Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Сур Шамс
Ярл для чужеземки

Глава 1

Первое, что я почувствовала – это холод. Пронизывающий, до костей, словно меня окунули в ледяную воду. Потом – тряску. Жесткие, неровные толчки, от которых все тело ныло и гудело. Я лежала на чем-то очень твердом и неудобном, пахшем сырым деревом и потом.

Попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Голова раскалывалась, в висках стучал молоток, выбивая ритм какого-то дикого, незнакомого танца. Пыталась вспомнить, где я. Последнее, что пришло на ум – яркий свет ламп в метро, визг тормозов, крик… чей-то детский крик. И темнота.

С очередным толчком сознание прояснилось. Я все-таки смогла открыть глаза и тут же зажмурилась от резкой боли. Надо мной мелькали чужие, грубые лица, освещенные трепещущим оранжевым светом факелов. Воздух горел едким дымом. Эти лица… они были обветренными, суровыми, с запутанными бородами и глубоко сидящими глазами. Они что-то говорили, перекрикивая скрип колес и топот копыт. Их речь была гортанной, отрывистой и абсолютно непонятной. Ни одного знакомого слова.

Попыталась пошевелиться и поняла, что руки и ноги скованы грубой, натирающей кожу веревкой. Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Я лежала на дне какой-то телеги, заваленная охапками грязной шерсти и мешками. Надо мной, спиной ко мне, сидел один из тех людей. Его широкая спина была напряжена.

Куда меня везут? Почему? Что, черт возьми, вообще произошло? Я снова попыталась просеять обрывки памяти, но в голове была лишь каша из огней, грохота и этого пронзительного детского крика.

Телега, подпрыгнув на очередной кочке, больно ударила меня в бок. Я сдержала стон, закусив губу. Смотреть на незнакомцев было страшно, поэтому уставилась в небо. Оно было черным-черным, бездонным, усыпанным таким количеством звезд, которое я не видела никогда в жизни. Никогда. Даже в самом дальнем Подмосковье дымка большого города и световое загрязнение скрадывали их яркость. А здесь они висели низко-низко, огромные, холодные и безразличные.

От их вида стало еще страшнее. Это было не то небо, под которым я жила. Это было небо из какой-то другой реальности.

Мы ехали еще какое-то время, и я уже начала проваливаться в странное, бредовое состояние между ужасом и забытьем, как вдруг телега резко затормозила. Раздалось грубое окрик, фырканье лошадей, и мы замерли.

Я приподняла голову, превозмогая боль и слабость. И застыла.

На фоне звездного неба высился частокол. Высокий, из острых, грубо обтесанных бревн. И на самых верхушках кольев, словно жуткие цветы, были насажены черепа животных. Одни были желтыми и обветренными, почти чистыми, другие – с темными клочьями плоти и пустыми глазницами, уставленными в нашу сторону. Лунный свет падал на них, делая это зрелище еще более сюрреалистичным и пугающим.

Меня бросило в жар, а потом снова в холод. Это был какой-то кошмар. Это не могло быть правдой.

К телеге подошел один из людей. Высокий, плечистый, с секирой на поясе. Он что-то недовольно пробурчал и ткнул пальцем в мою сторону. Его глаза скользнули по мне без всякого интереса, как скот на рынке осматривают.

И тогда прозвучали те слова. Тот самый грубый голос, который навсегда врезался в мою память. Он сказал что-то на своем диком языке, но я поняла смысл с пугающей ясностью. Поняла по его жесту, по тому, как двое других с ленцой поднялись с лавок и потянулись ко мне.

– Бросьте ее в яму с остальным скарбом.

Руки схватили меня за плечи и ноги, подняли. Я завизжала, наконец сорвавшись, забилась в их цепких руках, но мои усилия были смешны. Они пронесли меня несколько шагов, к темному провалу в земле у подножия частокола. Пахло сыростью, гнилью и чем-то еще, сладковатым и мерзким.

И бросили.

