Текст книги "Первый подвиг Елены Прекрасной, или Библиотечный обком действует"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Боится, видать, окаянный, раз такие посты выставляет. Знает кошка, чье мясо съела…

Не столько поймав, сколько почувствовав на себе чужой заинтересованный взгляд, Граненыч, осторожно сделал еще несколько шагов, остановился, наклонился и медленно, как во сне, стал собирать с земли упавшие после вчерашнего ветра сухие ветки.

Все понятно… Все логично… Истопник собирает ветки на растопку… В этом нет ничего подозрительного… И интересного тоже… Ну и что, что нормальные люди это делают при помощи граблей и тачки… Где теперь тут взять нормальных людей… Посмотрит – и перестанет…

Вот только кто же это на него смотрит? И откуда?

Или это его паранойя проглядывает?…

А что это такое?

Перемещаясь по строго выверенной траектории с тщательно рассчитанным углом наклона тела и головы по отношению к окружающей действительности, Митроха украдкой, но бегло осмотрелся. Слева – недоступная свобода за трехметровой стеной. Справа – южная стена нового здания дворца с россыпью окон всех самых модных форм и размеров, но все занавешены плотными ночными портьерами. Скорее всего, еще три дня назад их задернули вечером от любопытных глаз, да так и оставили…

Колыхнулась сейчас одна из них или это его растревоженное воображение не находит себе места?… А с другой стороны, кому там сейчас на него из окон тайком подглядывать?

Ладно, продолжение осмотра…

Сзади у нас выложенная камнем неширокая дорожка, по краям – трава и деревья до самого поворота. Впереди…

– М-му-у? М-м-м-му-у-у-у!..

– Тьфу, зараза, напугал!..

Впереди находился зверинец царя Симеона – шесть просторных загонов с экзотическими животными – подарками послов из заморских стран.

Белый медведь Снежок, страдающий от хронического теплового удара и ностальгии, присланный одним из северных племен этим летом с обозом песцовых шкурок, резной рыбьей кости и вяленой рыбы. Полосатый, как шмель, толстый ленивый тигр Пуфик откуда-то из восточной тайги. Обманчиво флегматичный желтый одногорбый Огненный Ветер Пустыни – беговой снайпер-верблюд^[16] из Шатт-аль-Шейха – мимо не ходи. Вольера с крикливым, лохматым, плохо воспитанным безымянным обезьяним семейством из Вамаяси. Близорукий злой носорог Бамбук, похожий на маленькое стенобитное орудие. И – рядом с ним и почти напротив хозяйственных ворот, которыми он пользовался все время, пока работал во дворце, но сейчас недоступными, как Луна, как самые дальние созвездия – территория огромного иссиня-черного узамбарского буйвола Герасима с щегольски закрученными, как усы гвардейского офицера, рогами и жены его, нервной и раздражительной буйволицы Му-Му. Его любимцев, неизменных объектов кормления сладкими морковками и репками, почесывания за ушами и поглаживания больших теплых тяжелых морд. Вообще-то их имена были Самум и Саванна, но Граненыч их и сам не признал за имена, и буйволов отучил на них отзываться, с самого первого дня единолично переименовав их в честь героев давно прочитанной книжки.

Но сейчас было не до них, его узамбарских коровушек, как он ласково про себя иногда называл рогатую чету. Сейчас они помочь ему ничем не могли.

Вот если бы одно из посольств догадалось в свое время преподнести царю Симеону жирафенка маленького, да кабы тот вырос, да если бы он, Граненыч, его воспитал и приучил катать на себе, то теперь можно было бы попытаться вывести его из загона, подогнать к стене и подняться по евойной шее наверх…

Эх, бы, да кабы, да во рту росли грибы…

Нет. К этому вопросу с голыми руками не подойдешь. Тут нужно стратегическое мышление.

Как учил великий вамаяссьский контр-адмирал Янамори Утонути, определись с целью, а средства предложат себя сами.

Итак…

Цель – ворота. Они должны передо мной открыться. Препятствие – охрана. Черносотенец и два дружинника. Их надо обмануть, уговорить, подкупить, отвлечь, разогнать или… Короче, их не надо.

