Текст книги "Ярл для чужеземки (СИ)"

Автор книги: Сур Шамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 21

Тишина, наступившая после исчезновения мага, была густой и тягучей, как смола. Даже ветер, вечно гулявший по ущелью, будто притих, затаив дыхание. А потом его сменил нарастающий гул голосов, лязг оружия и тяжелый топот ног. Воины Торвина ворвались в наше убежище, готовые к бою, с глазами, полными ярости и страха за своего ярла. Но биться было уже не с кем.

Увидев своего вождя, живого, хоть и окровавленного, придавленного камнями, но сжимающего в руке окровавленный нож, они замерли на мгновение, а затем бросились к нему. Их руки, грубые и сильные, принялись растаскивать обломки, осторожно высвобождая его. Кто-то подал ему напиток из фляги, кто-то начал наскоро перевязывать рану на бедре. Торвин молчал, лишь кивал, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, на ту грань, где он только что балансировал между жизнью и смертью.

А потом пришли вести от лагеря. Клан Горного Волка, видя, что их покровитель бесследно испарился, а воины Снежного Медведя полны решимости, в панике отступил. Осада была снята. Мы могли возвращаться.

Дорога обратно казалась бесконечной. Шли медленно, поддерживая раненых. Торвин, опираясь на плечо одного из своих дружинников, шагал, стиснув зубы, но не издавая ни звука. Я шла чуть сзади, чувствуя странную пустоту внутри. Адреналин отступил, оставив после себя лишь ледяную усталость и тяжесть в каждой клеточке тела.

И вот мы вышли из леса. И перед нами предстало не поселение, не дом, а пепелище. Черные, обугленные скелеты домов. Дымящиеся руины амбара – нашего амбара, с нашими припасами, нашей надеждой на зиму. Воздух пах гарью, болью и смертью. Люди молча копошились среди развалин, разбирая завалы, отыскивая уцелевшие вещи, а кое-где – и тела тех, кто не успел убежать.

Победа. Какая же это была победа? Горькая, купленная слишком дорогой ценой. Слезы подступили к глазам, но я смахнула их грязным рукавом, злясь на себя. Сейчас нельзя было раскисать.

Торвин, увидев масштабы разрушений, на миг закрыл глаза, и его плечи поникли. Но уже через секунду он выпрямился. Его лицо, бледное от потери крови, стало жестким, каменным. Он оттолкнулся от дружинника и, хромая, пошел вперед, отдавая тихие, четкие распоряжения. Найти всех раненых. Собрать уцелевшие припасы. Организовать похороны. Начать расчистку. Он был их лидером. Их скалой. И даже сейчас, истекая кровью, он не мог позволить себе упасть.

Присоединилась к женщинам, которые уже развернули нечто вроде полевого госпиталя. Кипятили воду, рвали на бинты старые ткани, готовили отвары из трав. Мои знания были скудными, но и они могли пригодиться. Помогала промывать раны, накладывать повязки, подавала инструменты. Руки делали свою работу автоматически, а голова была занята одним: тем, что мы оставили там, в ущелье. Тем взрывом. Тем камнем.

Как только выпала минутка, улизнула от лагеря к тому месту, где всего несколько часов назад пыталась сдвинуть неподъемную глыбу. Снег здесь был черным от взрыва, земля – выжженной и спёкшейся. Повсюду валялись черные, оплавленные осколки арканита. Они выглядели мертвыми, потухшими, как угли после костра. Сердце сжалось от горького разочарования. Наше единственное преимущество, наше чудо-оружие... уничтожено. Растрачено впустую в одном-единственном порыве.

