Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Ноги сами несли к реке, спотыкаясь о корни и кочки. Горящая головня в руке отбрасывала дикие, пляшущие тени, и каждый встречный отскакивал в сторону, испуганно крестясь. Мысли путались, смешивая отчаяние и яростную решимость. Этот кувшин был не просто глиняным черепком – это был пропуск в завтрашний день. Билет на жизнь.

На берегу действительно валялись старые, полуистлевшие остатки лодки. Доски были почерневшими, пропитанными водой и временем, но в щелях и на стыках застыли толстые наплывы темной, как шоколад, смолы. Пришлось использовать острый камень, чтобы соскрести ее, обжигая пальцы о еще теплую головню. Смола плавилась на раскаленном камне, который служил импровизированной сковородкой, распространяя едкий, горьковатый запах. Он щипал глаза, но это был запах надежды.

Обратно шла уже медленнее, неся на плоском камне тлеющие угли и комок липкой, тягучей массы. Надо было успеть, пока она не застыла. Воины у ворот, те самые, что недавно смеялись, теперь смотрели с немым, настороженным любопытством. Дети прекратили игру и столпились вокруг, наблюдая широкими глазами за каждым движением.

Присев на корточки прямо на земле у кухни, принялась за работу. Пальцы, дрожащие от адреналина, аккуратно обмакивали в теплую смолу тонкие щепки и обрывки грубой ткани – все, что могло служить армированием для шва. Потом нанесла липкую массу на края самого большого осколка, прижала второй, стараясь совместить их как можно точнее. Пришлось скрепить все тряпками и ждать, затаив дыхание, пока природный клей не схватится.

Со стороны это, должно было выглядеть как странный алхимический ритуал: чужачка, испачканная сажей и смолой, что-то варящая на камне над углями и скрепляющая глину непонятной черной субстанцией. Смех вокруг постепенно стих, сменившись напряженным молчанием.

И вот он – момент истины. Осторожно, боясь раздавить творение, размотала тряпки. Кувшин не рассыпался. Он был уродлив, покрыт черными подтеками и торчащими щепками, но он был цел. Не идеально, не навсегда, но достаточно, чтобы держать воду.

С замиранием сердца подошла к Ингe, которая молча наблюдала за всем процессом с каменным лицом, и протянула ей кувшин. Женщина взяла его, повертела в руках, постучала ногтем по смоле. Ее глаза поднялись на лицо, и в них не было ни благодарности, ни злости. Был лишь немой, первобытный ужас. Она смотрела не на отремонтированную вещь, а на колдунью, совершившую непонятное таинство. Молча развернулась и ушла, крепко сжимая в руках доказательство чего-то необъяснимого.

Облегчение длилось недолго. Уже через час по поселению пополз шепот: «Смоляная волшебница». Его повторяли с опаской, с оглядкой. И вот уже к ней направляются трое старейшин – почтенные, седые мужчины с посохами и суровыми лицами. Остановились перед ней, блокируя свет. Самый старший, с лицом, изборожденным морщинами, как старой кожей, протянул вперед руку. На его ладони лежала изящная резная деревянная фигурка бородатого мужчины с молотом – явно культовый предмет. Она была аккуратно разломана пополам.

Он что-то сказал, его голос был низким и не терпящим возражений. Смысл был ясен без перевода: «Почини это, если можешь». В его глазах читался вызов и глубокая подозрительность. Это был не тест на полезность. Это был суд.

Ледяной ужас сковал всё тело прочнее любой веревки. Этот кусок дерева... он был не просто сломанной игрушкой. Резьба на нем была тонкой, искусной, полной символов и смыслов. Это был предмет культа. Святыня. И эти люди протягивали ее мне, ожидая, что я измажу ее той же липкой, уродливой смолой, что и простой горшок для воды.

Мысленно представила это: черные, грубые подтеки на старой, полированной древесине, искажающие черты лица бога, навсегда уродующие работу мастера. Нет. Это было бы кощунством. Оскорблением. И они это прекрасно знали. Взгляды старейшин были тяжелыми, как камни. В них не было ожидания чуда – в них была холодная проверка. Ловушка.

Задрожавшей рукой попыталась жестами объяснить невозможность затеи. Покачала головой, указала на смолу, потом на фигурку, снова покачала головой, стараясь изобразить, что это испортит святыню. Пыталась показать, что нужны другие инструменты, другое решение.