Средства…

Граненыч еще раз вздохнул, поскреб под шапкой в затылке и пришел к выводу, что если кого охрана и пропустит, так это телегу и работника, направляющегося в город… в город…

За чем? Что там говорилось в той, недочитанной им книжке про лазутчиков?

Ври не просто так, а чтобы тебе захотели поверить? Или как-то позамысловатее?

Ладно. Изящную словесность оставим хозяину библиотеки. А мне надо именно врать.

Так за чем таким может поехать возчик, что его обязательно нужно пропустить?

За дровами? За продуктами? За заказом в лавку?…

Стоп. Идея.

Направляющегося в город за водкой. Для армии Чернослова.

У кого рука поднимется, или, вернее, не поднимется не открыть ворота по такому случаю? И что с того, что этой водки в подвалах – пруд пруди? Откуда начальнику караула, этому городскому гамадрилу, это знать?

Или мадригалу?… Нет, не так, по-другому как-то…

Маргиналу?

Ладно, ну его, кто бы они ни был.

Будь он хоть маргинал, хоть мадригал… или все-таки гамадрил?… но уж на это-то он, если я хоть чуть-чуть разбираюсь в этой братии, купится – глазом не моргнет, стоит только пообещать ему, что он первым снимет пробу. Ну или, памятуя свое якобы бессловесное состояние, натолкнуть его каким-либо способом на эту мысль.

Немного воодушевленный таким планом – другого все равно не было – Граненыч осторожно выбрался из-за загона с буйволами, кивнув им ласково на прощанье, обошел его и, едва удерживаясь от всепоглощающего желания красться, стелясь по стенке, останавливаясь и оглядываясь каждые полминуты, снова тщательно свел глаза в кучу, вышел на середину дорожки и деревянной походкой заводного солдатика зашагал к конюшне.

– М-м-м-у-у-у-у-у… – печально проводил своего занятого друга Герасим.

Ворота конюшни были слегка приоткрыты. Оттуда веяло теплом, навозом и успокаивающе-знакомым конским духом. Поддавшись напоследок искушению оглянуться и не обнаружив ничего тревожного, Митроха боком просочился вовнутрь.

Просторные, уютные стойла царской конюшни длинными рядами уходили в сухой полумрак, туда, где в самом конце стояли и ждали своей доли работы ломовые, старые и просто беспородные неказистые кони – рабочий класс лошадиного племени. Граненыч уже знал, кого он возьмет – соловую Ёлку, одноухую покладистую кобылку, которую чаще всего посыльные из кухни и подсобного хозяйства брали для выездов в город. Хотя откуда этим басурманам и это знать?…

Митроха свернул к столбу посреди широкого прохода, потянулся, чтобы снять лампу и замер.

Сердце пропустило такт, решив сначала выскочить через горло, но, когда не удалось, ухнуло и пребольно ударило в левую пятку…

Граненыч нос к носу столкнулся с Букахой.

Бывший воевода тоже вздрогнул и отпрянул, едва не споткнувшись о полы своей длинной, крытой алой парчой, шубы.

Истопник мог поспорить на коня и телегу, что красная надменная физиономия того, и так гораздо менее красная и далеко не такая надменная в последние дни, стала такой же бледной, вытянутой и испуганной, как у него.

Граненыч пришел в себя и начал лихорадочно соображать первым.

Одно из двух.

Если он сейчас побежит, Букаха его догонит или – в том маловероятном случае, если боярские ноги окажутся не такими быстрыми, как у шестидесятипятилетнего старика – поднимет тревогу на весь дворец.

Если нет…

Усилием воли собрав разбежавшиеся было в панике черты лица в тупую равнодушную маску, хоть и несколько перекошенную, Митроха продолжил начатое движение и медленно снял лампу со столба. Не глядя на выпученные глаза и беззвучно шевелящиеся губы боярина, он так же медленно повернулся, опустил руку и механической походкой зашагал вдоль по коридору к своей цели.

Я слуга. Я под чарами. Мне приказали запрячь лошадь в телегу и съездить в город по делам. Я должен здесь находиться. Я имею на это полное право. У меня распоряжение. Я выполняю чужую волю. И мне вовсе не хочется развернуться, бросить лампу ему в морду и лететь отсюда со всех моих шестидесятипятилетних ног.

