Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10

Несколько дней прошли относительно спокойно, если слово «спокойно» вообще можно было применить к жизни в суровом поселении клана Снежного Медведя. Страх перед магом постепенно отступил на задний план, вытесненный привычной рутиной: работой на кухне, заучиванием новых слов, украдкой брошенными взглядами на Торвина, который, казалось, намеренно игнорировал мое существование после случая с южанином. Он был всегда занят, всегда в движении – проверял дозоры, уходил на охоту, решал споры.

В тот день они вернулись с охоты раньше обычного. И не с громкими криками и добычей на плечах, а тихо, понуро. И сразу стало ясно, что что-то не так. Торвин шел впереди, но его походка была не той уверенной, твердой поступью вождя, а неровной, чуть шатающейся. Лицо его, обычно загорелое и живое, было землисто-бледным, а на лбу блестел нездоровый, липкий пот. В глазах, обычно таких ясных и холодных, горел лихорадочный, нехороший блеск. Он пытался держаться прямо, отдавать приказы, но его голос звучал глухо, прерывисто.

Все видели это, но никто не смел подойти. Таков был закон его мира – вождь должен быть сильным, всегда. Слабость не прощалась даже ему. Он дошел до своего места у очага и тяжело опустился на скамью, сделав вид, что углубляется в изучение резьбы на своем кубке. Но его пальцы едва держали тяжелую деревянную чашу.

Наступил вечер, и длинный дом начал наполняться людьми, запахом еды и дымом. Торвин оставался на своем месте, отказываясь от пищи. Когда он попытался подняться, чтобы пройти к своей перегородке, ноги подкосились. Он качнулся, огромное тело на мгновение потеряло равновесие, и он едва не рухнул наземь, успев схватиться за край стола. По залу пронесся сдавленный вздох. Притворяться больше было нельзя.

Аса, сидевшая рядом со мной, встрепенулась первой. Ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Она кивнула мне, и мы вместе подошли к нему. Он попытался отмахнуться, что-то пробурчать, но силы уже оставляли его. Мы взяли его под руки, и я почувствовала, как он горит сквозь ткань рубахи. Он оперся на нас, практически не скрывая этого теперь, и мы, две женщины, почти поволокли его мощное, непослушное тело к его постели за перегородкой.

Он рухнул на шкуры с глухим стоном, закрыв глаза. Дышал тяжело и хрипло. Аса, ее руки были удивительно сильными и ловкими для ее возраста, принялась расстегивать его потную, пропахшую дымом и потом рубаху. Он не сопротивлялся.

И тогда мы увидели это. На его боку, чуть ниже ребер, зияла старая, никогда до конца не заживавшая рана. Но теперь она была не просто шрамом. Она была кошмаром. Кожа вокруг нее была воспаленной, багрово-синей, а края самой раны почернели, как обугленное мясо. Из нее сочился густой, зеленовато-желтый гной, и от нее исходил сладковатый, тошнотворно-приторный запах гниющей плоти, который невозможно было ни с чем спутать. Это был запах смерти.

Я подавила рвотный позыв, отшатнувшись. Аса же замерла, ее лицо побелело, как снег за частоколом. Она перевела на меня взгляд, полный не ужаса, а какого-то древнего, первобытного страха, куда более глубокого, чем просто перед болезнью.

– Это не простая рана, – прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова, и в ее голосе звучала леденящая душу уверенность. – Его поразил коготь вурдалака. Яд медленно убивает его.

***

Торвин проваливался в горячий, липкий бред, где тени прошлого смешивались со жгучей болью в боку. Он чувствовал сквозь пелену жара их руки, поддерживающие его, и это причиняло почти физическую боль его гордости. Он – ярл, опора клана – и вот, его волокут к постели, как немощного старика.

