Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 25

Тишину разорвал негромкий, почти изящный хлопок, и сразу же вслед за ним – звон бьющегося стекла о грубые бревна стены прямо над моей головой. Не удар, не пролом – просто точный, аккуратный бросок. И затем – шипение.

Из разбитой ампулы хлынул густой, удушливый дым цвета грязной меди. Он расползался с невероятной скоростью, заполняя собой все пространство крошечной хижины. Запах ударил в нос – едкий, химический, сладковато-тошнотворный. Он обжигал глаза и горло, выворачивая легкие наизнанку. Я закашлялась, захлебываясь, глаза тут же наполнились слезами, вытесняя все мысли, кроме одной: «Воздуха! Нужен воздух!»

Торвин отреагировал мгновенно. Он не стал искать источник, не стал паниковать. С одним лишь хриплым ругательством он размахнулся своим топором и обрушил его на гнилые половицы у своих ног. Дерево с треском поддалось, открыв под собой зловонную, черную жижу болотной воды. Но это был не выход – это была ловушка. Спуститься туда значило утонуть в трясине.

Дым сгущался, становясь непроглядной стеной. Я уже почти ничего не видела, лишь слышала его яростные удары по полу и свой собственный, все более слабый кашель. Сознание начинало мутнеть, в ушах звенело. Это был конец. Не от стрелы, не от меча, а от этой удушающей, безликой гадости.

Рука сама полезла в карман, сжимая единственное, что у меня было. Теплый, пульсирующий камень. Я не думала о том, как он работает, что нужно делать. Мысли были обреченными, простыми: «Помоги. Ну пожалуйста, помоги...»

И я вложила в него все. Весь свой страх, всю свою беспомощность, всю яростную, отчаянную жажду жизни. Не заклинание. Не просьбу. Мольбу.

И он ответил.

Сначала он просто вспыхнул. Не так, как раньше – ровным светом. Это была ослепительная, короткая, как удар молнии, вспышка бело-фиолетового света, озарившая на мгновение все вокруг, включая перекошенное от кашля лицо Торвина и клубящуюся ядовитую пелену.

А потом... потом дым начал закручиваться. Словно невидимая рука взяла его и стала крутить в гигантскую, сужающуюся воронку. Он перестал расползаться, он потянулся к моей руке, к камню, который горел теперь, как маленькая, жадная черная дыра. Шипение сменилось свистом втягиваемого воздуха – густой, медно-желтый дым закручивался в тугую спираль и исчезал в камне, без следа, без остатка.

Через несколько секунд дыма не стало. Совсем. Воздух был чистым, лишь едкий привкус на языке напоминал о том, что произошло. Я судорожно глотнула, чувствуя, как холодная свежесть врывается в обожженные легкие.

И в этой внезапной, оглушительной тишине стало слышно наше дыхание – частое, прерывистое. И еще кое-что.

Снаружи, из тумана, донесся резкий, сдавленный возглас, полный ярости и изумления. А следом – четкая, отрывистая команда, уже не скрываемая:

– Они здесь! К бою!

Вспышка. Она осветила нас, как маяк в ночи. Мы сами выдали свое укрытие. Спасение обернулось новой смертельной угрозой.

***

Воздух, только что очищенный от дыма, снова сгустился – теперь от запаха крови, пота и ярости. Тот короткий миг тишины после вспышки длился всего одно сердцебиение. Потом снаружи, из тумана, на нас обрушился ад.

Торвин не стал ждать. Не стал оценивать шансы. В его глазах, еще красных от едкого дыма, я увидела не расчет, не стратегию – я увидела чистейшую, животную ярость загнанного зверя, которого вынудили встать в угол и который теперь рвался рвать глотки. С низким, душераздирающим рыком он рванулся к входу, и его плечо, обрушившееся на жалкую преграду из сгнившей двери, было не просто ударом – это был ураган. Дерево разлетелось щепками.