Механически наклонилась, чтобы подобрать один из осколков, как вдруг глаза зацепились за что-то в самом центре небольшой воронки. Что-то, что явно отличалось от всех остальных обломков. Это был не осколок. Он был маленьким, не больше голубиного яйца, идеально круглым и гладким, словно его кто-то специально отполировал на протяжении веков. И он... светился. Не так, как тот первый камень – поглощающим свет темным свечением. Нет. Изнутри него исходил мягкий, ровный фиолетовый свет. Он был теплым на ощупь, и когда пальцы сомкнулись вокруг него, по руке пробежала легкая, едва уловимая вибрация, словно внутри него билось крошечное живое сердце.

Это не было похоже на арканит. Это было что-то другое. Что-то новое. Что-то, рожденное в момент того неистового выброса энергии. Я сжала его в ладони, чувствуя, как странное спокойствие и тревога одновременно разливаются по телу. Мы что-то сделали. Что-то изменили. И мы даже не знали, что именно.

***

Торвин стоял на колене перед грудой обгоревших бревен, что когда-то были домом одной из семейных пар. Его спина была прямой, но каждый мускул на его лице был напряжен до предела, сдерживая ту боль и ярость, что клокотали внутри. Он отдавал приказы тихим, хриплым голосом, и люди беспрекословно слушались, видя в его сжатых челюстях и горящем взгляде не слабость, а новую, твердую решимость.

Он видел, как Алиса помогает раненым, как ее тонкие пальцы ловко завязывают узлы на бинтах. Видел ее бледное, испачканное сажей лицо и огромные глаза, в которых читалась та же пустота, что и у него внутри. А потом увидел, как она ушла к краю поселения, к месту, откуда они вернулись.

Его сердце на мгновение сжалось от беспричинного страха, и он сделал шаг в ее сторону, но тут же остановился. Она была в безопасности. Она просто стояла там, смотря на что-то у своих ног. Что-то маленькое, что она потом подняла и зажала в кулаке. Он видел, как ее плечи, до этого сгорбленные под тяжестью усталости, вдруг выпрямились. Как в ее позе появилось некое недоумение, смешанное с внезапным интересом.

Он не пошел к ней. Не стал спрашивать. У него было свое бремя – его люди, его разрушенный дом. Но впервые за этот долгий, кровавый день в его груди, рядом с горечью и болью, шевельнулось что-то похожее на надежду. Маленькая, хрупкая, как тот камешек в ее руке. Он развернулся и с новыми силами продолжил отдавать распоряжения. Нужно было жить. Чтобы узнать, что же за надежду она там нашла.

***

Камешек лежал на ладони, и сквозь застывшую грязь и усталость по руке разлилось странное, живое тепло. Оно было не похоже на тепло от костра или от прикосновения другого человека. Оно шло изнутри, пульсируя ровно и мерно, словно в моей руке билось крошечное, неведомое сердце. Фиолетовый свет, мягкий и глубокий, просачивался сквозь пальцы, окрашивая кожу в потусторонние, мерцающие тона.

Сжимала его, и странная вибрация отзывалась где-то в глубине груди, на уровне инстинктов. Это не был просто осколок, случайно принявший причудливую форму. Это было нечто цельное, законченное. Ядро. Семя. Сконцентрированная суть той чудовищной силы, что вырвалась наружу при взрыве. Арканит поглощал и гасил. Этот же камень... он чувствовался иначе. Как будто он не гасил, а хранил. Накапливал. Или даже рос.

Мысль была безумной, не имеющей под собой никакой логики. Но в этом мире магии и говорящих камней именно интуиция стала моим главным проводником. И она безошибочно подсказывала: это самое важное, что у меня есть. Это не просто камень. Это ключ. Возможно, к пониманию того, что здесь произошло. Возможно, к чему-то большему.

Быстро, почти крадучись, огляделась. Никто не смотрел в мою сторону. Все были поглощены своим горем, своей болью, своей работой. Пальцы сомкнулись вокруг теплого камешка, и я сунула его в глубокий карман своих походных штанов, туда, где когда-то лежала шоколадка. Теперь там лежала надежда. Тяжелая, теплая и пугающая.