Когда Граненыч дошел до стойла Ёлки и получил возможность боковым зрением оглядеть проход, там уже никого не было.

Трясущимися от перепоя и перепуга руками он стал взнуздывать одноухую кобылку. Та дружелюбно фыркала и пыталась сжевать его волосы.

«И опять одно из двух», – с мрачной обреченностью рассуждал он, пока руки машинально худо-бедно выполняли знакомую до автоматизма процедуру. «Или он сейчас поднимет крик и тут будет вся колдунова рать… или его самого тут быть было не должно».

Напрашивающийся вывод рассмешил Граненыча и заставил на минуту забыть об отчаянности собственного положения.

«Он что, тоже удрать собирался?!..»

Через полчаса к хозяйственным воротам на малой скорости подъехала старая телега, запряженная гладкой соловой кобылкой. Правил ей тощий чумазый небритый мужичок неопределенного возраста в поношенном коричневом армяке. Дойдя до самых ворот, кобылка почти уперлась мордой в ворота и, не дождавшись команды, остановилась.

– Эй, ты, куды прешь, как по прошпекту? – начальственным голосом окликнул возчика черносотенец.

– В город, – кратко и бесстрастно доложил Митроха, твердо придерживаясь линии, что зачарованным не пристало быть чересчур болтливыми.

– Зачем?

– За водкой.

– За водкой? – оживился свежеиспеченный черносотенец, пропустил следующий вопрос «по чьему приказу» и сразу перешел к делу.

– А куда конкретно?

– Винокурня Жилина.

– Хм-м-м… Винокурня Жилина – это хорошо… Жилин – он градус держит… – задумчиво поскреб подбородок черносотенец, перебирая одну заманчивую возможность за другой и, наконец, остановившись на одном из вариантов, безусловно, приятном, судя по тому, как непроизвольно расплылась в блаженной улыбке его хитрая физиономия. – А когда возвращаться будешь?

– Груз заберу – и вернусь, – бесстрастно ответил Митроха, старательно не сводя неподвижного взгляда с засова за спиной черносотенца.

– За… три часа вернешься? – хищно прищурившись, выстрелил вопросом начальник караула, прикинув, когда его должны сменить.

– Вернусь, – не задумываясь, подтвердил Митроха. Сейчас он бы подтвердил, что вернется из винокурни Жилина, расположенной в двух часах езды от дворца, и за двадцать минут.

Только бы пропустили, только бы пропустили, только бы выпустили…

Облачко сомнения пробежало было по лицу караульного, но открывшиеся вдруг в такой нежаркий день солнечные перспективы рассеяли его без особого труда.

За полдня с лишком, что он стоит на часах на этих разнесчастных воротах, мимо него не прошел ни один солдат из отряда колдуна. Будто они все заняты своими делами и забыли, что он вообще существует на белом свете. Брезгуют они нашим братом, видите ли вы. Морды воротят. А на воротах этих дурацких стоять не ихнее, понимаете ли вы, дело. А торчать-то тут, между прочим, еще до вечера. А на улице не май месяц. И даже не сентябрь. И что такого страшного может случиться, если он, не спросясь пришлых, выпустит эту телегу, а потом абсолютно справедливо воспользуется плодами своей доброты? Подумаешь, приказ… Легко им, инородцам, раздавать приказы, сидя перед печкой в помещении, да за чаркой царской! Нам-то и пробки понюхать не досталось!.. Думают, пришли невесть откуда, сунули десять рублей жалованья в зубы и всё, господа? Можно над лукоморским человеком глумиться? И если здраво поразмыслить, зачем тогда человеку власть, если он не может ей воспользоваться в личных целях? А-а-а… провались земля и небо!..

– Открывайте, – повелевающе махнул начальник караула заколдованным дружинникам. – Да поживее шевелитесь, проклятые!

Такой же ломкой походкой, какую с разной степенью достоверности старался изображать до сих пор Митроха, оба дружинника без единого слова потащились из караульной будки снимать засов.

– Ну, слава тебе!.. – одними губами прошептал Граненыч и понял, что последнюю минуту он забыл дышать.