Он ворвался в туман, как демон, его топор описывал в воздухе широкие, смертоносные дуги. Он не пытался парировать или уворачиваться. Он атаковал. Бешено, безрассудно, с какой-то отчаянной силой, черпаемой из самой глубины его унижения и боли. Он был ранен, измотан, но в тот момент он был самым опасным существом в этих болотах.

Я рванулась за ним, чувствуя, как камень в моем кармане снова оживает. На этот раз его вибрация была острой, колючей, отзываясь на каждую новую угрозу. Из тумана, словно из ниоткуда, вылетели маленькие, почти невидимые дротики. Они целились в меня, в незащищенную спину Торвина. Но камень, казалось, знал их путь. Он не вспыхивал, нет. Он просто... впитывал их. Я чувствовала легкие, почти невесомые тычки в бедро, в бок – будто в карман падали тяжелые капли дождя. Дротики, долетавшие до меня, просто теряли силу и падали в грязь, их яд нейтрализован невидимым щитом.

Я пыталась прикрыть его спину, кричала что-то, но мой голос тонул в его рыках и в тихих, профессиональных командах наемников. Их было несколько. Они не бросались в лобовую атаку. Они отступали в туман, маневрировали, как тени, и их стрелы и дротики находили новые цели. Они выматывали его.

Их было слишком много. И они были слишком умны. Пока Торвин, ослепленный яростью, рубил воздух, пытаясь достать ускользающих призраков, один из них, более хитрый, уже зашел сбоку. Он не целился из арбалета. В его руках была сложенная сеть.

Мгновение – и он метнул ее. Свинцовые грузила по краям со зловещим шелестом развернули сеть в воздухе, и она набросилась на Торвина, опутав его с головой, спутав руки, зацепившись за лезвие топора. Он рухнул в грязь с глухим стоном, бешено пытаясь высвободиться, но сеть лишь туже затягивалась, сковывая каждое движение.

Из тумана вышел тот самый наемник, что стрелял дымовой ампулой. Главарь. Он медленно приблизился, его шаги были бесшумными по мягкой земле. В его руке блеснул изогнутый, как коготь хищной птицы, кинжал. Он остановился над поверженным Торвином, который, задыхаясь, все еще пытался вырваться.

– Прости, ярл, – произнес наемник голосом, лишенным всяких эмоций. – Тебя слишком дорого оценили.

Его рука с кинжалом занеслась для точного, смертельного удара в единственное незащищенное место – шею.

И я бросилась. Без мысли. Без плана. Просто крикнула что-то нечленораздельное, отчаянное, и оказалась между ними, заслоняя Торвина своим телом, глядя в холодные, безразличные глаза убийцы.

***

Время замедлилось, растянулось, как резина, готовое лопнуть. Я видела, как холодный, отполированный металл кинжала описывает короткую, безжалостную дугу. Видела пустые, профессиональные глаза наемника, уже видящего свою выполненную работу. Слышала хриплый, полный бессильной ярости стон Торвина из-под сети у своих ног.

Мыслей не было. Была только плоть, кости и инстинкт, кричавший «закрой его!». Я бросилась вперед, подставив себя под удар.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение сильного, оглушающего толчка в плечо, словно меня ударили кузнечным молотом. Я услышала неприятный, скрежещущий звук – металл о камень. Мой камень, лежащий в кармане прямо над сердцем, взорвался ослепляющим всплеском тепла. Он не смог полностью поглотить удар – кинжал был слишком быстрым, слишком физическим. Но он отвел его. Острое лезвие, должно быть пронзившее меня насквозь, лишь скользнуло по ребру, рассекая кожу и мышцы, но не добираясь до чего-то жизненно важного.

Но боль... О, боги, боль была адской. Острая, жгучая, пронзительная. Она вырвала из горла не крик, а беззвучный стон. Из раны хлынула горячая кровь, заливая руку и бок. Мир поплыл перед глазами.

