Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23

Воздух, еще недавно наполненный тревожной тишиной и горькими словами, вдруг стал густым и едким. Пахло не просто дымом – пахло жженой древесиной, тлением шкур и чем-то приторным, сладковатым, от чего сводило желудок. Крики снаружи были уже не просто тревожными, а полными настоящего, животного ужаса. Это был не боевой клич, не предупреждение об опасности. Это был вопль о смерти.

Торвин рванулся к выходу, и я, подхваченная вихрем адреналина, помчалась за ним. Мы выскочили из его дома, и картина, открывшаяся нам, вырвала из груди весь воздух.

Горел не амбар. Не чей-то дом на окраине. Горел его дом. Длинный дом ярла. Сердце поселения, символ его власти, его наследия, его рода. Огромное, мощное здание, пережившее десятки зим, было объято яростным, жадным пламенем. Языки огня лизали почерневшие бревна, вырывались из окон, выгрызали себе путь наружу сквозь толстую кровлю. Треск горящего дерева сливался с отчаянными криками людей, которые метались вокруг, пытаясь хоть как-то организовать тушение, но их усилия были жалкими и беспомощными против этой ярости.

И самое ужасное – это не было несчастным случаем. Это не было местью мага. Это было нечто иное, что читалось в потупленных взглядах некоторых из тех, кто стоял чуть поодаль, с вёдрами в руках, но не двигался с места.

Поджигателей нашли почти сразу. Несколько молодых воинов, их лица были перепачканы сажей, а глаза горели странным, фанатичным блеском. Их не пытались скрыться. Они стояли чуть в стороне, окруженные толпой, и смотрели на свое деяние с каким-то исступленным удовлетворением. Это были не враги. Это были свои. Парни, с которыми Торвин делил еду и кров, которых он учил владеть оружием.

– Она должна была уйти! – кричал один из них, самый молодой, его голос срывался на визг. – Пока она здесь, духи гневаются на нас! Мы должны очистить клан! Мы должны спасти всех!

Они не хотели зла. В их помутненных страхом и суеверием головах это был акт высшего блага. Жертвоприношение. Сожжение сердца зла, чтобы спасти все тело. Они смотрели на горящий дом не как на потерю, а как на необходимость. На очищение.

Торвин замер. Он не бросился на них с кулаками. Не закричал. Он просто стоял и смотрел. Сначала на пылающие руины своего дома, на столб черного дыма, упирающийся в небо. Потом его взгляд медленно, невыносимо тяжело скользнул по лицам своих людей. Он искал поддержки, возмущения, ярости. Но находил лишь испуг, растерянность, стыд и... молчаливое согласие. Даже те, кто не участвовал в поджоге, не бросались защищать его. Они просто смотрели. И в их молчании был страшный приговор.

Я видела, как что-то ломается в нем. Не просто гнев. Не просто обида. Ломалось самое основание, на котором держалась вся его жизнь. Вера. Вера в свой народ, в свою правду, в то, что он их лидер, а они – его семья.

Его плечи, всегда такие прямые и неуступчивые, медленно опустились. Вся ярость, вся боль, все напряжение, что копились в нем, будто вытекали сквозь пальцы, оставляя после себя ледяную, мертвенную пустоту.

Он медленно, почти церемониально, поднял руку к шее. Его пальцы нашли массивную серебряную гривну – знак его власти, его сана, его наследия. Тот самый, что носил первый ярл их клана. Он сжал ее в кулаке, словно чувствуя ее вес в последний раз, а затем резким, отрывистым движением сорвал с шеи.

Звон металла о камень прозвучал оглушительно громко, заглушив на миг даже треск пожара. Гривна, символ всей его жизни, упала в грязь у его ног.

В наступившей тишине его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, бесповоротной четкостью, что слышно было каждое слово.

– Я больше не ваш вождь.

Он не кричал. Не обвинял. Он просто констатировал факт. Его глаза, холодные и пустые, обвели толпу.

– Вы сами выбрали свой путь. Путь страха и предательства. Идите по нему без меня.

Он повернулся. Его взгляд упал на меня. В нем не было ни усталости, ни сомнений. Лишь та самая леденящая ясность, что была у него в доме, помноженная на бездонную, всепоглощающую боль. Он протянул руку. Его пальцы, сильные и уверенные, обхватили мою ладонь.

– Идем, – сказал он. И в этом одном слове было больше решимости, чем во всех его прошлых речах и приказах.