Но трое старцев оставались непреклонны. Их лица не дрогнули. Самый древний из них еще настойчивее протянул руку с двумя половинками, его глаза сузились, требуя подчинения. Шепоток за спиной нарастал, превращаясь в гул. Люди сжимались в кольцо, их любопытство сменилось настороженностью, а затем и откровенной враждебностью. «Волшебница» отказывалась творить свое волшебство? Значит, оно было ненастоящим? Или, что хуже, она не желала его показывать? Может, ее чары были злыми?

Воздух сгустился, стал тяжелым и трудным для дыхания. Похоже, чаша весов качнулась от страха к гневу. Вот-вот должно было произойти что-то необратимое. Казалось, еще мгновение – и толпа сделает первый шаг.

И в эту звенящую тишину, как нож, вонзился пронзительный, детский крик ужаса у реки.

Головы повернулись на звук как по команде. Взгляд метнулся через частокол, к воде. Там, на скользком камне, барахтался маленький мальчик. Тот самый, что играл со смолой. Его нога соскользнула, и следующая секунда растянулась в вечность. Маленькая фигурка опрокинулась назад и бесшумно, словно в замедленной съемке, исчезла в темной, ледяной воде с быстрым течением.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Даже старейшины замерли с открытыми ртами. А потом все разом пришло в движение – крики, топот, общая паника. Испытание, ловушка, волшебство – все это мгновенно перестало иметь какое-либо значение.

***

Старейшина Эйрик все еще держал в руке две половинки священной фигурки, его лицо было искажено гневным недоумением. Эта южанка смела отказываться? Смела показывать, что их испытание недостойно ее? Его пальцы сжали дерево так, что вот-вот готовы были раскрошить его. Он уже собирался издать приказ схватить ее, вывести на чистую воду силой.

Но громкий всплеск и последовавший за ним визгливый, перепуганный крик оборвали все его мысли. Он обернулся вместе со всеми и увидел, как маленький Ульф, сын его покойного друга, исчезает под темной водой. Сердце Эйрика, старое и больное, екнуло и замерло. Все его мудрость, его власть, его подозрения – все это оказалось пылью по сравнению с ужасом происходящего. Он забыл о колдунье, о фигурке, обо всем на свете. Его мир сузился до той точки в реке, где только что был мальчик.

***

Мыслей у меня не было. Был только чистый, животный порыв. Тяжелая, чужая верхняя одежда, наброшенная на плечи Ингой, полетела на землю. Потом – еще один слой. Холод ударил по коже, но до осознания не дошло. Было только видение: темная вода, сомкнувшаяся над маленькой головой.

Бросок вперед был резким, почти падением. Ледяная вода обожгла, как раскаленное железо. Дыхание перехватило, тело пронзила судорога, сознание помутнело на секунду от шока. Это был не холод, это была боль. Всеобъемлющая, парализующая.

Но инстинкт оказался сильнее. В глазах потемнело, легкие горели, но руки уже работали сами, цепляясь, гребя против течения, которое тут же подхватило и понесло, как щепку. Где-то впереди уже слышался рокот – пороги. Смерть.

И тогда в просвете воды мелькнуло бледное пятно лица. Рука рванулась вперед, пальцы вцепились в мокрую кожу, потом в грубую ткань рубахи. Тянула на себя, к поверхности, выныривая с хриплым, надсадным вздохом. Мальчик был без сознания, тяжелый и недвижимый.

Течение неумолимо несло к грохоту. Одной рукой изо всех сил держала ребенка, прижимая его к себе, другой отчаянно цеплялась за скользкие, обросшие тиной валуны. Ногти ломались о камень, но боль была далеким, приглушенным чувством. Главное – держаться. Не отпустить.

И сквозь свист ветра и бешеный стук собственного сердца в ушах послышалось нечто иное. Тяжелые, быстрые шаги по гальке.

Голова повернулась на звук, залипая глазами. На берегу, высившись темным силуэтом на фоне бледного неба, стоял Торвин. Его лицо было искажено гримасой, в которой не читалось ни гнева, ни одобрения – лишь какая-то первобытная, неконтролируемая ярость. Или отчаяние.