И в этот миг что-то внутри меня перещелкнуло. Моя собственная ярость – от боли, от страха, от беспомощности – столкнулась с чем-то другим. С диким, первобытным воплем камня. Он чувствовал мою боль как свою. Он чувствовал угрозу. И его ответ был мгновенным и яростным.

Моя собственная рука, та, что не была прижата к ране, взметнулась вверх сама собой, движимая не моей волей, а этой единой, сплавленной яростью. Пальцы впились в руку наемника, все еще сжимающую рукоять кинжала. Я не просто схватила ее. Я впилась ногтями в плоть, чувствуя под ними кожу и мускулы.

И тогда камень взорвался.

Это не было похоже на поглощение дыма. Это был выброс. Ослепительная, фиолетовая молния вырвалась из моей груди, из того места, где лежал камень, и ударила прямо в того, кого я касалась. Она была беззвучной и абсолютной.

Наемник не успел даже вскрикнуть от удивления. Его отбросило назад, как тряпичную куклу, сброшенную с утеса. Он пролетел несколько метров и рухнул в черную болотную жижу, и от него тут же повалил густой, едкий дым.

Он не кричал. Он завывал. Дико, нечеловечески, от боли, которую невозможно было вынести. Его рука, та самая, что держала кинжал, которую я схватила, была... уничтожена. Она почернела и обуглилась до локтя, словно ее на несколько часов сунули в кузнечный горн. От пальцев остались лишь черные, обгорелые пеньки. От кинжала на земле лежала лужица расплавленного металла.

Его вой резко оборвался. Он потерял сознание или умер – я не знала. Не могла знать.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже болота замерли. Туман, казалось, перестал двигаться. Двое других наемников, готовившихся добить Торвина, застыли на месте с открытыми ртами, глядя то на своего обугленного товарища, то на меня. Их профессиональная холодность испарилась, уступив место чистому, животному ужасу.

Я стояла, тяжело дыша, все еще сжимая своей окровавленной рукой его обгоревшую конечность. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, но я почти не чувствовала ее. Все мое существо было заполнено странной, пугающей пустотой после того выброса и леденящим ужасом от того, что я только что сделала. Я посмотрела на свою руку, на почерневшую плоть под ногтями, и меня затрясло.

Торвин под сетью перестал бороться. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха. Было шок. И ужас. И какое-то новое, глубокое, непонятное понимание.

Глава 26

Дрожь пронзила всё тело, мелкая, неконтролируемая, будто в лихорадке. Я стояла над телом наемника, вернее, над тем, что от него осталось, и не могла пошевелить ни одной мышцей. В носу стоял едкий, сладковатый запах горелого мяса и волос, смешанный с болотной вонью. Моя ладонь, все еще сжатая в кулак, будто онемела, сохраняя форму когтей, впившихся в его руку. Но кожи и плоти под ногтями уже не было – только черный, крошащийся пепел.

Я чувствовала это до сих пор. Не боль, не усталость. Чужую силу. Ту самую, холодную, всепоглощающую пустоту, что рванулась из камня наружу. Она прошла сквозь меня, как ток по проводу, использовала мое тело, мою ярость, мою боль как проводник. И часть этой разрухи осталась во мне. Пустота. Голод.

Медленно, преодолевая оцепенение, я разжала пальцы и подняла руки перед лицом. Они были целы. Не обугленные, не изуродованные. Только испачканы кровью и сажей, дрожащие от напряжения. Как эти руки, способные на такое? Как это тело, знакомое до каждой родинки, могло стать вместилищем чего-то настолько чудовищного?

Подняла взгляд. Двое оставшихся наемников пятились назад, их лица, обычно такие бесстрастные, исказил первобытный ужас. Они смотрели на меня не как на женщину, не как на цель. Они смотрели на меня как на стихийное бедствие. Как на что-то непостижимое и абсолютно враждебное их пониманию мира.

– Ведьма... – хриплый, захлебывающийся шепот донесся от того, что осталось от их главаря. Он был без сознания, но его горло, обугленное и пузырящееся, издало этот звук. Проклятие. Приговор.