И он повел меня. Прочь от огня. Прочь от криков. Прочь от людей, которые смотрели нам вслед с открытыми ртами, наконец-то начав понимать, что только что потеряли. Мы не побежали. Мы просто пошли. Два изгнанника, оставляя за спиной дым своего прошлого и вступая в полную неопределенность будущего. Его рука сжимала мою так крепко, словно я была единственным якорем в мире, который только что рухнул у него на глазах.

***

Они уходили под тяжелым, давящим молчанием. Оно было гуще дыма и громче любых проклятий. Не было ни криков, ни попыток остановить. Люди просто стояли и смотрели. Одни – опустив головы, их лица были искажены стыдом и невозможностью встретиться взглядом с тем, кого они предали. Другие – с облегчением, словно избавившись от опасной заразы, что наконец-то покидала их стены. Третьи – с немым укором, но не к нам, а к самим себе. Воздух трещал от невысказанного, от разорванных связей, от боли, что теперь навсегда останется шрамом на этом месте.

Торвин шел впереди, его спина была прямой, но каждый шаг давался ему с видимым усилием – не только из-за раны, но и от неподъемной тяжести происшедшего. Он не оглядывался. Не смотрел на горящие руины своего дома, на людей, на свое прошлое, оставшееся в клубах дыма. Он смотрел только вперед, на заснеженную тропу, уводящую в неизвестность. Его рука, сжимающая мою, была единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.

Мы уже почти достигли края поселения, где частокол был низким и полуразрушенным, когда из-за одного из уцелевших сараев мелькнула тень. Аса. Ее лицо было бледным и строгим, но в глазах стояли непролитые слезы. Она молча сунула Торвину в руки небольшой, но туго набитый мешок – там угадывались краюха хлеба, полоски вяленого мяса, кремень.

– Идите к южным болотам, – ее шепот был едва слышен, но каждое слово било прямо в сердце. – Там вас не станут искать ни свои, ни чужие. Топи скроют ваш след. Духи тех мест... они не любят чужаков, но и до людей им дела нет.

Потом ее взгляд упал на меня. В нем была какая-то странная смесь жалости, надежды и старой, как мир, мудрости. Она взяла мою свободную руку, разжала окоченевшие от холода и страха пальцы и вложила в ладонь маленький, зашитый в грубую кожу предмет.

– Это тебе, – она сжала мою руку своими, шершавыми и теплыми. – Чтобы чужие воды не казались своими, а свои – чужими. Не потеряй. Тебе пригодится.

Я сжала пальцы, чувствуя под кожей маленький твердый шарик, похожий на высохшую ягоду, и какие-то вырезанные знаки. Это был не просто оберег. Это было напутствие. Предупреждение. И просьба.

Аса больше ничего не сказала. Она лишь на мгновение встретилась взглядом с Торвином, и в этом взгляде промелькнуло все, что было между ними – годы, преданность, боль от того, что он уходит. Потом она резко развернулась и скрылась в тени, не оглянувшись, но я успела заметить, как по ее щеке скатилась и пропала в складках одежды единственная блестящая слеза.

Мы перешагнули через низкое бревно частокола. Сзади осталось тепло костров, запах дыма и людское молчание. Впереди лежала белая, безмолвная пустота. Шаг за шагом, мы углублялись в лес, и тени деревьев поглощали нас, стирая последнюю связь с тем, что мы когда-то называли домом.

***

Торвин молчал всю дорогу. Его молчание было не пустым – оно было густым, как смоль, и в нем клокотала буря из ярости, обиды и боли. Он не отпускал мою руку, и его хватка была единственным теплым и живым местом во всем этом ледяном мире. Он не оглядывался. Не потому, что не было чего жалеть. А потому, что смотреть было невыносимо больно. Каждый сожженный дом, каждое знакомое лицо, что отвернулось от него, – все это было ножом в спину. Он вел свой народ годами, был их мечом и щитом, а они... они предпочли сжечь его дом, лишь бы вернуть себе призрачное ощущение безопасности.

Он слышал шепот Асы, чувствовал вес мешка в своей руке. Это был последний, горький подарок от того, что осталось от его прежней жизни. Ее слова о южных болотах были не просто советом. Это был единственный шанс. Место, куда не сунется ни один разумный человек, где можно затеряться так, чтобы тебя не нашли даже собственные демоны.