Он не кричал, не делал резких движений. Его действия были стремительными и точными. Пальцы сорвали с плеч тяжелый плащ, отбросили его в сторону. Затем расстегнули ножны, и длинный меч с глухим стуком упал на камни.

***

Торвин услышал крики из реки раньше, чем понял, в чем дело. Выбежав из длинного дома, он увидел толпу у воды и фигуру в одном исподнем, которая делала последние шаги к обрывистому берегу. И прежде чем успела родиться мысль, прежде чем успел скомандовать своим воинам, она уже исчезла в черной воде.

Он побежал. Не думая. Его ноги, казалось, сами знали путь вдоль берега, обходя камни, минуя рыбацкие снасти. Он видел, как течение подхватило ее, как она боролась, цепляясь за ребенка. Видел, как ее относит к порогам – месту, где не выживал ни один неподготовленный пловец.

И тогда в его груди что-то оборвалось. Не просто ответственность вождя за глупую чужеземку. Не просто долг перед ребенком своего клана. Это было нечто острое и жгучее, чего он не мог назвать. Ярость на ее безрассудство? Ужас при мысли, что ее тело разобьют камни? Он не понимал.

Но его тело понимало. Руки сами сбросили плащ – он только мешал. Пальцы сами расстегнули ножны – меч был бесполезен в воде. Все лишнее – прочь. Оставалась только одна цель: добраться до них. Сейчас.

Глава 4

Ледяная вода сомкнулась над головой снова, но на этот раз это был не прыжок в неизвестность, а мощное, целеустремленное движение. Торвин плыл не против течения, а используя его, мощными взмахами рук сокращая расстояние. Каждое движение было выверенным, экономным – сила, подчиненная ясному расчету.

Вот его рука обхватила ее талию, вырывая из объятий скользкого камня. Вот другая подхватила безвольное тело мальчика. И потом – тяжелый, изматывающий путь назад, к берегу, где уже столпились люди, протягивая руки, крича что-то, что тонуло в грохоте воды и крови в ушах.

На берегу он не стал передавать ребенка в первые же руки. Сам, на коленях, грубо, но эффективно вытряхнул из него воду, заставив закашляться и сделать первый жадный, хриплый вдох. Только тогда, скомкав свой отброшенный плащ, он закутал дрожащую, синеющую маленькую фигурку и, поднявшись, передал его в руки рыдающей матери. Его лицо при этом оставалось каменным, но в глазах, мельком брошенных на ребенка, промелькнула тень чего-то похожего на облегчение.

Потом он повернулся ко второй своей ноше. Ко мне.

Стояла, обхватив себя руками, трясясь так, что зубы выбивали дробь. Вода с меня текла ручьями, образуя лужу у ног. Волосы липли к лицу, одежда стала ледяным саваном. И сквозь эту ледяную пелену страха и холода чувствовала на себе его взгляд. Молчаливый, тяжелый, неотрывный. Он смотрел так долго, что стало казаться, будто время остановилось. Он видел всю эту жалкую картину: грязь, смолу на руках, разодранные в кровь ногти, дикий страх в глазах. Взвешивал. Оценивал. Выносил приговор.

И когда уже казалось, что он прикажет бросить обратно в реку, его голос прозвучал тихо, но с той стальной властью, которая заставила замолчать даже шепот толпы.

– Аса.

Его сестра, стоявшая чуть поодаль с лицом, застывшим от ужаса, встрепенулась.

– Отведи ее в мой дом. – Он не сводил с меня глаз, словно обращался ко мне, а не к ней. – Дай ей сухую одежду. И еды.

В толпе прошелся недоуменный ропот. Это было не просто милосердие. Это был знак. Знак высочайшего расположения, которого удостаивались лишь немногие.

Аса кивнула, быстро подошла и осторожно, как хрупкую вещь, взяла за локоть, пытаясь увести от воды.

Но Торвин еще не закончил. Его слова настигли вдогонку, холодные и четкие, обрывающие любое зарождающееся чувство надежды:

– Завтра на совете... – он медленно обвел взглядом старейшин, чьи лица выражали немое потрясение, – ...решим, что делать с южанкой. Принесшей в мой клан... – он сделал крошечную паузу, и в его голосе прозвучало странное напряжение, – ...и разруху, и спасение.