Этого было достаточно. Их боевой дух, выкованный из дисциплины и золота, треснул и рассыпался в прах. Они не бросились мстить. Они развернулись и бежали. Бежали, спотыкаясь о кочки, растворяясь в молочной пелене тумана, оставляя своего товарища на произвол судьбы. Охота закончилась. Охотники стали дичью.

И тогда я повернулась к Торвину. Он уже высвободился из остатков сети, его руки были в ожогах от тлеющих веревок. Он стоял на колене, опираясь на топор, и смотрел на меня. И в его глазах... в его глазах не было того ужаса, что был у наемников. Не было отвращения. Был шок. Глубокий, всесокрушающий шок. И тяжелое, медленное понимание, которое ложилось на его плечи новым, невыносимым грузом.

Он медленно поднялся, его взгляд не отрывался от меня. Он видел кровь, сочащуюся из моей раны, видел мою дрожь, мой страх. И он видел то, что я сделала.

– Теперь я знаю, – его голос был тихим, хриплым от напряжения, но слова падали, как камни, – почему маг хочет тебя.

Он сделал шаг ко мне, не как к чудовищу, а как к раненому, испуганному существу, но его глаза были полны этой новой, ужасающей истины.

– Ты не просто ключ, – он выдохнул, и в его голосе прозвучала почти что жалость. – Ты оружие.

Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Они были страшнее любого обвинения в колдовстве. Ключ можно спрятать, потерять, сломать. Оружие... оружие существует для одного. И его всегда будут искать, чтобы использовать.

Я посмотрела на свои руки, целые и невредимые, и впервые по-настоящему испугалась не за свою жизнь, а самой себя.

Торвин смотрел на нее, и его мир переворачивался с ног на голову. Он видел ее хрупкость, ее страх, ее человечность. Но он только что видел и другое. Холодную, абсолютную силу, не знающую пощады. Она не колдовала, не шептала заклинания. Она стала проводником. Живым очагом, через который прошла энергия, способная обратить плоть в пепел.

Его собственный страх перед ней был иным. Не страхом быть уничтоженным. А страхом понять, что та, кого он взялся защищать, в чьей слабости он был так уверен, обладает силой, перед которой меркнет все, что он знал. Силой, которая может смести целые армии. Или уничтожить друзей, если выйдет из-под контроля.

Он видел, как она смотрит на свои руки, ищу на них следы порчи, и понимал ее ужас. Она боялась не его, не наемников. Она боялась того, что живет внутри нее. И этот страх делал ее еще более уязвимой и... опасной. Потому что испуганное оружие непредсказуемо.

Его мысли лихорадочно работали. Маг. Его настойчивость. Его готовность стереть с лица земли целый клан. Теперь все обретало новый, жуткий смысл. Он искал не просто артефакт. Он искал живое оружие. И он почти заполучил ее.

Торвин подошел к ней, осторожно, как подходят к дикому, раненому зверю, который может и укусить, и нуждается в помощи.

– Твое плечо, – сказал он глухо, избегая пока что ее взгляда. – Надо перевязать.

Но в его голове уже звучали другие слова, обращенные к самому себе: «Как мне защитить тебя от всего мира... и весь мир – от тебя?»

Тишина, пришедшая на смену хаосу, была густой и тяжёлой, как болотная вода. Воздух всё ещё пах гарью и горелой плотью, смешиваясь с уже знакомым запахом тлена и влаги. Мы остались одни. Словно весь мир, за исключением нас двоих, растворился в этом белёсом тумане, похоронив вместе с собой следы недавней схватки.

Я сидела на склизком валуне, сгребшая в комок, стараясь не шевелиться. Боль в плече была живой и яростной, каждый вздох отзывался в ране острым, пронзительным ножом. Но она была ничто по сравнению с холодной пустотой внутри. С тем, что я натворила. С тем, чем я стала.