***

Сторож у ворот, старый Бьярн, проводил взглядом телегу, скрывающуюся в темноте, и плюнул. Опять этот ублюдок Ульф понавозил хлама. Тащил всякий рухлядь с набегов, пока ярл в отъезде был, а теперь решил избавиться, пока тот не вернулся. И куда это все девать? Ямы уже переполнены.

Он посмотрел на темный провал ямы, откуда донесся приглушенный, безумный вопль. Баба, должно быть. Южанка, судя по одежке. Жалко, конечно. Но не его дело. Его дело – караулить ворота да не впускать лишних.

Бьярн зевнул, почесал в затылке и налил себе еще кружку кислого молока. Скоро смена. А там – домой, к очагу. О чужих южанках в яме пусть другие думают.

***

Первый инстинкт – сжаться в комок. Холодная, влажная земля впивалась в щеку, а в ноздри ударял густой, неподвижный воздух, пропахший скотным двором, плесенью и чем-то кислым, отдававшим забродившим зерном. Я лежала, не шевелясь, пытаясь унять дрожь, пробиравшую до самых зубов. Где-то рядом послышалось тихое, тоскливое блеяние и звук жвачки.

Осторожно приподняла голову. Темнота была не абсолютной – где-то сверху, сквозь щели в настиле, пробивался бледный лунный свет. Я была не в яме. Я была в загоне, отгороженном грубыми бревнами. И я была не одна. Ко мне в спину упирался бок тощей козы, а чуть поодаль ворочалась на соломе вторая. Они смотрели на меня пустыми, невидящими глазами и равнодушно жевали.

Паника, которую я сдерживала, снова подкатила к горлу. Меня бросили в хлев. Со скотом. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поняла, что платье – то самое, в котором бежала на работу, – промокло насквозь от сырости земли. Отчаяние накатывало волнами, горячими и беспомощными. Хотелось плакать, кричать, биться головой о эти бревна.

Но где-то в глубине мозга, за стеной ужаса, включился тот самый перегруженный режим аналитика, который помогал мне готовиться к трем экзаменам в ночь и разбираться в кофейных автоматах с десятью непонятными кнопками. Выживание. Сейчас это была единственная задача. А чтобы выжить, нужно понимать.

Я заставила себя замереть и прислушаться. Из-за стены доносились голоса. Те самые, гортанные и грубые. Двое мужчин, судя по тембру. Они о чем-то лениво перебрасывались фразами. Я впилась в их речь, как утопающий в соломинку, выискивая хоть что-то знакомое. Что-то, что могло бы стать ключиком.

И вдруг – о чудо. Мое увлечение исторической реконструкцией, те самые долгие вечера за учебниками по древнескандинавскому, чтобы блеснуть знанием на фестивале… Оно не было бесполезным.

Один из стражников что-то проворчал, и я уловила отдаленно знакомое «*matr*». Еда. Потом другой крякнул и четко произнес: «*Vatn*». Вода. Сердце заколотилось чаще. Да, это было похоже. Очень похоже. Потом первый снова что-то сказал, и в его фразе просколькнуло слово «*hætta*». Опасность.

Три слова. Еда. Вода. Опасность. Не самый обнадеживающий словарь, но это было что-то. Это была ниточка. Я повторяла их про себя, как мантру, боясь забыть. *Matr. Vatn. Hætta.*

Мой живот предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела сто лет назад в другом мире. Жажда склеивала горло. Сглотнула, но стало только хуже.

Время текло медленно, капая, как вода с крыши где-то наверху. Я сидела, обняв колени, и слушала, как стражники говорят о чем-то своем, снова и снова выхватывая знакомые звуки. Уже почти различала интонации.

И тут шаги приблизились к загону. Щель между бревнами затмила тень. Молодой парень, один из тех, что были у телеги. Он посмотрел на меня, на мою явную жалкость, на дрожь, которую я уже не могла скрыть. Его лицо, под щетиной, было не таким суровым, как у других. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

Он что-то буркнул своему напарнику, старику, который только фыркнул в ответ. Парень исчез, а через мгновение его рука просунулась в щель. Что-то круглое и плоское упало рядом со мной. Черствая, грубая лепешка.