***

Аса почти протащила окоченевшую от холода и шока женщину через толпу, которая расступалась перед ними с новым, смешанным чувством страха и благоговения. Она сама едва переводила дыхание, сердце колотилось где-то в горле. Ее брат, всегда такой расчетливый и холодный, только что совершил не просто поступок – он бросил вызов. Самому себе? Старейшинам? Сложившемуся порядку?

Она видела, как он сбросил плащ и меч. Видела ярость в его глазах, когда он бежал к воде. Это была не ярость воина на поле боя. Это было что-то иное, более личное, более опасное. И теперь он велел привести эту чужестранку, это воплощение хаоса, под свой кров. В свой дом.

Аса бросила быстрый взгляд на бледное, замерзшее лицо женщины, которое сейчас казалось таким юным и беззащитным. Она принесла разруху? Да, своим появлением. Но и спасение? Спасение ребенка, когда все остальные, включая старейшин, стояли в столбняке.

Завтра совет. Завтра слова. А сегодня... сегодня нужно было согреть, накормить и спрятать это хрупкое, пылающее противоречие от глаз тех, кто уже готов был разорвать его на части.

***

Дрожь все еще не отпускала меня, зубы выбивали мелкую дробь, а по коже бегали мурашки. Аса, не произнося ни слова, вела сквозь главный зал длинного дома, мимо любопытных и настороженных взглядов, к массивной деревянной перегородке в дальнем конце. За ней находилось нечто вроде отдельной комнаты – личные покои ярла.

Здесь воздух был гуще, пропахший дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, пряным. Не так навязчиво, как в общем зале, но ощутимо. У одной стены стояла широкая лавка, застеленная звериными шкурами, у другой – сундук с кованными железом углами. Небогато, но с достоинством.

Аса молча порылась в сундуке и протянула сложенную одежду – просторную рубаху из мягкой, хорошо выделанной овчины и штаны из плотного льна. Затем исчезла и вернулась с дымящейся глиняной миской. Пахло мясным бульоном и травами. Просто кивнула на миску и одежду, ее взгляд был строгим, но без прежней враждебности. Кажется, прыжок в ледяную реку хоть немного сдвинул лед недоверия.

Оставшись одна за перегородкой, с невероятной жадностью набросилась на похлебку. Горячая жидкость обжигала рот, но это было блаженство. Тепло изнутри растекалось по телу, наконец-то прогоняя леденящий холод. Пальцы все еще дрожали, когда принялась снимать мокрое, грязное платье. Ощущение сухой, мягкой овчины на коже показалось почти роскошью. Чувство безопасности, пусть и призрачное, накрыло с головой. Здесь, за этой перегородкой, пока никто не тронет.

И тут пальцы наткнулись на нечто твердое и шелестящее в прорези кармана старых, насквозь промокших джинсов. Сердце екнуло. Забытая напрочь шоколадка! Маленькая, смятая, в полуразорванной обертке из фольги. Последняя крошка из другого мира. Ее бережно, с почти религиозным трепетом, вынула и зажала в кулаке. Это было не просто лакомство. Это был талисман. Доказательство того, что прежняя жизнь не приснилась.

В этот самый момент за перегородкой, в главном зале, раздался низкий, узнаваемый голос. Глухой и властный, заглушавший общий гул.

– Аса.

Последовала пауза, красноречивее любых слов. Он ждал, пока к нему подойдут.

– Иди сюда.

Еще пауза. Воздух застыл, будто весь длинный дом затаил дыхание.

– Нам нужно поговорить о нашей гостье.

Слова прозвучали четко, без эмоций. Но именно это и пугало больше всего. Кулак с зажатой шоколадкой судорожно сжался, прижимая к груди последнее доказательство прошлой жизни. Краткое затишье закончилось.

***

Аса замерла у очага, где помогала разливать похлебку другим женщинам. Услышав голос брата, она медленно выпрямилась, смахнула с руки крошки хлеба. Его тон не предвещал ничего хорошего – это был его советский, холодный голос, который он использовал для объявления решений, а не для обсуждений.

«О нашей гостье». Сердце сжалось. Она видела, как он смотрел на ту чужеземку на берегу. Видела тень какого-то незнакомого, неистового чувства в его глазах, прежде чем он бросился в воду. Это не было простым долгом вождя. Это было что-то личное, что-то, что заставило его отбросить плащ и оружие, как простой воин.