Торвин молча копался в мешке Асы, доставая чистые, хоть и грубые, тряпки и небольшую кожаную флягу с чем-то крепко пахнущим. Он не смотрел на меня. Его движения были точными, выверенными, но в них не было привычной уверенности. Была какая-то отстранённость, будто он выполнял обязанность, мыслями находясь где-то очень далеко.

Он подошёл, и я зажмурилась, готовясь к новой боли. Его пальцы, грубые и шершавые, касались кожи с неожиданной осторожностью. Он промыл рану жидкостью из фляги – она жгла как огонь, заставляя меня вскрикнуть и вцепиться в камень под собой, – а затем туго перевязал её, останавливая кровь. Всё это – в гнетущем молчании. Только его тяжёлое дыхание и мои сдавленные всхлипы нарушали тишину болот.

Когда он закончил, он не отошёл. Он остался сидеть на корточках передо мной, его взгляд уставленным в грязь у наших ног. Казалось, он собирался с мыслями, с силами, чтобы произнести что-то очень важное.

– Мы не можем идти на юг, – наконец произнёс он, и его голос был низким, лишённым всяких эмоций. – Он ждёт там тебя. Чтобы использовать.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не страх, не отвращение, а усталую, выстраданную решимость.

– Мы должны идти туда, откуда никто не ждет, – продолжил он. – Где нас не станут искать. Ни он. Ни свои.

Он медленно выпрямился и повернулся, указывая рукой не на юг, откуда мы пришли, и не на север, к его бывшим землям. Он указал на восток. Туда, где туман сгущался до непроглядной стены, а карта в хижине отшельника была пуста, не тронута ничьей рукой.

– В Великую Пустошь, – произнёс он это слово с какой-то странной торжественностью, словно клятву. – Где нет ни магии, ни людей. Где камни молчат, а ветер выдувает саму память. Где, может быть... его сила не действует.

Его слова повисли в воздухе, полные безысходности и единственной, призрачной надежды. Он предлагал бежать не просто от врага. Он предлагал бежать от всего мира. Отправиться в место, которого нет на картах, о котором ходят лишь пугающие слухи. Место, где, возможно, не будет действовать не только сила мага, но и та странная сила, что жила во мне.

Он смотрел на меня, и в его взгляде я наконец увидела то, чего так боялась – вопрос. Не требование. Не приказ. Просьбу. Согласия. Он предлагал мне выбор. Последний выбор, который у нас оставался.

И в этой тишине, под его тяжёлым взглядом, под аккомпанемент собственного стучащего сердца, я понимала, что другого пути у нас действительно не было.

Он видел её страх. Видел, как она сжимается от боли, как её глаза расширяются при виде того, что она способна творить. Он видел в ней не оружие, а испуганного человека, на которого взвалили неподъёмный, чудовищный груз.

И его собственная боль, боль от предательства, от потери дома, отступала на второй план перед одной простой мыслью: её нужно спасти. Не клан. Не земли. Её. От мага. От самой себя. От всего этого безумного мира, что решил, что она – его разменная монета.

Великая Пустошь была мифом. Краем света. Местом, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Говорили, что там умирала магия. Что там бродили твари древнее эльфов и людей. Что это – конец всего.

Но для него это звучало как спасение. Если магия умирала там, значит, и её связь с камнем могла ослабнуть. Или хотя бы маг не смог бы их там найти. Это был отчаянный шаг в никуда. Последняя ставка проигрывающего игрока.

Он ждал её ответа, затаив дыхание. Боялся, что она сломается. Боялся, что откажется. Боялся, что этот крошечный огонёк надежды, что теплился в его груди, погаснет, оставив лишь пепел. Он был готов нести этот груз за двоих, но он не мог заставить её. Не после всего.

Девять дней.

Девять дней, которые слились в одно бесконечное, монотонное полотно из боли, холода и однообразного, леденящего душу пейзажа. Великая Пустошь оказалась не раскаленными песками, о которых я читала в книгах. Это было нечто иное, куда более страшное в своем безмолвном равнодушии.