Я уставилась на нее, не веря своим глазам. Потом рванулась вперед, схватила ее и судорожно отломила кусок. Она была жесткой, безвкусной, но это была еда. Жизнь.

Инстинкт и простая человеческая благодарность пересилили страх. Я подняла голову, посмотрела в щель, за которой угадывалось его лицо, и выдохнула первое, что пришло на ум. То, что я тысячу раз слышала в исторических фильмах. Я сжала все свое старание в одно слово, пытаясь выговорить его правильно на этом странном, полузнакомом языке.

– Такк… – голос мой хрипел и срывался. – Такк фыр…

Я хотела сказать «спасибо». *Þakk fyrir*.

Но я не закончила. Молодой стражник вдруг отпрянул от частокола, как ошпаренный. Его глаза округлились от чистого, неподдельного ужаса. Он что-то быстро и испуганно пролепетал, крестясь дрожащей рукой так, будто отгонял нечисть. Его напарник поднялся с лавки, хмуро спросив, в чем дело.

И тогда я расслышала его шепот, шипящий от страха:

– *Hún talar tungu anda*! Она говорит на языке духов!

Его тень метнулась прочь, а я осталась сидеть в грязи с куском хлеба в руке, понимая только одно: моя попытка быть вежливой сделала только хуже. Гораздо хуже.

***

Старший стражник, Грим, хмуро наблюдал, как юный Эйнар отскакивает от загона, белый как полотно.

– В чем дело, щенок? – проворчал он, поправляя секиру на поясе. – Увидел мышь?

– Она… она заговорила, – выдавил Эйнар, все еще крестясь.

– Ну и что? Пленники иногда говорят. Ругаются, плачут. Обычное дело.

– Нет! – Эйнар потряс головой, глаза его были по-прежнему дикими. – Не на нашем! На каком-то другом… древнем. Колдовском. Я слышал! «Такк», сказала она. Это же из старых сказаний! Так духи благодарность выражают!

Грим фыркнул и плюнул в сторону загона.

– Духи. Выдумал. Просто южанка какая-нибудь, у них там наречий десятки. И язык у них мягкий, противный.

– Но она посмотрела на меня так… сквозь меня! – настаивал Эйнар.

– Перестань нести чушь, – отрезал Грим, но сам украдкой glanced в сторону частокола. Всякое бывало. Земля старая, полно всякой нечисти. Может, парень и не совсем дурак. Надо будет доложить старейшинам. На всякий случай. А то, не дай боги, еще и правда какая напасть приключится.

***

Ночь наступала стремительно, как черная, тяжелая штора, и несла с собой не просто прохладу, а настоящий, колючий мороз. Воздух звенел от холода, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара, которое тут же растворялось в темноте. Дрожь стала моим вторым я, постоянной и неконтролирумой. Зубы выбивали дробь, от которой гудели виски. Промокшее платье стало ледяной броней, впиваясь в кожу тысячами холодных игл.

Мысли путались, сознание заволакивало мерзкой, липкой пеленой. Я знала, что это признаки переохлаждения. Знакомое чувство из того похода в Карелию, когда мы с друзьями попали под дождь и не смогли как следует просушиться. Только тогда у нас была палатка, спальники и шанс дойти до машины. Здесь не было ничего. Кроме грязи, тощих коз и высокого частокола.

Смерть. Она вдруг стала не абстрактной угрозой, а чем-то очень реальным и физическим. Она сидела у меня за спиной, дышала ледяным дыханием мне в шею. Я умру здесь. В этом вонючем загоне. Никто не узнает. Никто не придет.

Отчаяние было таким густым, что его можно было потрогать. Бессильно опустила голову на колени, уже почти смирившись. И тут мой взгляд упал на коз. Они вели себя странно. Вместо того чтобы разбрестись по загону, они обе жались в одном углу, в самом дальнем, и явно наслаждались, устроившись там поудобнее. Почему именно там?