Теперь этому нужно было дать имя. Облечь в слова. И от этих слов зависело все. Жизнь девушки. Спокойствие клана. И что-то еще, что Аса не могла определить, но что висело в воздухе между братом и пленницей, как натянутая тетива.

Она бросила быстрый взгляд на перегородку, за которой скрылась их «гостья», и направилась к брату, чувствуя тяжесть его взгляда на себе. Разговор обещал быть трудным.

***

Утро принесло с собой не облегчение, а тягучее, тревожное ожидание. Воздух в длинном доме был густым и спертым, несмотря на попытки дыма найти выход через отверстие в крыше. Он был наполнен не запахом еды, а запахом напряженности и невысказанных слов.

В центре, у главного очага, собрались старейшины. Трое мужчин с лицами, высеченными из старого, морщинистого дерева, с седыми бородами и тяжелыми, насупленными бровями. Они сидели на почетных местах, а вокруг них полукругом стояли другие влиятельные члены клана. Торвин восседал на своем месте ярла, его лицо было непроницаемой каменной маской. Он не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, но каждый чувствовал его внимание.

Меня поставили у края этого круга, как улику на суде. Я понимала это без слов. Понимала по их взглядам – колючим, подозрительным, полным страха и неприязни. По тому, как они указывали на меня пальцами, их голоса становились все громче и яростнее. Я ловила знакомые слова, выученные за эти дни: «колдунья», «чужеземка», «опасность», «изгнать». Один, самый древний, с голосом, похожим на скрип старого дерева, тыча в мою сторону костлявым пальцем, произнес слово, от которого похолодело внутри: «казнь».

Торвин молчал. Он слушал, лишь изредка медленно кивая, давая понять, что слышит каждое слово. Его молчание было хуже любых криков. Оно означало, что он взвешивает их аргументы. Что приговор еще не вынесен, но чаша весов склоняется не в мою пользу.

Отчаяние подступало к горлу, горькое и безжалостное. Они не видели во мне человека. Они видели проблему, угрозу, неудобство. И от неудобств избавляются. Мой взгляд метнулся к Торвину, ища хоть какой-то поддержки, но его лицо ничего не выражало.

И тогда это случилось. Без мысли, на чистом инстинкте выживания. Я сделала шаг вперед, нарушив невидимую границу круга. Все взгляды, полные ненависти и страха, уставились на меня. В наступившей тишине было слышно только треск поленьев в очаге.

Я подняла руку и указала на самого яростного обвинителя, того самого, что говорил о казни. Его глаза раскрылись от наглости жеста.

Мозг лихорадочно перебирал скудный запас слов. Нужно было сказать что-то, что остановило бы их. Что-то личное, что-то неоспоримое. И я вспомнила. Вспомнила, как он во время своей гневной тирады невольно потирал щеку, и его лицо искажалось от едва сдерживаемой боли. Вспомнила его желтоватые, потемневшие зубы.

Я сделала глубокий вдох и выдохнула, с трудом выговаривая звуки, коверкая их на свой лад:

– Твой... – я ткнула пальцем в него, – ...корень зуба... – показала на свой зуб, потом сделала лицо, изображающее боль, и провела рукой по щеке. – ...черный. Боль. Скоро.

Звучало это ужасно, как речь немого. Но смысл был ясен как день.

Эффект был мгновенным. Старик замер, его рот приоткрылся от изумления. Его рука, та самая, что только что грозила мне казнью, непроизвольно потянулась к щеке и прижалась к ней. В его глазах читался не гнев, а полное, абсолютное смятение. Как она могла знать?

Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Даже Торвин перевел на меня свой ледяной взгляд, и в нем впервые промелькнуло нечто иное, кроме отстраненности. Что-то похожее на острое, живое любопытство.

***

Эйрик, старейшина, почувствовал, как привычная, нудная боль в челюсти, которую он годами скрывал ото всех, вдруг заныла с новой силой. Он замер, его пальцы прижались к распухшей щеке, ища облегчения, которое не приходило. Как? Как эта южанка, эта чужестранка, могла знать? Он никому не говорил. Стыдился этой слабости, этой немощи, подтачивающей его изнутри. Он заговаривал боль у знахарки, жевал особые травы, но ничего не помогало.