Сердце колотилось не от страха разоблачения, а от осознания груза ответственности. Я не могла рассказать об этом Торвину. Не сейчас. Он был перегружен, ранен, его мир рушился. Этот камень, эта новая загадка, стала бы последней каплей. Да и как объяснить? «Извини, я нашла камушек, который пульсирует, и мне кажется, он особенный»? Нет. Сначала нужно было понять самой.

Вечер накрыл поселение тяжелым, пепельным покрывалом. Костры, разведенные среди руин, освещали не веселые пиры, а усталые, испачканные сажей лица. Воздух был густым от запаха гари и вареной похлебки, в которой было больше воды, чем мяса. Люди молча сидели у огня, поглядывая на Торвина, который, стиснув зубы, объезжал дозором периметр, проверяя посты. Его фигура, прямая и несгибаемая, была для них единственной точкой опоры.

И именно в этой гнетущей тишине поднялся самый старший из старейшин. Его имя было Эйнар, и его лицо, испещренное морщинами, напоминало старый, потрескавшийся дуб. Он откашлялся, привлекая внимание, и все взгляды, полные усталой покорности, устремились на него.

– Мы отогнали волков, – начал он, и его голос, хриплый от дыма, звучал громко в вечерней тишине. – Но волки пришли не сами. Их привел южанин. Маг. – Он сделал паузу, давая словам достичь каждого. – И он пришел не за нашей землей. Не за нашим скотом.

Его глаза, выцветшие и острые, медленно обвели собравшихся и остановились на мне. В них не было прежнего подобострастия или страха перед «провидицей». Теперь там были лишь тяжелое подозрение и горечь.

– Он пришел за ней, – Эйнар указал на меня костлявым, дрожащим пальцем. – За чужеземкой. И за теми... камнями, что она принесла с собой.

В воздухе повисло напряженное молчание. Люди перестали есть, перестали смотреть на огонь. Все смотрели на меня.

– Она сказала, что это дар духов, – продолжал старейшина, и в его голосе зазвучали ядовитые нотки. – Но духи не приносят на нас гнев сильных магов с Юга! Духи не губят наши посевы и не сжигают наши дома! – его голос сорвался на крик. – Я видел, как она говорила с ним на его языке! Они знали друг друга!

Это было как удар под дых. Они видели. Кто-то заметил мой разговор с магом и истолковал его по-своему.

– Она принесла на нас эту беду! – Эйнар уже не скрывал своей ненависти. – Она нас обманывала с самого начала! Своими «предсказаниями», своими «чудесами»! А теперь... теперь из-за нее мы можем лишиться всего! Может мы должны были отдать ее ему, когда он потребовал! Может тогда бы он оставил нас в покое!

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как дым от горящего арканита. Несколько человек невольно кивнули, их испуганные взгляды говорили сами за себя: лучше отдать одну чужую, чем рисковать всеми. Страх перед неизвестным, перед гневом Юга, оказался сильнее благодарности за спасение.

Я сидела, окаменев, чувствуя, как жар разливается по щекам, а внутри все сжимается в ледяной комок. В кармане камень словно отозвался на эту волну страха и ненависти, его пульсация стала чаще и тревожнее. Я сжала его в кармане, ища в его тепле хоть какую-то опору.

И в этот момент с края круга поднялась высокая, худая фигура. Аса. Ее лицо было строгим, а глаза горели холодным огнем.

– Закрой свой рот, Эйнар, пока я не зашила его навсегда, – ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что старейшина попятился. – Она стояла на частоколе рядом с нами, когда лилась наша кровь. Она спасла твоего внука от удушья, когда тот наглотался дыма. А твоего сына – от лихорадки. И она же, – Аса сделала шаг вперед, и ее взгляд стал подобен лезвию, – пошла в Запретное ущелье, чтобы добыть оружие против нашего врага, когда ты и твои советчики уже готовы были сбежать или сдаться.

Она обвела взглядом всех собравшихся.