Укрывшись за неподвижной маской зачарованного, он тихохонько перевел дух и торжествующе улыбнулся – одними глазами.

Получилось. Прорвались.

– М-м-м-мум!.. М-мумум-м-м!.. М-м-му-ум-м-му-у-у-у!!!.. – донесся сзади знакомый звук.

«И тебе всего хорошего, Герасим», – подумал в ответ буйволу Митроха и украдкой оглянулся на прощанье.

По направлению к ним, откуда ни возьмись, полоща на бегу полами шубы, неуклюже бежал, размахивал руками, как ветряная мельница, и что-то отчаянно мычал Букаха.

Хотел ли он схватить беглеца или присоединиться к нему, Граненычу разбираться было недосуг. Сердце его отчаянно метнулось в грудной клетке, руки непроизвольно дернулись, и он хлестнул вожжами по спине Ёлку. Та, не ожидая от старого знакомого такого вероломного коварства, встала на дыбы, ударила перед собой копытами и угодила прямо в грудь одного из дружинников, поднимающих засов. Тот охнул,^[17] отлетая к воротам, и тяжелый брус, не чувствуя больше поддержки с одного конца, ухнулся обратно на место.

– Эй, ты чего, ты чего?… – отскочил начальник караула от взбунтовавшихся вдруг кобылы и мужика и выхватил меч. – А ну слезай!..

– М-мум-м!!! М-м-му-умуму!..

Страшно выпучив глаза и указывая пальцем одной руки на Митроху, другой рукой Букаха делал непонятные знаки черносотенцу.

– Слезай, кому говорят! – замахнулся тот на Граненыча и нервно дернул головой в направлении экс-воеводы: – А это еще кто?

– Царский шут. Юродивый. Немой и бесноватый. Может покусать, – мстительно сорвалось с языка Митрохи прежде, чем он успел подумать, что говорит. – Это заразно.

– Э-э-эй, стой! – черносотенец на секунду забыл о подозрительном вознице и выставил меч навстречу несущемуся галопом грузному боярину и его роскошной, покрытой алой шатт-аль-шейхской парчой шубе. – Стой, кому говорят!

– М-м-м-у-у-у-у-у?!.. – снова донеслось до ворот – это нахмурился в загоне чем-то недовольный буйвол, но теперь до него не было дела даже его покровителю Митрохе.

Букаха несся вперед, как будто до последнего не верил, что начальник караула и вправду пустит в ход меч. Но когда его острие уперлось в широкую грудь, затянутую малиновым бархатом, он остановился и, гневно мыча и размахивая кулаками, стал метаться вправо-влево, стараясь обойти караульного и самолично схватить утеклеца, чтоб потом предъявить его новому царю как доказательство своей верности, бдительности и наблюдательности.

Но куда бы ни кинулся толстый боярин, везде его встречал с мечом наголо испуганный черносотенец.

– Уйди!.. Уйди отсюда!.. Убью дурака!.. – тыкал он клинком перед собой, и Букаха едва успевал уворачиваться, не выпуская все же Митроху из виду. – Чего ты ко мне привязался, убогий?! Иди, лечись!..

– М-м-мумум?!..

– М-м-м-у-у-у-у-у?!.. – Герасим сквозь редкий забор прищурился на подпрыгивающую вместе с хозяином боярскую шубу и нехорошо склонил голову.

Но кого сейчас волновало мнение заморской коровы?…

От неожиданности и простоты пришедшей в боярскую голову идеи Букаха остановился, отступил на шаг для душевного спокойствия караульного и, старательно мыча, ткнул толстым пальцем сначала себе в грудь, потом в Граненыча, прижатого к воротам и напряженно замершего на своей телеге, потом полоснул себя ребром ладони по горлу.

– М-м-у-у-у-у!.. – хрипло выдохнул Герасим, почувствовав рядом с собой тепло и поддержку своей подруги, подошедшей выяснить, что там происходит. – М-м-м-у-у-у-у-у!..

– М-мумуммум!.. – ожесточенно проревел экс-воевода. – Муммумму!!!

– Его надо? – впервые перестал тыкать мечом и нахмурился черносотенец.