Присмотрелась. И увидела то, что не замечала раньше. Оттуда, из-под земли, поднимался едва заметный, колеблющийся пар. Очень слабый, его можно было разглядеть только в луче лунного света, падавшем как раз на то место. И земля там выглядела темнее, почти черной.

Мозг, заторможенный холодом, с трудом выдал ассоциацию: геотермальный источник. Тепло земли. Фумаролы. Кисловодск, экскурсия на Малый Седло… Горячая земля…

Адреналин снова влил в жилы жгучее тепло. Я поползла. Не вставая, по-пластунски, отталкиваясь онемевшими руками. Козы насторожились и недовольно задвигались, но не ушли. Доползла и сунула руку в землю там, где они лежали.

И чуть не закричала от облегчения. Земля была не просто теплой. Она была горячей! Обжигающе горячей у самой поверхности. Это было крошечное пятно, не больше метра в диаметре, но его было достаточно.

Я забыла про все. Про боль в руках, про страх, про приличия. Начала рыть. Грубой, разодранной в кровь, немеющей рукой отгребала верхний слой земли, копала глубже, к источнику тепла. Грязь забивалась под ногти, пачкала лицо, но я не останавливалась. Рыла, пока не обнажила участок влажной, дымящейся почвы, от которой шел ощутимый жар.

Потом просто рухнула на него всем телом, прижавшись к спасительному теплу, как к единственному другу во всем этом безумном мире. Дрожь постепенно стала утихать. Ледяные тиски, сжимавшие грудь, ослабели. Я была грязная, мокрая, напуганная, но я не замерзала. Я выживала.

Усталость и истощение взяли свое, провалилась в тяжелый, беспокойный сон, прижавшись щекой к теплой земле.

***

Утро пришло с резким, визгливым криком. Открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого солнечного луча, пробивавшегося сквозь щели. Надо мной стояла женщина. Не молодая, с лицом, испещренным морщинами, как старой кожей, и острыми, как шило, глазами. Она смотрела на меня, на разрытую землю, на коз, которые блаженно дремали на прогретом месте, и ее лицо изначально перекошилось от ярости.

Я замерла, ожидая крика, удара, чего угодно. Была готова ко всему, кроме того, что произошло дальше.

Ее гнев вдруг куда-то испарился. Он сменился настолько явным, таким первобытным страхом, что мне стало не по себе. Она отступила на шаг, ее глаза расширились. Она смотрела не на меня как на пленницу или вредительницу, а на нечто непостижимое и пугающее.

Она что-то быстро забормотала себе под нос, не сводя с меня глаз. Я поймала лишь обрывки: «…земля… гнев… дар…». Потом она резко, почти машинально, сделала мне знак рукой – вставать и идти за ней.

Ее пальцы, схватившие меня за рукав, были жилистыми и цепкими, но не грубыми. Она не тащила и не толкала меня. Она вела, с той же осторожностью, с какой ведут что-то хрупкое и опасное одновременно. И все это время она не переставала бормотать, и в ее шепоте я наконец разобрала фразу, от которой по спине побежали мурашки:

– *Jörð mun taka reiði hennar... eða blessun*. Земля примет ее гнев... или благословение.

И я поняла, что мое спасение обернулось новой загадкой. И новым страхом.

Тот запах. Он ударил в нос, едкий и плотный, как физический удар. Дым, жир, пот, влажная шерсть и что-то кислое – возможно, квашеная капуста или забродивший напиток. Меня вела та самая женщина, Ингa, как я позже узнала ее имя, и ее пальцы все так же сжимали мой рукав с смесью страха и решимости. Мы вошли в длинный дом.

Это было огромное помещение, протяженное и темное, с земляным полом и высокими потолками, скрытыми в клубах дыма, который клубился под самой крышей, ища выход через отверстие в центре. А в центре всего этого – очаг. Не камин, а настоящий костер, сложенный из камней, над которым на массивной железной цепи висел чан, от которого и шел тот самый душистый, мясной запах. Вокруг суетились женщины, десятки рук мелькали в полумраке: кто-то месил тесто на огромном столе, кто-то чистил корнеплоды, кто-то перебирал зерно.