А когда он увидел, что она передала Алисе тот самый амулет, в его груди что-то кольнуло. Он узнал его. Старая работа его матери, умевшей находить общий язык с духами воды. Аса хранила его все эти годы. И теперь отдавала той, кого клан только что изгнал. В этом жесте было столько веры и столько отчаяния, что он едва не сломал его и без того надтреснутую решимость. Он лишь крепче сжал руку Алисы и зашагал быстрее, уводя ее, свою единственную надежду и свою величайшую слабость, прочь от пепла его прошлого.

***

Лес сомкнулся за нами, как холодные, безразличные врата. Тишина здесь была иной – не тяжелой и осуждающей, как в поселении, а глухой, природной, полной скрытых шорохов и безмолвного равнодушия. Деревья-великаны, покрытые инеем и шапками снега, наблюдали за нами сверху, не предлагая ни укрытия, ни сочувствия. Мы были всего лишь двумя букашками, затерявшимися в их бескрайнем, молчаливом царстве.

Торвин, не говоря ни слова, нашел небольшой выступ скалы, частично защищавший от ветра, и стал машинально, с какой-то отрешенной автоматичностью, сгребать снег для костра. Его движения были резкими, угловатыми, лишенными привычной уверенности. Казалось, он не здесь, а где-то очень далеко, в своих мыслях, в своей боли.

Развели огонь. Пламя затрещало, отбрасывая на скалы пляшущие тени, которые лишь подчеркивали нашу крошечность и одиночество в этом огромном, темном мире. Мы сидели друг напротив друга, разделенные не пространством, а целой пропастью невысказанного. Я чувствовала его боль, его предательство, его потерю так остро, словно это была моя собственная рана. И поверх этого – давящее, удушающее чувство собственной вины. Я была спичкой, поднесенной к пороху. Я была причиной.

– Торвин, – начала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в окружающей тишине. – Мне так жаль... Я... если бы не я...

Он поднял на меня взгляд. В глубине его глаз, отражавших пламя, не было гнева. Не было упрека. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, выжженная пустота, в которой утонули все эмоции.

– Ты не виновата, – произнес он тихо, но так твердо, что все мои готовые извинения застряли в горле. – Я сделал свой выбор. Они сделали свой.

В этих простых словах заключалась вся бездна, что пролегла между нами и его прошлой жизнью. Не было правых и виноватых. Были только выборы и их последствия. Его выбор – защищать меня. Их выбор – изгнать его. Он принимал это. Без жалоб, без сожалений. И в этом молчаливом принятии было что-то более страшное, чем любая ярость.

Он отвернулся, снова уставившись на огонь, и стена молчания между нами снова сомкнулась, еще более непреодолимая. Мы доели скудный паек из мешка Асы почти не разговаривая. Потом он, хромая, обошел нашу импровизированную стоянку, проверяя, не таится ли опасность в темноте, и, вернувшись, свернулся калачиком у огня, отвернувшись ко мне спиной. Его дыхание быстро стало ровным и тяжелым – не сон, а забытье, в которое он сбежал от реальности.

А я сидела, обняв колени, и слушала, как ночной лес поет свою леденящую душу песню. Усталость валила с ног, но сон не шел. Мысли крутились, как белки в колесе, возвращаясь к горящему дому, к испуганным лицам, к тому, как гривна упала в грязь...

Глаза сами закрылись. И сразу же меня поглотил кошмар.

Я снова была в метро. Тот же задымленный воздух, тот же гул приближающегося поезда. Толпа, что толкала меня к краю платформы. Но когда я обернулась на грохот, из тоннеля на меня надвигался не свет. Это была фигура в темных одеждах. Маг. Его лицо было искажено жадной улыбкой, а руки были протянуты ко мне. Но это были уже не руки. Из его пальцев вытягивались длинные, черные, блестящие щупальца, сделанные из того самого арканита. Они извивались, как змеи, тянулись ко мне, чтобы схватить, опутать, поглотить...

Я проснулась с глухим, захлебывающимся криком, вырвавшимся из самой глубины горла. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Лес вокруг был погружен в темноту, костер почти догорел, лишь угли слабо тлели в темноте. Холодный пот струился по спине.

И тут я почувствовала. В кармане, прямо у бедра, исходил жар. Не просто тепло – именно жар, как от раскаленного уголька. Я судорожно запустила руку в карман и вытащила тот самый маленький фиолетовый камень, подаренный Асой.