– Да, она чужая. Да, она принесла с собой беду. Но она же и принесла нам спасение. И она осталась. Когда могла бы бежать. Или сдаться. Она выбрала нас. А вы теперь предлагаете предать ее? Как трусливые шакалы?

Ее слова повисли в тишине. Люди опускали глаза, не в силах выдержать ее взгляд. Даже Эйнар отступил, бормоча что-то невнятное под нос.

Но напряжение не ушло. Оно лишь затаилось, уступив место авторитету Асы. Взгляды, бросаемые в мою сторону, больше не были открыто враждебными. Они были настороженными, полными немого вопроса и недоверия. Они видели силу. И, как и все в этом мире, они ее боялись.

А я сидела, сжимая в кармане свое «семя силы», и понимала, что Аса лишь отсрочила неизбежное. Вопросы никуда не делись. Они висели в воздухе, и рано или поздно мне придется на них ответить. И от того, что я скажу, будет зависеть не только моя судьба, но и судьба каждого, кто сидел у этих костров.

Глава 22

Тишина после слов Асы была густой и взрывоопасной. Казалось, сам воздух трещал от напряжения, как натянутая тетива перед выстрелом. Взгляды людей метались от меня к Асе, к Эйнару, который мрачно бубнил что-то себе под нос, и обратно ко мне. Не было единства. Была трещина, глубокая и опасная, прошедшая прямо через сердце того, что я уже успела назвать своим домом.

Одни смотрели на меня с благодарностью, помня спасенных детей, потухший пожар, воду, которую я помогла очистить. В их глазах читалась надежда, что я все еще могу быть их талисманом, их странной, но полезной защитницей. Другие же – их было немало – видели во мне лишь предвестницу беды. Чужую, принесшую гнев могущественного врага, из-за которой погибли их соседи, сгорели их дома, а будущее стало зыбким и пугающим. Их страх был сильнее благодарности. И он искал выхода.

И выход этот нашелся в лице Эйнара и его сторонников. Ропот, начавшийся как сдержанное недовольное бормотание, начал нарастать, обрастая гневными репликами.

– Она колдует! – крикнул кто-то из толпы.

– С самого начала что-то нечисто с ней! Духи не так говорят!

– Из-за нее ярл забыл о долге! Смотрит только на нее!

И самое страшное, самое ядовитое:

– Она одурманила его! Навела чары! Наш ярл не стал бы рисковать всеми нами из-за одной чужой!

Эти слова, как нож, вонзились в самое сердце происходящего. Это был уже не просто спор. Это был бунт. Мятеж против своего вождя, прикрытый заботой о нем же.

И в этот момент Торвин, до этого молча наблюдавший из тени, шагнул вперед, в круг света у костра. Он был бледен. Страшно бледен. Под глазами залегли темные тени, от боли он слегка подволакивал раненую ногу, но его осанка, его взгляд были полны такой неукротимой воли, что толпа на мгновение снова притихла.

Он не смотрел на них. Его глаза, горящие голубым пламенем ярости и обиды, были прикованы к Эйнару и к тем, кто поддержал его.

– Замолчите, – его голос не гремел. Он был низким, хриплым и от этого в тысячу раз более страшным. – Сейчас же.

Он прошел через круг, хромая, но с достоинством, и встал между мной и собравшимися, заслонив меня собой. Его спина, широкая и прямая, была сейчас единственной преградой между мной и гневом целого клана.

– Она, – он кивнул в мою сторону, не оборачиваясь, – под моей защитой. Всегда. – Он медленно обвел взглядом всех собравшихся, и его взгляд заставлял людей отводить глаза. – Тот, кто тронет ее, поднимет на нее руку или даже слово скажет против нее... – он сделал паузу, вкладывая в тишину всю тяжесть своей угрозы, – тронет меня. И ответит мне.