– М-муммум!!!.. – закивал обрадованный понятливостью того Букаха. – М-мум-му!

– Ну, хватай, – осторожно отступив в сторону, разрешил караульный. – Потом я его к капралу Шухеру отведу. А лучше вас обоих…

Не расслышав последней фразы, Букаха неприятно ухмыльнулся, растопырил руки и стал обходить телегу слева, так, чтобы караульный оказался у лже-возчика за спиной.

– Мм-мумуммум!.. – торжествующе проревел он.

– М-м-м-у-у-у-у-у!.. – с ненавистью склонил голову Герасим.

– М-м-у-у-у-у?… – недоверчиво переспросила Му-Му.

– М-м-м-у-у-у-у-у!!!..

– Солдат! Не дай им убежать в ту сторону! – приказал начальник караула и приготовился признать, что несение караула на хозяйственных воротах – не такая уж скучная обязанность, как ему показалось сначала.

Оставшийся на ногах дружинник двинулся на место новой дислокации, а Граненыч соскочил с телеги и нырнул под лошадь. Букаха за ним.

Митроха шарахнулся от черносотенца, занявшего стратегическую позицию в первых рядах неожиданного театра, и вскочил обратно на телегу.

Еще не похудевшее от бед и забот последних дней пузо боярина не дало ему согнуться как следует, чтобы проскочить под низкорослой лошадкой, и он с разбегу боднул ее головой в живот.

Не ожидавшая такого поворота событий Ёлка покачнулась, молниеносно обернулась и тяпнула длинными желтыми зубами экс-воеводу за плечо.

– Муммум-мму!!!.. – взревел тот и набросился с кулаками на бедную животину.

Истопнику, в первую же вылазку в тыл врага познавшему на своем опыте горечь провала, не надо было ничего подсказывать. Ловко, как кошка, спрыгнул он с другого края телеги, увернулся от только что прибывшего на указанное ему командиром место медлительного дружинника и кинулся бежать со всех ног очертя голову.

– Хватай его!!! – азартно, как будто не нарушителя ловил, а на стадионе болел, запрыгал на месте и закричал черносотенец, и Букаха послушно оставил в покое лошадь и кинулся вдогонку за своим пропуском в лучшую жизнь.

Конец этого эпизода был бы печален в своей предсказуемости, но в каждом «наверняка» всегда есть свое «если».

Если узамбарский буйвол недоволен, он постарается сделать всё, чтобы как можно большее число окружающих было своевременно проинформировано о его недовольстве.

Доведенный сначала до красного, а потом и до белого каления хаотично перемещающейся алой шубой, Герасим отступил на несколько буйволиных шагов, разбежался и с треском высадил мощными рогами калитку загона вместе с изрядным куском забора.

Половина которого отгораживала от остального мира носорога.

Пока живая осадная машина с миопией разглядывала образовавшуюся пробоину и соображала, что бы это могло значить, Герасим с благоверной времени зря не терял…

И какому идиоту вообще могло прийти в голову, что несение караульной службы на хозяйственных воротах – это скучно?

Когда до тощей спины в коричневом армяке оставалось не больше метра, Букаха протянул руку и изо всех сил толкнул убегающего мужичка. Тот повалился на сухую траву, перекатился несколько раз и замер.

Довольный Букаха остановился, пыхтя и отдуваясь, и вдруг услышал за своей толстой алой спиной звучное, полное радостного предвкушения: «М-м-м-у-у-у-у-у?…». Позабыв на мгновение про Граненыча, боярин резко остановился и злобно оглянулся, рассчитывая дать отповедь наглецу-черносотенцу, посмевшему его передразнивать… И оказался нос к носу с огромным иссиня-черным буйволом. В глазах его кровавым огнем горела боярская шуба.

– М-м-м-у-у-у-у-у?!.. – из-за широкого плеча узамбарского быка выступила его рогатая супружница, и на черной капризной морде ее было написано «хлеба или зрелищ».

Хлеба у экс-воеводы не было. И злонравная скотина об этом знала.