Он горел. Изнутри него исходил ровный, пульсирующий фиолетовый свет, достаточно яркий, чтобы освещать мою дрожащую ладонь. Он был горячим, почти обжигающим, и та же самая, едва уловимая вибрация, что была в ущелье, теперь билась в моей руке, словно пытаясь о чем-то предупредить. Словно он отозвался на мой кошмар, на страх, что просочился из сна в явь.

Я сидела, затаив дыхание, и смотрела на это маленькое, пульсирующее чудо в своей руке, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Он не просто был камнем. Он был живым. И он чувствовал то же, что и я.

Глава 24

Ладонь горела. Не метафорически, а по-настоящему, будто к коже прижали раскаленный уголек. Фиолетовый свет, пульсирующий в такт бешеному стуку сердца, отбрасывал на снег жутковатые, прыгающие тени. Я сидела, вцепившись в этот крошечный кусок горящего хаоса, и не могла пошевелиться, парализованная страхом и непониманием. Это было похоже на кошмар, продолжение того ужаса, из которого я только что вырвалась, но нет – шершавая поверхность камня, его почти живой жар были пугающе реальны.

И тогда, сквозь панику, пробилось нечто иное. Не звук. Не голос. Это было ощущение. Чужая, холодная волна, просочившаяся прямо в сознание, мимо ушей, прямо в самый центр страха.

*Страх...*

Слово возникло в голове само по себе, четкое и беззвучное. Оно было не моим. Оно было... отражением. Эхом. Как если бы кто-то поднес зеркало к моей душе и прочитал самое сильное, что было в ней в тот миг.

За ним пришло другое. Голод.

Не тот знакомый голод, что сосет под ложечкой, а нечто древнее, пустое и всепоглощающее. Ненасытная, ледяная пустота, жаждущая заполниться. Это было так чуждо, так противно человеческой природе, что меня затрясло крупной дрожью.

И я поняла. Это были не мои чувства. Это шло от него. От камня. Он впитывал мой страх, как губка, и отвечал на него своим собственным, утробным, первобытным состоянием. Он был голоден. Голоден до... до чего? До эмоций? До энергии? До жизни?

Мысли путались, не находя опоры. Это было безумием. Но отрицать это было невозможно. Камень в моей руке был живым. Не в смысле животного, а в каком-то своем, минеральном, магическом смысле. Он чувствовал. И он был со мной связан. Эта связь образовалась в момент того взрыва в ущелье, и теперь мы были привязаны друг к другу невидимой нитью.

Паника снова попыталась накатить, черная и липкая. Камень тут же отозвался, его пульсация участилась, свет стал ярче, почти ослепляющим, а в голову снова полезло это леденящее душу ощущение ненасытного *Голода*. Он питался моим страхом. Он рос на нем.

Нет. Нет, нет, нет.

Стиснула зубы, заставляя себя дышать. Глубоко. Медленно. Вдох – холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и снегом. Выдох – облачко пара, страх, выдыхаемый наружу. Вдох – воспоминание о твердой руке Торвина в моей. Выдох – попытка вытолкнуть из себя этот черный ком паники.

Сначала ничего не менялось. Камень все так же пылал, а в висках стучало: «Страх-голод-страх-голод». Но я продолжала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Концентрировалась на пламени костра, на его привычном, почти уютном потрескивании. На спокойной, тяжелой спине Торвина, спавшего по ту сторону огня.

И понемногу, очень медленно, что-то начало меняться.

***

Дорога, если это можно было назвать дорогой, медленно, но верно уводила нас все дальше на юг. С каждым шагом знакомый хвойный лес редел, сменяясь низкорослыми, корявыми деревцами, окутанными седыми бородами мха. Воздух становился другим – тяжелым, влажным и спертым, пахнущим гниющими растениями и тиной. Под ногами вместо снега и мерзлой земли появлялся зыбкий, предательский грунт, то и дело норовящий засосать сапог.

Впереди лежали болота. Не просто мокрые участки, а бескрайние, зловещие топи, окутанные клочьями молочно-белого тумана, который не рассеивался даже днем. Он висел в воздухе, скрывая горизонт, делая мир плоским и безысходным. Звуки здесь были приглушенными, искаженными – кваканье лягушек доносилось со всех сторон сразу, а собственное дыхание отдавалось в ушах гулом.