Казалось, это должно было подействовать. Его авторитет, его воля всегда были законом. Но рана, нанесенная Эйнаром, была глубже, чем казалось. Люди были напуганы. Измотаны. Они видели, как рушится их мир, и им нужен был виноватый. И их ярл, защищающий этого виноватого, уже не казался им непогрешимым лидером. Он казался... одураченным.

– Но, ярл... – послышался робкий, но настойчивый голос из толпы. – Посмотри на нас! Посмотри, что осталось от нашего дома! Из-за нее!

– Она ведьма! – подхватил другой. – Она тебя околдовала!

– Мы не хотим войны с Югом! Мы хотим жить!

Ропот нарастал, превращаясь в гул. Торвин стоял, сжав кулаки, и я видела, как по его напряженной спине пробежала дрожь. Но не от страха. От боли. От горькой, унизительной обиды. Он отдал за этих людей все. Был для них скалой. А теперь они обвиняли его в предательстве, лишь потому что он защищал того, кто, по его мнению, этого заслуживал.

Он видел их страх. Видел, как пошатнулась их вера в него. И это ранило его куда сильнее, чем когти вурдалака или яд мага. Он был готов сражаться с демонами и армиями. Но как сражаться со страхом и недоверием собственного народа?

Я видела это всё. Видела боль в его глазах, когда он обернулся на мгновение, и его взгляд скользнул по моему лицу. В нем не было сомнения. Не было вопроса, правильно ли он поступает. Была лишь твердая решимость и... грусть. Бесконечная, всепоглощающая грусть от того, что его долг велел ему встать против тех, кого он поклялся защищать.

Он готов был защищать меня. Даже от них. Даже ценой своего авторитета, своего положения, своей связи с народом. Эта мысль была одновременно самой страшной и самой прекрасной, что я когда-либо испытывала.

***

Торвин слышал каждый шепот, каждое обвинение, как будто его били плетью по голой спине. Он чувствовал их страх. Понимал его. Сам он вырос в страхе перед южной магией, перед неведомым. Но он видел больше. Видел, что сила может быть разной. И та, что была у Алисы, была иной. Неуклюжей, непонятной, но... чистой. Она не стремилась подчинить. Она защищала.

И когда он видел, как они смотрят на нее, как на ведьму, как на причину всех бед, в его груди вскипала не ярость, а горькая обида. Они не видели, как она, чуть живая от усталости, перевязывала их детей. Не видели, как ее глаза наполнялись слезами при виде сгоревшего амбара. Они видели только ее чуждость. Ее странность.

И его авторитет, та железная воля, что скрепляла клан все эти годы, трещала по швам. Он чувствовал это. Чувствовал, как почва уходит из-под ног. Но отступить – значило предать ее. А предать ее – значило предать самого себя, те новые, непонятные чувства, что зародились в нем и которые он еще не мог назвать.

Он стоял, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как кровь сочится из раны на бедре, и смотрел в лица своих людей. В их испуганные, озлобленные глаза. И впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он был их вождем. Но сейчас он защищал то, во что они не могли поверить. И это ставило его по другую сторону баррикады.

***

Тишина в длинном доме Торвина была густой, тяжелой, как похоронный саван. Он сидел на краю своей походной постели, опираясь локтями на колени, и смотрел в потухший очаг. В его обычно прямой, как копье, спине читалась такая усталость, что сердце сжималось от боли. Он не просто устал телом. Он был измотан душой. Борьба с кланом, с собственным народом, вытянула из него все силы, оставив лишь пустую оболочку, скрепленную одной только волей.

Стояла в дверном проеме, не решаясь войти, чувствуя себя виноватой за каждый его потерянный взгляд, за каждую морщину, что легла на его лоб из-за меня. Тень сомнения, брошенная старейшинами, проникла и сюда, в его убежище, и витала в воздухе, затмевая дым очага.