Ингa толкнула меня вперед, к группе женщин, сидевших на низких чурбаках с корзинами грязной, узловатой моркови и свеклы. Она что-то быстро и сердито сказала, тыча пальцем то в меня, то в овощи, то в свой рот. Жесты были более чем красноречивы: «Работай – получишь еду».

Меня оставили там, под любопытными и недружелюбными взглядами. Я медленно опустилась на свободный чурбак, взяла в руки скребок и корявую морковку. Руки дрожали. Но это была знакомая дрожь. Не от страха перед сверхъестественным, а от адреналина перед открытием смены в «Старбаксе», когда перед тобой выстраивается очередь в двадцать человек, а кофе-машина капризничает. Здесь не было эспрессо-машин, но принцип был тот же: скорость, эффективность, автоматизм.

Я сделала глубокий вдох, отключила панику и включила режим «бариста на грани нервного срыва». Мои пальцы, еще не отошедшие от вчерашнего копания в земле, заработали сами. Быстро, почти машинно. Я чистила одну морковку за другой, складывая очистки в одну корзину, а чистые овощи – в другую. Ритм нарастал. Скребок стал продолжением руки.

Заметила, что взгляды из любопытных стали недоуменными, а потом и откровенно поражёнными. Женщины вокруг меня работали медленно, методично, с долгими паузами для переругиваний. Я же молча выкладывала чистые корнеплоды в корзину с такой скоростью, что она наполнялась на глазах. Потом я переключилась на свеклу, и тут пришлось быть аккуратнее, чтобы не забрызгать все вокруг багровым соком.

Потом одна из женщин, краснолицая и дородная, сердито что-то крикнула в сторону чана и показала на помешивающую ложку. Девушка, помешивавшая похлебку, выглядела уставшей и измученной жаром огня. Не думая, я встала, взяла у нее из рук огромную деревянную ложку и принялась мешать. Равномерно, по часовой стрелке, следя, чтобы ничего не пригорело ко дну. Жар от очага был адским, но я лишь стиснула зубы и работала, снова поймав знакомый ритм – как будто взбиваю молоко для латте.

И тут в дверном проеме, в свете утра, появился он.

Он был огромным. Не просто высоким, а массивным, как скала. Его плечи были закрыты волчьей шкурой, голова не покрыта, и я увидела темные волосы, собранные у лица, и жесткие, суровые черты. Он стоял там, заполняя собой все пространство, и холодный утренний воздух, казалось, ворвался вместе с ним, заставляя пламя очага дрогнуть.

Его глаза, светлые и острые, как зимний лед, медленно обвели кухню, скользнули по женщинам, застывшим в почтительных позах, и наконец остановились на мне. На моей руке, сжимавшей ложку, на моем испачканном землей и свеклой лице, на моем чужом, слишком тонком платье.

Тишина стала абсолютной, давящей. Слышно было только потрескивание поленьев и частое-частое биение моего сердца где-то в горле.

Он не повысил голос. Он просто произнес слова, и они прозвучали низко, глухо и грозно, точно удар грома где-то совсем рядом, за стенами:

– Кто это?

Глава 2

Мое сердце просто остановилось. Этот взгляд был не просто взглядом начальника, заставшего тебя за личным звонком на работе. Это был взгляд хищника. Взгляд, который взвешивает, оценивает и принимает решения, от которых зависит жизнь и смерть. Моя.

Я сделала шаг назад, за спины других женщин, стараясь стать как можно меньше, невидимей, раствориться в дыму и тенях. Но было поздно. Он уже меня увидел.

Торвин – я сразу поняла, что это должен быть он, ярл – не сводил с меня глаз, но обратился к Ингe. Его вопросы были отрывистыми, резкими. Я не понимала слов, но тон был красноречивее любого перевода: «Что это за чужая штучка здесь делает? Кто ее пустил?»