Торвин шел впереди, его фигура, обычно такая монументальная, казалась призрачной и расплывчатой в этой молочной пелене. Он двигался с неестественной для его комплекции осторожностью, прощупывая каждую кочку длинным шестом, прежде чем перенести на нее вес. Его взгляд был прикован к земле, он читал ее, как книгу, видя скрытые под ряской трясины и твердые участки. Я шла след в след, стараясь не оступиться, чувствуя, как холодная, липкая влага просачивается через прорехи в моей обуви.

Именно в этой жуткой тишине я начала замечать странное. В тумане, на самом краю видимости, то и дело вспыхивали бледные, холодные огоньки. Они танцевали в воздухе, то сближаясь, то расходясь, и от них веяло такой леденящей душу тоской и пустотой, что по спине бежали мурашки. Болотные огни. Те самые, о которых я читала в страшилках, но никогда не думала, что увижу вживую.

Но что было по-настоящему странно – так это их поведение. Они не приближались. Обычно, согласно всем легендам, они заманивают путников в трясину, сбивая с пути. Эти же... они словно обтекали нас. Когда мы продвигались вперед, огни расступались, образуя своего рода коридор, и замирали на почтительном расстоянии, лишь слегка покачиваясь, словно наблюдая. Я ловила на себе их безразличный, холодный «взгляд» и чувствовала не любопытство, а... осторожность. Они не боялись Торвина с его шестом и топором. Они сторонились меня.

Инстинктивно я сунула руку в карман, сжимая теплый камешек. Он отозвался тихой, успокаивающей пульсацией. Эти твари чувствовали его. Чувствовали его силу или его природу. И держались подальше.

После нескольких часов изматывающего пути, когда ноги уже отказывались слушаться и хотелось просто сесть в эту жижу и не двигаться, в тумане проступили смутные очертания. Это была хижина. Полуразрушенная, покосившаяся набок, слепленная из глины и плах, поросшая мхом и грибами. Она стояла на единственном более-менее крупном островке относительно твердой земли, окруженная со всех сторон черной, пузырящейся водой.

– Здесь, – хрипло произнес Торвин, первый раз за несколько часов нарушив молчание. – Переночуем. Стены хоть от ветра защитят.

Мы с трудом добрались до хижины. Дверь давно сгнила и валялась рядом, превратившись в труху. Внутри пахло плесенью, сыростью и чем-то еще – горьким и давним, как забвение. Пусто. Ни мебели, ни признаков недавнего жилья. Лишь груда тлевших углей в центре да истлевшие звериные шкуры в углу.

Торвин, с облегчением опустившись на корточки у мертвого очага, стал раскапывать угли, пытаясь раздуть хоть маленький огонек. Я же, обессиленная, прислонилась к косяку и закрыла глаза, просто наслаждаясь возможностью не двигаться.

Внезапно снаружи донесся резкий, отрывистый звук – треск ломаемой ветки, но не под ногой, а словно что-то тяжелое упало. Я открыла глаза. Торвин уже был на ногах, с топором в руке, его взгляд был напряженным, устремленным в открытый дверной проем.

– Что это? – прошептала я.

Он не ответил, лишь жестом велел мне оставаться на месте и сам вышел наружу, растворившись в тумане. Сердце снова застучало где-то в горле. Минута тянулась за минутой. Тишина стала еще более зловещей.

И тогда он вернулся. Его лицо было бледным и напряженным, а в глазах читалась ярость.

– Не смотри, – отрывисто бросил он, но было уже поздно.

Мой взгляд скользнул за его спину и упал на то, что он только что нашел у дальней стены хижины, почти в воде. Это было тело. Мужчины. Он был одет в походную одежду из прочной, но чужой покроя ткани. Он лежал на боку, и его лицо, обращенное к нам, было застыло в маске последнего ужаса. Но самое страшное было не это.

Из его шеи, прямо в яремной впадине, торчал маленький, изящный предмет. Это был не наконечник стрелы и не обломок копья. Это был тонкий, словно игла, дротик, сделанный из темного металла, с аккуратным оперением на конце. Он выглядел слишком утонченно, слишком... технологично для этих мест. И вокруг крошечной ранки уже расползалось синевато-черное пятно, безошибочно говорящее о яде.

Кто-то уже был здесь. Кто-то, кто убивал тихо, метко и безжалостно. И этот кто-то явно был не из местных.