– М-ммумум!!!.. – выкрикнул боярин, что должно было означать «Стража!!!», но у стражи в это время уже нашлось свое занятие…

* * *

Елена Прекрасная открыла и закрыла роман, лежавший у нее на коленях, нервно сжала кулаки и, не выдержав, снова поднялась и сделала шаг по направлению к кабинету Дионисия. Тяжелая книга с глухим стуком упала на ковер в виде плаката с надписью: «Книга – лучший подарок».

– Ой, извините… – рассеянно проговорила она, подняла фолиант и положила на прикроватную тумбочку, смахнув при этом на пол зеркальце в серебряной оправе.

– Да что ж это такое-то, а?… – Елена нетерпеливо вернула вещицу на место и, не заметив повторившего путь зеркальца гребня, мягко ступая по теплому ворсу, продолжила путь к своей цели.

– Д-дионисий?… – мягким полушепотом спросила она, нерешительно остановившись рядом со столом, усеянным старинными пергаментами, более современной бумагой и затупившимися и свежезаточенными перьями всех размеров и мастей.

– Да, царица? – отложив заметки, он поднял на нее слегка покрасневшие после бессонной ночи глаза, огромные за толстыми стеклами очков в роговой оправе. – Тебе беспокойно? Ты не находишь себе места? Тебе здесь душно и тесно? Душа твоя болит и плачет, раненой птицей стремясь кинуться вслед за доблестным Граненычем или на поиски родителей Василия?

– Ты все сказал лучше меня, Дионисий… – устало опустилась на стул рядом со столом Елена. – Я так переживаю за Митроху… А еще больше я боюсь за Симеона и Ефросинью. Почему о них ничего не известно? Где они? Что с ними? И что будет, если Граненыч не сумеет выбраться из дворца? Если с ним что-нибудь случится по дороге? Ведь тогда Васенька не узнает… и когда он вернется… ничто не поможет…

– Успокойся и отодвинь свои заботы в дальний угол самого дальнего чулана, царица, – маленькая морщинистая ручка библиотечного легла на смуглую, нервно подрагивающую руку Елены. – Своим беспокойством ты не поможешь никому, а себе и малышу можешь повредить. Все кончится хорошо, вот увидишь. На своем веку я перевидал… то есть, перечитал… немало историй, похожих на эту. Добро всегда торжествует. Это закон Вселенной. А законы Вселенной, в отличие от законов людей, выполняются безукоснительно.

– Но Вселенная такая огромная… и медлительная… А нам некогда ждать, пока добро восторжествует само по себе, ведь промедление смерти подобно! Ему надо помочь, а мы не в силах!..

– Ну-ну… Успокойся, царица… Хочешь чаю? С мятой, смородиновым листом, лимоном, молоком…

– Нет, спасибо, Дионисий… – рассеянно покачала она головой. – Мне ничего не хочется, правда. Ты такой добрый… Внимательный… Заботливый… Что бы я делала без тебя? Страшно подумать… Если бы я не ушла в тот вечер из зала пиров, если бы не упала и не потеряла сознание, пока Чернослов накладывал свои порабощающие чары на всех, на кого еще не наложил свою грязную лапу… Как хорошо, что на свете бывают библиотечные! Хотя, может, они существуют только в Лукоморье? Про домовых, дворовых, и даже банных я слышала и в Стелле, только там они называются «термальные», но про твоих сородичей – никогда и нигде… Наверное, это потому, что вы так хорошо прячетесь от людей? Но зачем? Люди вас чем-то обидели?

Хозяин библиотеки отчего-то смутился, опустил глаза – теперь огромные линзы увеличивали его пушистые ресницы – и стало накручивать на палец напомаженный ус.

– Видишь ли, царица… – наконец заговорил он, и стекла очков снова наполнились голубым. – Люди в Лукоморье, Стелле, да и в других странах Белого Света ничего не слышали о библиотечных потому, что их нет.

– Нет? – не поняла Елена. – Как – нет? А как же ты?…

– Я – исключение. Я – единственный, – скромно объяснил он. – Ты, конечно, не знаешь этого… Но я ведь тоже не всегда был библиотечным.

– А… кем же ты тогда был? – удивленно вскинула брови царица, и тут же поспешно добавила: – Ну, если это не твоя тайна, которую ты не хочешь никому рассказывать…

Дионисий задумался, но потом качнул головой и поправил сползшие на лицо длинные волосы.