А она просто посмотрела на него и произнесла это. Не как предположение, а как приговор. «Черный. Боль. Скоро».

Его гнев, его праведная ярость против колдовства и нечисти вдруг сменились леденящим душу страхом. Это было не колдовство в его понимании – не темные чары и не злые духи. Это было нечто иное. Знание. Видение того, что скрыто. И это пугало его гораздо больше.

Он отступил на шаг, его уверенность испарилась, оставив лишь смятение и животный ужас перед непостижимым. Его взгляд встретился с взглядом Торвина, и в нем он не нашел ответа, а лишь новую, глубокую загадку.

***

Тишина, наступившая после моих слов, была настолько гнетущей, что казалось, даже огонь в очаге перестал трещать. Все взгляды, откровенно враждебные секунду назад, теперь были прикованы к старейшине. Он стоял, все еще держась за щеку, и его глаза с широко раскрытыми зрачками метались от меня к Торвину и обратно. Казалось, он пытался найти хоть каплю неискренности, обман, но находил лишь собственный страх.

Его губы задрожали, и он что-то прошептал себе под нос, голос сорвался на хрип. Слов было не разобрать, но смысл был ясен по одному лишь жесту – он бессильно махнул рукой и кивнул, подтверждая мои слова. Да, боль мучила его. Да, он скрывал. Да, это было невыносимо.

В зале пронесся общий сдавленный вздох. Это было не просто удивление. Это был благоговейный ужас. Страх перед чем-то неизвестным и всемогущим. Взгляды, устремленные на меня, больше не требовали изгнания. В них читалось оторопелое почтение, смешанное с суеверным трепетом. Я перестала быть просто чужеземкой. В их глазах я стала провидицей.

Именно этого я и боялась больше всего.

В этот момент заскрипела деревянная пластина под тяжелым сапогом. Торвин медленно поднялся со своего места. Казалось, он вырос на целую голову, затмив собой всех присутствующих. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как глыба камня, придавил меня к месту.

Он сделал шаг вперед, и кольцо людей расступилось перед ним. Его голос, низкий и властный, разрезал гнетущую тишину, обращаясь ко мне напрямую. В нем не было ни страха, ни благоговения. Был лишь холодный, испытующий расчет.

– Ты утверждаешь, что видишь то, что скрыто? – произнес он, и каждое слово падало, как гиря. Он не ждал ответа. Он констатировал. – Хорошо.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого собравшегося. Его глаза сузились.

– Предскажи. Будет ли завтрашняя охота на снежного быка удачной?

Воздух вырвался из легких, словно от удара. Это был не вопрос. Это был приговор. От моих следующих слов зависело все. Если охота провалится – меня объявят колдуньей, наславшей неудачу. Если я откажусь – меня объявят слабой и лживой. Мне нужно было не просто угадать. Мне нужно было выжить.

***

Торвин наблюдал за ней, за этой хрупкой, испачканной в грязи и смоле загадкой. Ее трюк с зубом старейшины был удачным. Слишком удачным. Страх – мощное оружие, но ненадежное. Он видел, как в глазах его людей суеверный ужас сменился готовностью пасть ниц. Этого нельзя было допустить. Ему был нужен не идол, не объект для поклонения. Ему была нужна правда.

Его вопрос был не испытанием ее магических сил. Это была проверка на полезность. Охота на снежного быка была опасным и непредсказуемым предприятием. Удача здесь зависела от ветра, от следов, от настроения животных, от тысячи факторов. Никакая магия не могла этого предсказать.

Но если бы она оказалась права... если бы она действительно могла дать совет, предупредить об опасности, как она сделала это с его раной... это имело бы ценность. Намного большую, чем слепое поклонение.

Он видел, как ее лицо побледнело, как в глазах мелькнула паника. Хорошо. Страх заставлял мозг работать быстрее. Он ждал. Ждал, выдавит ли она из себя очередное «видение» или же в ее глазах появится та самая яростная, живая искра расчета, которую он заметил у реки. Та искра, что говорила не о духах, а о настоящем, земном уме.

Его собственная судьба как лидера тоже висела на волоске. Он поставил на нее. Теперь приходилось играть до конца.