А потом он почувствовал, как Аса снимает с него рубаху, и холодный воздух коснулся раны. И вместе с воздухом пришел запах. Тот самый сладковатый, гнилостный запах, который преследовал его неделями, который он тщательно скрывал под повязками и одеждой, заглушая дымом и потом. Запах, который он узнал бы из тысячи. Запах когтей того самого существа из старой легенды, что едва не забрало его жизнь несколько лун назад. Вурдалака.

Он пытался бороться с ядом силой воли, отварами местной знахарки, но тщетно. Яд был сильнее. Он подтачивал его изнутри, медленно, неумолимо. И теперь, когда все раскрылось, им овладело не столько отчаяние, сколько яростное, горькое бессилие. Он не боялся смерти. Он боялся оставить свой клан без защиты, на растерзание Волкам и прочим хищникам. Боялся, что все, что он строил, рухнет в одночасье.

Сквозь мутную пелену он услышал испуганный шепот Асы и почувствовал, как рядом замерла чужеземка. И в самый темный миг его жизни в голове мелькнула абсурдная, безумная мысль. Она видела скрытое. Она говорила с духами. Может... просто может... она сможет увидеть выход и из этой беды? Последняя надежда, тонкая, как паутинка, зацепилась за его угасающее сознание. Он не мог доверить свою жизнь старейшинам и знахаркам. Он мог доверить ее только ей.

***

Ледяная волна ужаса накатила снова, но на этот раз она была другой – острой, четкой, профессиональной. Этот сладковатый запах гниющей плоти, лихорадочный блеск в глазах, почерневшие края раны... Сепсис. Заражение крови. В моем мире это была прямая дорога в реанимацию, капельницы с антибиотиками, борьба за жизнь часами. Здесь не было ничего. Ничего, кроме меня.

Мысли метались, пытаясь найти опору. Нужно было очистить рану. Вырезать пораженную ткань. Промыть. Остановить распространение яда. Но как объяснить это им? Как заставить их понять, что никакие заговоры и жертвоприношения не остановят бактерии, пожирающие его изнутри?

Аса все смотрела на меня, и в ее глазах читалась не просто надежда, а мольба. Она ждала от меня чуда. Настоящего, действенного чуда. И я должна была его предоставить. Сейчас.

– *Vatn!* – выдохнула я, делая жест, будто кипячу воду над огнем. – *Hreinn dúkar!* Чистые тряпки! – Показала на кувшин с крепким напитком, который пили воины. – *Áfengi!* Алкоголь! – И самый страшный жест – провела ребром ладони по ране, а потом указала на нож на поясе Асы. – *Hnífur!* Нож!

Аса, не задавая вопросов, кивнула и бросилась исполнять, ее лицо было сосредоточено и серьезно.

Но едва она скрылась за перегородкой, как в личные покои Торвина ворвалась другая группа людей. Старейшины. Весть о ранении ярла облетела поселение быстрее лесного пожара. Их лица были мрачными, глаза горели не беспокойством, а фанатичной решимостью. Самый древний из них, тот самый, что требовал моей казни, воздевал руки к небу, что-то выкрикивая о гневе духов, о необходимости немедленных жертвоприношений и очистительных обрядов.

Они двинулись к постели Торвина, неся с собой священные атрибуты – чаши с темной жидкостью, засушенные травы, ритуальные ножи. Их обряд означал верную смерть. Они убьют его своим невежеством.

Сердце заколотилось где-то в горле. Не думая, отчаянным движением я шагнула вперед и встала между ними и Торвином, раскинув руки, как живой щит. Все взгляды, полные ярости и нетерпения, устремились на меня.

– *Hætta!* Стойте! – мой голос дрожал, но я вложила в него всю силу, на какую была способна.

Они замерли, ошеломленные наглостью. Я указала на рану, потом на небо, пытаясь изобразить озарение.

– *Öndurnar...* Духи... – выдохнула я, – *sýndu mér annan veg!* показали мне иной путь!