Сделала шаг внутрь. Скрип половицы под ногой заставил его вздрогнуть и медленно поднять голову. Его глаза, обычно такие ясные и твердые, были потухшими. В них читалась не только привычная решимость, но и глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от битв, от ответственности, а теперь еще и от необходимости защищать меня от тех, кого он сам же защищал.

– Может, они правы, – выдохнула я, мои слова прозвучали громко в гнетущей тишине. – Пока я здесь... вы все в опасности. Он... маг... он не оставит нас в покое. Он ведь сказал. Он вернется.

Говорила это, чувствуя, как с каждой фразой внутри меня что-то разрывается на части. Но это была правда. Горькая, неудобная, но правда. Я была мишенью. И все, кто находился рядом со мной, оказывались на линии огня.

Торвин молча смотрел на меня. Казалось, он не видит меня, а смотрит сквозь меня, на какое-то далекое, безрадостное будущее. Он медленно покачал головой, но не в знак несогласия. Скорее, как бы отгоняя назойливую муху.

– Нет, – его голос был хриплым, почти беззвучным. – Это не твоя вина.

– Но это так! – голос дрогнул, выдавая все отчаяние, что копилось внутри. – Из-за меня сожгли амбар! Из-за меня погибли люди! Из-за меня твой же клан... твои же люди смотрят на тебя как на предателя!

Последние слова сорвались с губ, и я тут же пожалела о них. Он вздрогнул, словно от удара, и его плечи снова сгорбились. Он закрыл глаза на мгновение, и я увидела, какую боль причинила ему моя прямота.

– Они напуганы, – тихо сказал он. – Они не понимают.

– А ты понимаешь? – прошептала я. – Ты действительно веришь, что все это того стоит? Ради одной чужой?

Он снова посмотрел на меня. И в его взгляде что-то переменилось. Ушла усталость, ушла боль. Осталась только какая-то странная, леденящая душу ясность.

– Тогда мы уйдем, – произнес он ровно, без всяких эмоций.

Мозг отказался воспринимать эти слова. Они просто повисли в воздухе, бессмысленные и невероятные.

– Что? – выдохнула я, не веря своим ушам.

– Мы вдвоем, – продолжил он, его голос набирал силу, уверенность. – Оставим все это. Найдем другие земли. Где нас никто не знает. Где он не найдет нас. Где... где не будет этого. – Он мотнул головой в сторону двери, за которой был его расколотый клан, его сожженный дом, его долг.

Он говорил это абсолютно серьезно. В его глазах не было ни капли сомнения. Он готов был отказаться от всего. От своего титула, своего дома, своего народа. От жизни, которую выстраивал годами. Ради того, чтобы увезти меня подальше от опасности. Ради того, чтобы положить конец этому конфликту, ценой самого себя.

Это было не романтическое предложение. Это была капитуляция. Поражение, принятое с холодной ясностью. И от этого было еще страшнее.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Чтобы отказаться, чтобы крикнуть ему, что он сошел с ума, что он не может этого сделать. Но слова застряли в горле комом. Что я могла сказать? Он предлагал единственный выход, который видел. Выход, который стоил ему всего.

И в этот самый миг, прежде чем хоть один звук смог сорваться с моих губ, снаружи, из ночной тьмы, ворвался пронзительный, полный ужаса крик часового.

– ОГОНЬ! СНОВА ОГОНЬ!

Леденящий душу вопль разорвал ночную тишину, не оставив места ни для каких сомнений, ни для каких решений. Торвин резко вскочил на ноги, его усталость как рукой сняло, лицо снова стало маской собранности и ярости. Он схватил топор, висевший у входа, и выбежал наружу, даже не взглянув на меня.

А я осталась стоять посреди его жилища, с немым криком на губах и с тяжелым камнем безысходности на душе. Его слова – «тогда мы уйдем» – все еще висели в воздухе, жгучие и нереальные. Но им уже не суждено было быть услышанными. Вместо ответа мир снова погрузился в хаос и пламя.