Ингa что-то отвечала, ее голос звучал виновато и подобострастно одновременно. Она жестикулировала в мою сторону, потом к очагу, к овощам. Поняла одно: она оправдывалась. Объясняла, что я работаю.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого, холодного презрения. Потом он медленно покачал головой и произнес несколько фраз, тихо, но так, что по спине побежали мурашки. Он говорил спокойно, почти устало, но каждое слово било по мне, как молот.

Он посмотрел на припасы, на котёл, на женщин, и его жест был однозначным: всего мало. Потом он указал на меня: лишний рот. И наконец, он махнул рукой по направлению к воротам и произнес слова, которые прозвучали как приговор: «…до первой снежной бури».

Меня выгонят. В лес. На холод. На смерть.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Нет-нет-нет. Я не умру здесь. Я не могу. Мой взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, хоть что-то, что могло бы меня выручить. И он упал на полку, где стояла груда старой посуды. Среди нее был разбитый глиняный кувшин – два крупных осколка и несколько мелких.

Я не думала. Действовала на чистом инстинкте. Рванулась вперед, протиснулась между замершими женщинами и схватила осколки. Все взгляды уставились на меня. Торвин нахмурился, его рука непроизвольно двинулась к рукояти ножа на поясе.

Я подняла обломки, показывая ему, потом сжала их вместе, изображая целый кувшин. Тыкала пальцем в трещины, потом в себя, в свой лоб, изображая мысль, потом снова в трещины. Я делала вид, что намазываю на них что-то невидимое, а потом снова крепко сжимаю, широко улыбаясь и показывая на воображаемый целый кувшин. Моя пантомима была ужасной, клоунской, но это было все, что у меня было.

– Я могу починить! – выдохнула я по-английски, забывшись. – Понимаешь? По-чи-нить! Сделать снова целым!

Торвин наблюдал за моим кривлянием с каменным лицом. В его глазах не было ни понимания, ни интереса. Была лишь усталая неприязнь к этому дурачеству. Я чувствовала, как горит от стыда и отчаяния каждое мое волокно. Вот-вот, и он махнет рукой, и меня выбросят прочь.

Но вдруг его взгляд на секунду задержался на моих руках. На моих пальцах, которые так ловко чистили овощи и мешали похлебку. Он видел, что эти руки умеют работать.

Он медленно, неохотно кивнул. Всего один раз.

– У тебя есть время до заката, – произнес он, и на этот раз я поняла каждое слово. Он развернулся и вышел, унося с собой давящую тишину.

Облегчение, острое и головокружительное, чуть не свалило меня с ног. Я сделала это. Я выиграла отсрочку!

Но тут же реальность нанесла свой удар. Эпоксидка. У меня нет никакой эпоксидки! Где мой рюкзак? Моя сумка? Там был ремонтный набор, там было все! Я огляделась по сторонам с нарастающим ужасом. Его нигде не было. Его, должно быть, отобрали, когда я была без сознания. Или выбросили. Или украли.

До заката. Часы пошли. А у меня на руках были лишь два куска глины и безумная, отчаянная идея, которая рассыпалась в прах, как только я попыталась ухватиться за нее.

***

Торвин вышел из длинного дома, и холодный воздух ударил ему в лицо, смывая запах дыма и людской немочи. Он провел рукой по лицу, чувствуя тяжесть каждой мышцы. Глупая девица. Еще один рот, который нужно кормить, еще одна проблема, которую нужно решать.

Ее пантомима с кувшином была смешна. Но что-то в ее глазах, когда она работала на кухне… Какая-то яростная, отчаянная целеустремленность. Такое он видел только у лучших своих воинов перед битвой. Но не в глазах чужеземки, которая должна была бы плакать и молить о пощаде.

Он дал ей время. Не потому, что верил в ее способность чинить горшки. А потому, что хотел посмотреть, на что она способна. На что она готова, чтобы выжить. Это было любопытно. Как наблюдать за зверем в ловушке.

Он бросил взгляд на слабеющее зимнее солнце. До заката оставалось несколько часов. Посмотрим.