Потом резко указала на их ритуальные ножи и чаши и с отчаянием замотала головой, скрестив руки на груди в запрещающем жесте.

– *Yðar siðir drepa hann!* Ваши обряды убьют его! – Я прижала руку к своей груди, глядя им прямо в глаза, умоляя, требуя. – *Treystu mér!* Доверьтесь мне!

Наступила гробовая тишина. Старейшины переглянулись. Их вера в древние пути столкнулась с их же страхом перед моим «даром». Самый старый из них, Эйрик, сделал шаг вперед. Его глаза были не просто злыми. Они были полны холодной, безжалостной ненависти. Он ненавидел меня за то, что я бросила вызов его авторитету, его миропорядку.

Он подошел так близко, что я почувствовала запах старого тела и сушеных трав. Его голос просипел, тихий и ядовитый, и каждое слово падало, как камень:

– Ef hann deyr... Если он умрет... – он ткнул костлявым пальцем мне в грудь, – þá munum við blóta... тогда мы принесем в жертву... blóð þitt til að milda öndurnar! твою кровь, чтобы умалить духов!

Его слова повисли в воздухе ледяным приговором. Не было места сомнению. Не было пути к отступлению. На кон была поставлена не только жизнь Торвина. Теперь на кону была и моя собственная.

***

Старший старейшина, Эйрик, смотрел на эту южанку, эту выскочку, которая снова встала у него на пути, и чувствовал, как старая, ядовитая злоба отравляет его изнутри. Она уже забрала у него часть его власти, исцелив его боль, заставив народ смотреть на нее с благоговением. А теперь она смела оспаривать волю богов и древние традиции!

Ее заявления о «другом пути» были не просто ересью. Они были пощечиной всему, во что он верил, всему, что делало его старейшиной. Только правильные обряды, только кровь жертвы могли умилостивить разгневанных духов, наславших эту болезнь на ярла. Любое иное вмешательство лишь усугубит гнев небес.

Угроза принести ее в жертву была не пустой. Это была холодная, твёрдая валюта в их мире. Либо она совершит невозможное и докажет, что ее путь – истинный, либо ее смерть послужит хоть какой-то цели, умилостивив тех, кого она осмелилась прогневать. В его сознании не было места сомнению. Была только железная логика традиции и жгучая ревность к тому, кто посмел в ней усомниться. Он дал ей выбор, которого у нее не было: чудо или смерть. И он был уверен, что станет свидетелем второго.

Глава 11

Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая нас от выкриков и суеверного шепота старейшин. Засов, тяжелый и неровный, с скрипом задвинулся, запирая нас в этом душном пространстве. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, крови и страха.

Аса, ее лицо было маской сосредоточенного ужаса, уже действовала. Она принесла все, что я просила: миску с водой, которую я жестами заставила ее прокипятить на очаге, грубые, но относительно чистые полосы ткани, кувшин с отвратительно пахнущим крепким алкоголем и отточенный до бритвенной остроты охотничий нож.

Руки дрожали так, что я едва могла удержать кувшин. Плеснула алкоголь на лезвие ножа, стараясь смыть с него все, что можно. Потом поднесла его к пламени единственной свечи, дрожаще горевшей в углу. Металл начал раскаляться, сначала покраснев, а затем покрываясь сизым налетом. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках оглушительной дробью. Это был кошмар наяву. Я, человек, который падал в обморок при виде крови из пальца, сейчас готовилась резать и жечь живую плоть. Без анестезии. Без антибиотиков. Без всего.

Перевела взгляд на Торвина. Он бредил, его могучие тело металось на шкурах, а из горла вырывались хриплые, бессвязные звуки. Я встретилась взглядом с Асой и жестом показала на него, потом скрестила руки на его груди, изображая удержание. Потом кивнула на дверь, где остались воины. Она поняла. Выглянула наружу и что-то тихо, но властно сказала. Через мгновение в комнату вошли двое самых крупных дружинников Торвина. Их лица были мрачными, но решительными. Они без слов взяли его за плечи и за ноги, прижимая к постели с силой, которую его горячечное состояние не могло преодолеть.