– Нет. Теперь, когда ты знаешь о моем существовании, делать тайну из моего происхождения – нелепо. И если тебе интересна ностальгическая болтовня старого любителя фолиантов и книжной пыли…

– Естественно, интересна! – горячо воскликнула Елена. – И, если интересно тебе, ты совсем не старый!

Дионисий рассмеялся мелким смешком.

– Как ты думаешь, сколько мне лет?

– Пятьдесят… Пятьдесят пять… – предположила царица.

– Если ты умножишь последнюю названную тобой цифру на десять, ты будешь довольно близка к истине, – улыбнулся он, наблюдая за тем, как удивление и недоверие сошлись в нешуточной схватке за господство на ее лице.

– Ты не выглядишь на полтысячелетия, – наконец проговорила она.

Дионисий усмехнулся и повторил за ней:

– Полтысячелетия… Это звучит как цитата из подписи под экспонатом археологического музея…

Елена смутилась.

– Извини, но ты же сам сказал…

– Сказал, сказал, – шутливо проворчал в ответ библиотечный. – Но когда я это говорил, я не думал, что это действительно так много.

– Так откуда же берутся библиотечные? – царица дипломатично перевела разговор со скользкой темы возраста на старые рельсы.

– А, ты об этом… Это древняя… как ты можешь догадываться… и неинтересная, в общем-то, история. Давным-давно я родился в семье дворового и овинницы и по рождению был обречен жить во дворе, прятать человеческие вещи, оставленные на улице на ночь без присмотра, и склочничать с домовыми. Но я чувствовал, что это не мое, душа не лежала, как сказали бы вы, люди, а чего мне было действительно нужно – я тогда понять не мог. Но однажды летом учитель маленькой царевны – пра-пра-пра-бабушки пра-пра-пра-бабушки нашего Симеона – стал проводить уроки грамоты в беседке в саду, где я любил полёживать в тени яблонь и ловить кузнечиков. После занятий сей старательный педагог читал ей книги вслух. Про приключения, про любовь, про дальние страны – любопытная Агафьюшка слушала, раскрыв рот, всё подряд… И она была не одинока. Я тоже в такие минуты забывал обо всем на свете. Я был всецело захвачен, увлечен, поражен, потрясен, потерял голову, покой и сон… И когда я узнал, что есть во дворце такое невероятное сказочное место – библиотека, рай на Земле – то сразу понял, где буду жить и окончу свои дни. Долго рассказывать, как я пробивался сюда, в одно из самых древних крыльев дворца, ставшее моим домом. Скажу только, что это было не так легко, как казалось мне поначалу… Но приобретя вожделенное прибежище – мою дорогую библиотеку – я потерял всё остальное. Друзей, приятелей, родню… Они не поняли меня. Стали презирать, осуждать, насмехаться… Я стал позором своего рода, изгоем, страшной сказкой для маленьких. Не могу сказать, что это меня не трогало… Что я не хотел бросить все и вернуться… Снова стать, как все…

Пока неторопливо и печально тек рассказ старого хозяина библиотеки, Елена, позабыв переживать за Граненыча, царя, царицу, мужа и все остальное Лукоморье, не раз замирала, охала и смахивала нежданную слезу, как будто слушала новый, самый потрясающий и трогательный роман пера благородной синьоры.

Чужие беды часто окружены ореолом романтики и заставляют позабыть о своих…

– …Но вовремя понял, что дважды в одну воду войти нельзя, а то, что когда-то было, никогда не вернется на круги своя. Я стал другим, и те, с кем я был знаком, знают это и будут помнить всегда. И я смирился. Научился не замечать их. Не вспоминать. И со временем они отстали, но не забыли. Вот поэтому единственное место во всем дворце, где я могу чувствовать себя свободно – моя библиотека. Моя жизнь. И мои единственные друзья и собеседники с тех пор – книги, – через два часа закончил свое повествование Дионисий и прихлебнул из чашки свой давно остывший травяной чай.

