!!!.. – вопили они, захлопывая за собой ворота. – Все сюда!!!.. В городе восстание!!!..

И клич их был услышан.

– В городе восстание!..

– В городе бунт!..

– А мы тогда тут чего сидим?!..

– НАШИХ БЬЮТ!!!

И со всех концов стольного града Лукоморска, снося заметавшихся в панике угнетателей-оккупантов, как весенний паводок очищает от зимней грязи все на своем пути, к дворцу понеслась-потекла веселая и злая толпа. Все, что могло наносить колюще-режущие ранения или, на худой конец, послужить причиной смерти от удара тупым тяжелым предметом, как по волшебству находило свой путь в руки разошедшимся и не знающим больше удержу горожанам.

– Бей их!..

– Не жалей!..

– Как они нас не жалели!..

– Как бояр наших живьем в землю закопали ночью!..

– Думали, не узнаем!..

– Как царя-батюшку в темницу посадили!..

– Как мужиков наших в карьер угнали под плетками!..

– Да они ж алкаши безродные!.. Нормальные-то откупились у лекаря!

– А алкаш что – не человек?!..

– Человек алкаш!..

– За алкашей!..

– За человеков!..

– У-у, супостаты!..

– Врешь – не уйдешь!!!..

Против лома нет приема, только пока нет другого лома, неспроста гласит народная мудрость…

Заколдованных дружинников, двигавшихся без внятных команд отступающих оккупантов как механические солдатики, у которых кончается завод, старались просто валить на землю и связывать, зато Черная Сотня – пришлые захватчики и присоединившиеся к ним местные коллаборационисты – милости не знала и не ждала. Но что могли поделать несколько десятков вояк против половины города, решившей, что именно сегодня праздник, не отмеченный пока ни в одном календаре – последний день оккупации?

Тяжела и беспощадна дубина народной войны, как тонко подметил в другом времени и в другом пространстве классик. И злосчастные пришлецы, не сказав последнего «скоты!», теперь скоротечно убеждались в этом на собственном печальном, зато коротком опыте. На спинах беспорядочно отступающих, чтобы не сказать «панически бегущих», черносотенцев толпа ворвалась во дворец, смяв, даже толком не заметив, не успевшую сбежать охрану на воротах, и растеклась яростно бушующей рекой по двору, коридорам, подвалам и покоям, выискивая и творя долгожданное правосудие, такое, какое им виделось, над чужаками – пришлыми и добровольными.

Лейтенант Ништяк, сжимая в одной руке меч, а в другой – палицу, расталкивая и расшвыривая всё и всех на своем пути, очертя голову несся по малознакомым переходам и помещениям. Кухня, людская, дровяная, еще какие-то комнаты с равнодушными тупыми слугами – все мелькало и сливалось в одно враждебное, затаившееся окружение перед его глазами, пока он мчался, подгоняемый торжествующими воплями горожан и отчаянными – своих бывших подчиненных.

Долг перед пропавшим или попавшим в западню Чернословом, перед его величеством царем Костеем велел ему остановиться и драться. Инстинкт же гнал его вперед в поисках хода в дворцовые подземелья. Спрятаться, затаиться, отсидеться, а потом, когда побоище прекратится, может, через день или два, может, через неделю, тайком выбраться и бежать из этого сумасшедшего города, из этой чокнутой страны, и пропади они пропадом, все те, кто заставил его во главе сотни прийти сюда.

О чем они думали – сотня!.. Тысяча, десять тысяч, а лучше сто тысяч – вот какой должна быть армия, если они действительно хотят не только захватить, но и удержать этот дурдом! Сами виноваты. Заварили – расхлебывайте. А его здесь больше нет. Он не собирается расплачиваться за глупость своих повелителей. Бежать, бежать – но не к Костею – царь не прощает ТАКИХ провалов – а куда-нибудь подальше. Мир велик, и в нем существует немало государей, готовых нанять за хорошую плату такого бравого вояку, как он. Главное сейчас – найти убежище, пока его никто не видит – зачарованная прислуга не в счет – и переждать.

С каждым пролетом лесенок, ведущих вниз, крики и шум становились все глуше, и вот, наконец, коридор, в котором их не стало слышно вообще. Его след давно потерян. Его никто не видел. Славный тихий прохладный подвал, построенный каким-то добрым архитектором как раз для его целей, освещаемый единственным факелом у входа.

Он по-воровски огляделся, выхватил факел из его скобы, быстро откинул щеколду на одной из массивных дубовых дверей – той, что поближе, и посветил себе.

Ох, есть на свете счастье, вздохнул он и улыбнулся с облегчением и радостью, даже забыв на мгновенье свои утренние злоключения и все еще гудящую и плывущую от попадания таза голову – только испуганное загнанное сердце колотилось, как будто хотело вырваться из грудной клетки и мчаться дальше.

Но это ничего. Это пройдет.

Продуктовый склад предстал перед ним во всей своей гастрономической красе – огромный, как зал приемов, заставленный стеллажами, бочками и ларями с сырами, компотами, вареньями и соленьями. Потолок, казалось, прогибался от почти новогодних гирлянд из окороков, сосисок и колбас. В воздухе висел неповторимый аромат изобилия. Натюрморт, да и только… То, что надо бедному солдату, чтобы пережить смутное время, продлись оно хоть неделю, хоть месяц, хоть год.

Ништяк довольно крякнул, закрыл за собой дверь, воткнул факел в кольцо и довольно потер руки.

Кажется, пока они там бегали, настало время обеда.

* * *

Тоннель, промытый давно ушедшей с чувством выполненного долга подземной рекой, плавно пошел вверх. Маленькое пламя шахтерской масляной лампы, произведенной в нефтяные, поставившей, казалось, своей единственной целью выработку смрада и выдающей свет лишь как неизбежный побочный продукт, заколебалось на секунду, но тут же выровнялось под разочарованными, почти отчаянными взглядами бояр.

– А я уж думала, щель где-то дует, – нескладно, но верно выразила чаяния и отчаяние всего благородного собрания боярыня Маланья.

– Нет, Маланьюшка, – угрюмо отозвался мужской голос из темноты, тихий, но недостаточно, чтобы не быть услышанным лидером подземного отряда. – Мы тут, видно, помирать останемся. Сколько уж обошли – поди, весь Белый Свет за то время, что мы тут бродим, обойти можно было. Ан нет. Нету входа, нету выхода. Надо было там, где мы в первый раз в коридор прокопали, в другую сторону идти. Говорил же я, так ведь кто меня тогда слушал…

– Надо было, батюшка, надо, поди… – завздыхала боярыня Серапея. – А и щего теперь думать про это… Шмерть – так шмерть… Вще там будем, рано ли, пождно ли…

– Так ить, бабушка, лучше поздно, чем рано…

– Так ить, Ларишка, лучше лечь да помереть шпокойно, чем вот так как черви дождевые под жемлей вщю жижнь полжать…

– А и ляжем да помрем скоро, – пробурчал боярин Порфирий. – Еды у нас осталось на раз, если понемногу – на два…

– На какое два, боярин Порфирий, имей совесть! – взмолилась Конева-Тыгыдычная. – Котенок двухмесячный больше за один присест съедает!

– Эх, котенка бы сейчас сюда… – облизнулся невидимо во тьме боярин Демьян. – Или щенка…

– Зачем, дядя? – недопоняла Наташа.

– Кхм… – смутился тот. – Животных уж я больно люблю, племяшенька…

– Особенно с гарниром, – фыркнул за спиной молодой боярин Артамон. Но получилось у него почему-то не так насмешливо, как ему бы хотелось.