И в этот момент, в промежутке между хрипами и бредом, Торвин внезапно на мгновение прояснившимся, мутным от боли взглядом уставился прямо на меня. Его губы шевельнулись, и он просипел слова, от которых у меня кровь застыла в жилах:

– *Ekki láta... suðræna manninn... taka hana...* Не дайте... южанину... забрать ее...

Он говорил обо мне. В своем предсмертном бреду он думал не о своей жизни, а о том, чтобы защитить меня от мага. Эта мысль пронзила меня острее любого ножа.

Времени на раздумья не было. Сжала рукоять ножа так, что узоры на ней впились в ладонь. Лезвие раскалилось докрасна. Аса поднесла к его ране свечу, освещая кошмарную картину во всех подробностях. Дружинники напряглись, готовые держать его, когда боль достигнет пика.

Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза на долю секунды, чтобы собраться с духом, – это его взгляд. Мутный, наполненный нечеловеческой агонией, но устремленный на меня. В нем не было страха. Было какое-то странное, безоговорочное доверие.

И я приложила раскаленный докрасна металл к его плоти.

***

Аса сжимала зубы до боли, наблюдая, как чужеземка совершает немыслимое. Вид раскаленного железа, приближающегося к плоти ее брата, заставлял сжиматься все внутри от ужаса и протеста. Это было против всех законов, всех традиций! Но она видела решимость в глазах этой девушки. Видела тот же огонь, что горел в глазах Торвина в бою. Огонь действия, а не молитвы.

Когда нож коснулся раны, раздалось шипение, от которого мурашки побежали по коже. Пахло паленым мясом. Торвин, даже в полубессознательном состоянии, издал сдавленный, животный стон и рванулся с такой силой, что двое крепких воинов едва удержали его. Его тело изогнулось, мышцы напряглись, как канаты.

Алиса не отшатнулась. Ее лицо было бледным, как снег, губы плотно сжаты, но рука, держащая нож, не дрогнула. Она водила раскаленным лезвием по почерневшим краям раны, выжигая мертвую плоть, и Аса с ужасом и восхищением видела, как та чернота исчезает, оставляя после себя хоть и страшный, но чистый, кровоточащий разрез.

И сквозь шипение мяса и хрипы Торвина Аса уловила его бормотание. Слова о южанине. Ее собственное сердце сжалось от нового страха. Он был прав. Даже если они спасут его сейчас, угроза никуда не делась. Маг где-то там, во тьме, ждал. И он обязательно вернется.

Она посмотрела на Алису, на ее сосредоточенное лицо, и впервые не увидела в ней ни колдунью, ни провидицу. Она увидела просто человека. Очень молодую, очень испуганную девушку, которая делала все, что могла, чтобы спасти того, кто стал ей... кем? Защитником? Тюремщиком? Единственной ниточкой в этом жестоком мире?

И в этот момент Аса поняла, что ее долг – защищать не только брата. Теперь ей предстояло защищать и ее. Хрупкую, странную надежду, что пришла к ним из-за тумана и уже успела перевернуть все их жизни с ног на голову. Война была не только за жизнь Торвина. Она только начиналась.

***

Шипение было оглушительным и отвратительным. Резкий, сладковато-горький запах паленого мяса ударил в нос, заставляя сжаться желудок. Торвин, даже в беспамятстве, издал сдавленный, хриплый стон, его тело напряглось в дуге нечеловеческой боли, а затем обмякло, окончательно погрузившись в спасительную бездну бессознания. Тишина, наступившая после, была страшнее любых криков.

Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, кровавый момент. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, движимые чистейшим адреналином и остатками профессиональной памяти, выхваченной из медицинских сериалов. Обугленные, почерневшие края раны нужно было убрать. Взяла нож уже холодной стороной лезвия и начала соскабливать их, стараясь не смотреть на то, что делает, а только чувствовать. Потом – самый ужасный момент – надавила на воспаленную плоть вокруг раны, выдавливая густой, зеленоватый гной, который сочился отовсюду. Его было так много, что казалось, он не закончится никогда.

Плеснула на рану крепкого алкоголя, зная, что это дикая боль, но иного выбора не было. Он должен был выжечь всю заразу. Торвин даже не шевельнулся. Потом – чистые тряпки, тугая, давящая повязка, чтобы остановить кровь и защитить от грязи. Все действия заняли не больше десяти минут, но когда она закончила, руки дрожали так, что она едва могла разжать пальцы, чтобы отпустить нож. Она отшатнулась и прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, перед глазами плясали черные точки. Она не просто устала – она была опустошена до самого дна, будто кто-то вычерпал из нее всю жизнь, всю волю, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку.

Но дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. И молиться.

***

Аса молча наблюдала за всем происходящим, ее лицо было каменным, но глаза выдавали смесь ужаса и зарождающейся надежды. Когда все было кончено, она молча подала Алисе чашу с водой и влажную тряпку, чтобы та могла смыть с рук кровь и сажу. Потом указала на низкую скамью у постели Торвина.

И началась ночь. Самая длинная ночь в ее жизни. Она сидела на той скамье, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию, к каждому хрипу. Каждый час она проверяла повязку – не просочилась ли кровь, не слишком ли туго? Меняла компрессы, смоченные в прохладной воде, на его пылающий лоб. Его тело то леденело от озноба, то пылало в огне лихорадки. Она сидела и держала его руку в своих, не зная, помогает ли это ему, но чувствуя, что должна делать хоть что-то.

Постепенно, под утро, самое страшное начало отступать. Его дыхание, до этого хриплое и прерывистое, стало глубже, ровнее. Страшный, лихорадочный румянец на щеках стал спадать, уступая место обычной, хоть и мертвенной бледности. Жар отступал, капитулируя перед ее отчаянным вмешательством.

И тогда он зашевелился. Не резко, а медленно, с тихим стоном. Его веки дрогнули и медленно приподнялись. Глаза были мутными от недавнего бреда, но в них уже не было того дикого, неосознанного ужаса. Они были ясными. Уставшими до глубины души, но ясными.

Его взгляд медленно скользнул по темному помещению, пока не нашел ее. Она сидела рядом, вся перемазанная сажей и запекшейся кровью, с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Она была похожа на призрак, на выходца с того света.

Он смотрел на нее долго, молча, и в его взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Было лишь тихое, бездонное понимание. Потом он медленно, с видимым трудом, словно его рука весила центнер, поднял ее. Пальцы были холодными и слабыми. Он дотянулся до ее щеки и коснулся ее легким, почти невесомым движением, стирая пятно сажи.

Его губы шевельнулись, пытаясь издать звук. Получился лишь хриплый, сдавленный шепот, но она расслышала каждое слово, каждую букву.

– Алиса... – прохрипел он, и ее имя на его устах прозвучало как самое невероятное заклинание. Он замолчал, собирая силы, а потом добавил, глядя прямо в ее глаза: – Ты...

Он не договорил. Слишком слаб был. Но в этом одном слове, в его взгляде, было все. Благодарность. Признание. И что-то еще, огромное и невысказанное, что повисло в воздухе между ними, согревая лучше любого очага.

Слово замерло в воздухе, недоговоренное, но от этого ставшее еще весомее. Его рука, холодная и тяжелая, соскользнула с ее щеки и бессильно упала на шкуры. Веки сомкнулись, дыхание выровнялось, глубокое и ровное, унося его обратно в целительный сон, на этот раз – без кошмаров и лихорадки. Но слово осталось. *Алиса.* Оно звучало в тишине комнаты громче, чем любой крик или гром. Он запомнил. Не «южанка», не «ведьма», не «провидица». Он запомнил ее имя, услышанное, должно быть, лишь однажды, в самом начале, когда она от отчаяния назвала себя. И теперь произнес его своим, низким, хриплым от слабости голосом. Это было признанием. Принятием. Это было важнее любой благодарности.