– Ох, расстроил я, гляжу, тебя, старый дурень, – смущенно поднял он глаза на царицу, уже жалея о своей внезапной откровенности. – Ты и без того в последнее время аппетитом не страдаешь, а так и вовсе перестанешь кушать… Может, тебе моя стряпня не нравится? Может, тебе чего-нибудь особенного хочется? Я читал, в твоем состоянии это часто случается…

Елена, которой и впрямь приходилось последние несколько дне питаться только тем, что Дионисий приносил для нее из своих походов по оккупированному дворцу – самому-то ему требовался только чай, и то, скорее, в качестве ритуала, нежели продукта – затрясла головой:

– Нет, что ты, что ты, все просто замечательно!

– Ну, чего бы тебе хотелось, царица? Не скрывай, пожалуйста. Чем могу – помогу.

Она пожала плечами.

– Ну… Этим летом, когда мы с Ионом гостили в Мюхенвальде, нам однажды подавали вамаяссьскую кухню… Там были какие-то то ли суси, то ли суши… Тогда я это разок откусила и больше не смогла. А теперь у меня такое странное желание… Как будто я эти суси целый день все ела бы и ела.

– Я сделаю все от меня зависящее, – деловито кивнул Дионисий. – Сейчас я пойду, возьму кулинарную книгу и посмотрю, как их готовят.

Он встал и сделал шаг по направлению к залу библиотеки, с облегчением приветствовав завершение разговора о прошлом. Это ощутила и Елена. Также она почувствовала то, что если не задаст свой давно жегший ей язык вопрос сейчас, то уже не задаст его никогда.

– Тебе было очень одиноко, и потому ты стал писателем? – зажмурив глаза, что как будто придало ей решимости, выпалила она.

– Ты… знаешь?… – Дионисий испуганно обернулся и вскинул на нее свои неправдоподобно голубые глаза.

– Ой… Извини… Прости меня… Пожалуйста… Я не хотела подглядывать… Но я нечаянно увидела на столе рукопись… Невзначай прочитала несколько строк… и поняла, что она – это ты… – Елена неуклюже оправдывалась, и щеки ее горели от смущения и стыда. – Извини меня… Но если ты не хочешь – я никому не скажу… Клянусь…

Маленький библиотечный покраснел и поник не меньше ее.

– Теперь и ты будешь смеяться и презирать меня… – едва слышно проговорил он одними губами.

Слова оправданий и извинений застряли у царицы в горле.

– П-почему? – она потрясенно уставилась на него. – П-почему я должна смеяться? И презирать?

– Потому что я посмел захотеть стать высшим существом на свете – писателем… – не поднимая глаз, произнес безжизненно хозяин библиотеки. – Потому что она – это на самом деле я… Я читал, что была одна дама, писавшая романы под мужским псевдонимом, чтоб никто не догадался наверняка, и я подумал… Чтоб никто не догадался, что я – это я… Я решил… Но сейчас, когда ты затронула эту тему… Кто я такой, чтобы… Зачем только я стал писать свои истории? Надо было послушаться голоса разума и выбросить их или сжечь! Я столько мучался, столько думал и передумывал перед тем, как отправить свою первую рукопись в издательство – едва ли не дольше, чем создавал ее!.. Ах, отчего, почему я не смог передумать еще один – последний! – раз…

– Дионисий, – осторожно прикоснулась к ручке библиотечного Елена.

Она дрогнула, но не отдернулась.

– Дионисий, – повторила она. – Ты не понял. Если ты мне не запретишь, то при первой же встрече с моими боярынями я расскажу им всем, что познакомилась с самòй благородной синьорой Лючиндой Карамелли! И они позеленеют и умрут от зависти! В страшных муках! Все до единой! А я при этом буду горда так, как будто это не ты, а я лично написала все эти головокружительные романы, которыми зачитывается весь… всё… вся…

Дверь библиотеки тихонько заскрипела и стала медленно отворяться.

* * *

Свет свечи князя Рассобачинского дрожал и колебался на невидимых сквозняках, и огромные, вертлявые тени метались по стенам подземного хода, доводя слабонервных до тихой истерики.

– Я так больше не могу, Арина, – трагическим шепотом жаловалась младшая Конева-Тыгыдычная сестре. – Мне все время кажется, что из темноты на нас кто-то готовится выпрыгнуть. У меня сердце замирает…