***

Воздух в хибарке стал густым и сладковатым от запаха разложения, исходящего от тела за стенами. Но теперь к нему примешалось нечто иное – острое, металлическое чувство опасности. Оно витало в сыром тумане, прилипало к коже, заставляло учащенно биться сердце.

Торвин не произнес ни слова. Его действия были краткими и безжалостно эффективными. Он одним движением ноги разгреб тлеющие угли очага, погружая хижину в почти абсолютную тьму. Затем схватил ту самую сгнившую дверь и с тихим скрипом втащил ее внутрь, кое-как вставив в проем, чтобы хоть как-то загородить вход. Это была жалкая преграда, но она давала иллюзию укрытия.

– Наемники, – его голос прозвучал у меня прямо над ухом, тихим и злым шепотом. – Южанин не стал ждать. Он нанял охотников за головами. Они перекрыли все тропы.

Холодный ужас сковал внутренности. Это был не открытый бой, не честная схватка. Это была охота. Тихая, подлая, профессиональная. И мы были дичью.

Я прижалась спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь слиться с темнотой. Снаружи не было слышно ни криков, ни топота. Только абсолютная, давящая тишина болот, изредка нарушаемая противным кваканьем. Но именно эта тишина была самой страшной. Она была неестественной. Настороженной.

И тогда я почувствовала. В кармане камень снова зашелся легкой дрожью, а затем начал наливаться теплом. Не тревожным, как от кошмара, а... настороженным. Тягучим. Он словно тянулся к чему-то вовне, как компасная стрелка, находящая север. Его пульсация была едва уловимой, но невероятно четкой, указывающей направление.

Не раздумывая, подползла к щели между прогнившими бревнами стены. Глаза, привыкшие к темноте, с трудом различали очертания снаружи. Туман был все так же густ, превращая мир в размытое молочное полотно.

Но камень вел меня. Его тепло стало чуть интенсивнее, когда я смотрела в одну конкретную точку – чуть левее от входа, где темнело скопление низкорослых, корявых кустов.

И вдруг тень в той точке шевельнулась. Это была не игра света. Это было плавное, почти бесшумное движение. Человеческая фигура выпрямилась из своей засады. Она была облачена во что-то темное и облегающее, что делало ее почти невидимой в тумане. В руках у нее был не лук, а компактный, изящный арбалет.

Сердце замерло. Он был так близко, что я могла разглядеть уверенные, выверенные движения его рук. Он не заряжал обычный болт. Его пальцы достали из колчана на поясе нечто похожее на толстую иглу – стеклянную ампулу, заполненную мутной, дымящейся жидкостью. С мерзким, тихим щелчком он вставил ее в ложемент арбалета.

Он двигался без суеты, с холодной, профессиональной точностью. Без ненависти, без гнева. Просто работа. Он поднял арбалет, и ствол его медленно, неумолимо повернулся прямо в нашу сторону. Прямо в щель, в которую я смотрела.

Он целился в хижину. Он даже не пытался в нас попасть. Он собирался запустить внутрь эту дымящуюся гадость. Выкурить нас, как лисиц из норы. Или убить на месте, не вступая в бой.

***

Торвин стоял в кромешной тьме, затаив дыхание. Его собственные чувства, обостренные годами выживания в диких землях, кричали об опасности, но не могли точно определить её источник. Он видел лишь туман и слышал лишь болото. Его мышцы были напряжены до предела, рука бессознательно сжимала рукоять топора. Он знал, что они там. Чувствовал их взгляды на своей спине. Но где именно?

Он видел, как Алиса замерла у стены, как ее силуэт стал неестественно неподвижным. Он не видел ее лица, но почувствовал, как изменилось её дыхание – оно стало прерывистым, полным ужасного понимания. И тогда до него донесся звук. Тот самый, тихий, почти призрачный щелчок взводимого арбалетного механизма. Звук, который не издаёт ни одно животное в этих болотах.

Его инстинкты взревели в один голос. Он не видел цели. Но он знал направление. И знал, что сейчас произойдет что-то страшное. Что-то, против чего его топор и сила будут бесполезны. Оставалось только одно – броситься на нее, прикрыть своим телом и молиться, чтобы удар пришелся по нему, а не по ней. Он уже напряг мышцы для рывка, как вдруг увидел, как она резко отпрянула от стены, ее глаза в темноте были огромными от ужаса. Она что-то увидела. Что-то, что заставило ее кровь похолодеть. И это что-то было уже здесь.