***

Отсрочка, которую я выторговала, висела на мне тяжелым грузом. До заката. Эти слова отбивали такт в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Эпоксидка. Мне нужна была эпоксидка. Или суперклей. Или волшебство. Но поскольку с волшебством у меня явно не сложилось, оставался только вариант со старым добрым химическим склеиванием.

Я металась по кухне, пытаясь делать вид, что помогаю, но на самом деле бросая дикие взгляды по углам. Мой рюкзак! Где же он? Его не было ни среди кухонной утвари, ни в углу, где складывали всякий хлам. Женщины, видя мое беспокойство, только хмурились и отворачивались, принимая меня за сумасшедшую.

Слезы злости и беспомощности подступали к глазам. Выскочила во двор, озираясь. Может, его просто выбросили? Принялась обыскивать груды мусора у частокола, роясь в объедках и щепках, не обращая внимания на грязь и на косые взгляды стражей. Ничего.

И тогда я увидела его.

Мой синий, потертый рюкзак с знакомой нашивкой-смайликом висел на поясе у молодого воина. Того самого, что вчера с таким ужасом от меня отпрянул. Сейчас он сидел на бревне с приятелями и хвастался, размахивая моей же термокружкой. Он тыкал пальцем в молнию, показывая, как она «диковинно» двигается, потом достал оттуда пачку салфеток и стал сдувать их по одной, вызывая хохот у окружающих.

Кровь ударила в голову. Вся моя жизнь была в той сумке! Мой паспорт, телефон, зарядка, косметичка, тот самый ремонтный набор… Мои последние крохи старого мира.

Я не думала о последствиях. Подбежала к нему и, задыхаясь, начала тыкать пальцем в рюкзак, потом в себя, пытаясь объяснить:

– Мое! Это мое! Дай! – я повторяла это на своем языке, на ломаном древнескандинавском, который сама же придумала: «Минн! Þetta er minn!»

Воин по имени Эйнар, как я позже узнала, сначала опешил. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то сказал приятелям, и те загоготали еще громче. Он снял рюкзак с пояса и повертел его перед моим носом, дразня, как котенка мышкой.

– Хочешь? – спросил он на своем языке, и по тону было ясно, что это насмешка. – А что ты дашь взамен, дух говорящий?

Попыталась схватить его, но он легко отшатнулся, а его друг грубо толкнул меня в плечо. Я отлетела, споткнулась и упала в грязь. Смех стал еще громче. Эйнар с презрением швырнул рюкзак обратно себе на колени, достал оттуда мой телефон и начал показывать, как его «зеркальная сторона» (он принял черный экран за зеркало) отражает его рожу.

Я сидела в холодной жиже, смотря, как он уничтожает последние остатки моего прошлого, и меня трясло уже не от холода, а от бессильной ярости. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Все было кончено. Надежды не было.

И тут мой взгляд упал на группу детей, игравших неподалеку. Они сидели на корточках и бросали что-то темное и липкое на камень, а потом с азартом следили, как это прилипает или отскакивает. Я присмотрелась. Это были кусочки засохшей смолы. Они играли в нее, как в камешки или в кости.

Идея ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Смола! Натуральный клей! Ее использовали веками для самых разных целей, от гидроизоляции лодок до склеивания изделий!

Я вскочила. Отчаяние сменилось яростной, безумной решимостью. Я огляделась. Дети брали смолу из старого, поломанного корыта у стены – обломка какой-то лодки. Но ее было мало, и она была старая и хрупкая.

Мне нужно было больше. Свежей.

Рванулась обратно на кухню, проигнорировала удивленные возгласы женщин, схватила из очага длинную, горящую головню и, как была, выбежала обратно во двор.

Я помнила, что когда нас везли сюда, мы пересекали небольшую речку. И на ее берегу валялись остатки еще нескольких старых, брошенных лодок.

Сжимая в руке пылающее полено, побежала к воротам. Стражи, видевшие мою сцену с воином, только переглянулись и, пожав плечами, пропустили меня. Наверное, подумали, что я окончательно рехнулась.

Мне было все равно. У меня был план. До заката оставалось всего несколько часов.