Бескрайняя, мертвая тундра. Плоская, как стол, до самого горизонта, где серое небо сливалось с белой землей в сплошную матовую пелену. Здесь не пели птицы, не шумели деревья, не бегали звери. Здесь был только ветер. Он гулял по этой плоской равнине беспрепятственно, выдувая из души все мысли, все надежды, оставляя лишь одно – инстинктивное, животное желание двигаться вперед и не останавливаться. Остановиться – значит замерзнуть. Значит позволить этому ледяному дыханию выдуть из тебя последнее тепло.

Мы шли, укутанные во всё, что у нас было, но холод проникал сквозь любую одежду, впиваясь в кости острыми иглами. Лица обветрились, губы потрескались. Дышать было больно – морозный воздух обжигал легкие. Под ногами хрустел не снег, а какая-то жесткая, ледяная крупа, перемешанная с камнями. Никаких признаков жизни. Никаких следов. Только камень и лед. Вечность, застывшая в одном безрадостном мгновении.

И тишина. Такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть. Здесь не просто не было людей. Здесь, казалось, не было даже духов. Место, где сама природа забыла, как быть живой.

Я то и дело запускала руку в карман, касаясь камня. Он был теплым, как всегда, но эта теплота стала другой. Ровной, пассивной, сонной. Такое ощущение, что из него выкачали всю энергию, всю ту дикую, пульсирующую силу, что вырвалась наружу в болотах. Он был просто гладким, теплым грузиком. Магия здесь и правда затухала, как свеча без кислорода. И от этого становилось еще страшнее. Если его сила, моя единственная защита, иссякала здесь, то что оставалось нам? Двум жалким червячкам на бескрайнем, безразличном камне вселенной.

Мы питались скудными припасами из мешка Асы, растягивая их насколько это было возможно. Каждый кусок вяленого мяса, каждую крошку хлеба мы делили пополам. Вода в бурдюке замерзала, и приходилось откалывать лед и греть его за пазухой, чтобы сделать глоток.

На девятый день, казалось, даже время застыло. Мы шли, опустив головы, подставив спины ледяному ветру, уже почти не надеясь ни на что. Я уже начала верить, что мы просто будем идти так вечно, пока не превратимся в два ледяных изваяния, которые ветер занесет снегом.

И вдруг Торвин, шедший впереди, как всегда, замер. Не просто остановился перевести дух, а встал как вкопанный, его спина выпрямилась, а голова резко опустилась, уставившись под ноги.

Я, с трудом преодолевая порыв ветра, подошла к нему, думая, что он нашел какой-то след, хоть какую-то зацепку. Но он не смотрел на снег. Он смотрел на камень.

Не на тот, что у меня в кармане. На другой. Он торчал из-под тонкого слоя нанесенного ветром снега, неестественно ровный, явно обработанный рукой человека. Торвин медленно, почти ритуально, расчистил снег рукой.

Камень был темным, базальтовым. И на его отполированной ветрами поверхности был высечен знак. Четкий, глубокий, выполненный с невероятным мастерством.

Мое сердце пропустило удар. Я узнала этот знак. Он был таким же, как тот, что я видела в книге мага, в его походной лаборатории. Сложное, геометрическое переплетение линий, напоминающее одновременно и кристаллическую решетку, и магический круг. Символ арканита.

Мы не были первыми. Кто-то был здесь. Кто-то, кто знал об арканите. Кто-то, кто прошел этой гибельной дорогой до нас и оставил свой знак. Зачем? Предупреждение? Указатель? Насмешка?

Торвин медленно поднял на меня глаза. Его лицо, обветренное и покрытое инеем, было искажено не усталостью, а глубинным, леденящим душу изумлением. Его губы, потрескавшиеся от холода, с трудом выдохнули хриплый, почти неслышный шепот, который ветер едва не унес в бескрайнюю пустоту:

– Мы не первые здесь.