Она сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щеке, только что тронутой его пальцами, катится предательская слеза, смывая полосу сажи. И в этот момент встретилась взглядом с Асой. Та стояла у очага, держа в руках свежие тряпки для компрессов, и смотрела на них. Не на него, не на нее, а на них обоих. И в ее обычно строгих, пронзительных глазах не было ни удивления, ни неодобрения. Лишь тихое, глубокое понимание и какая-то странная, почти печальная нежность. Она молча кивнула Алисе, словно говоря: «Я вижу. Я понимаю». И в этом молчаливом согласии была целая вселенная.

***

Утро пришло мягкое, серое, наполненное запахом влажной земли и дыма. Торвин все еще спал, и его сон был мирным. Дверь в его покои скрипнула, и в проеме показалась фигура старейшины-целителя. Того самого, что настаивал на жертвоприношениях. Его лицо было настроено скептически и готово к обвинениям. Он приблизился к ложу, его глаза, выцветшие от возраста, прищурились, изучая повязку, потом прикоснулся ко лбу Торвина, ища жар.

И тут его надменная маска затрещала. Он отдернул руку, будто обжегшись, а потом снова, с недоверием, прикоснулся к коже. Жара не было. Только нормальное тепло живого, спящего человека. Он наклонился, опасливо понюхал воздух – сладковатый запах гнили ушел, остался лишь легкий дух дыма и трав. Он качнул головой, не в силах поверить своим ощущениям. Немое изумление, смешанное с суеверным страхом, исказило его черты.

Он медленно повернулся к Алисе, которая замерла у стены, пытаясь стать невидимой. Его взгляд был уже не враждебным. Он был... пораженным. Испуганным. Он смотрел на нее, как смотрят на явление природы – ураган или падающую звезду.

– Ты, – его голос скрипел, как старое дерево. – Ты не просто видишь духа. – Он сделал шаг к ней, и его глаза расширились. – Ты повелеваешь огнем и плотью. Ты изгнала яд, выжгла порчу...

Он замолчал, словно подбирая слова, которые были слишком древними и страшными, чтобы произносить их просто так. Потом выдохнул, и в его шепоте прозвучало одновременно благоговение и ужас.

– Таких мудрых жен... звали *ведуньями*.

***

Аса наблюдала за старейшиной, и в ее душе боролись противоречивые чувства. Облегчение от того, что брат жив, смешивалось с тревогой. Слова целителя были не просто признанием – они были клеймом. «Ведунья». Это было больше, чем знахарка или провидица. Это была сила, с которой считались и которую боялись испокон веков. Это возносило Алису на недосягаемую высоту и одновременно делало ее мишенью для еще больших страхов и интриг.

Она видела, как побледнела девушка, как в ее глазах вспыхнула не гордость, а чистый, животный страх. Она понимала это. Прозвище «ведунья» было мечом с двумя лезвиями. Оно давало защиту, но отнимало последние надежды на обычную жизнь. Отныне она навсегда останется чужой, инаковой, отмеченной.

Аса вздохнула и незаметно перекрестилась под складками платья. Ее тихая радость за брата омрачилась. Буря, принесенная этой хрупкой девушкой, не утихла. Она лишь перешла в новую, более опасную фазу. И ей, Асе, предстояло быть буфером между своей семьей и этим новым, пугающим статусом Алисы. Она смотрела на испуганное лицо «ведуньи» и чувствовала, как между ними возникает новая, невидимая связь – не подруг, а сообщниц поневоле, двух женщин, волею судьбы вставших на пути у целого мира традиций и предрассудков.