Текст книги "Загадка Катилины"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

– Потому что ты шпионишь за ними.

– Не я один. Я, к тому же, не член самого близкого кружка Каталины. Я принадлежу к кругу тех людей, которым он доверяет и кто может быть полезен ему, когда наступит время. Но при этом я многое знаю и умею отличить правду от досужих домыслов, ходящих повсюду по поводу их заговора. Эти люди поверили в собственные фантазии. Иногда мне кажется, что они вовсе не видят никакой опасности.

– Только Цицерону не говори об этом! Не такое мнение он ожидает услышать.

Экон вздохнул.

– Папа, ты безнадежно циничен.

– Нет, я просто описываю Цицерона. Разве ты не видишь, что ему представляется возможность сыграть грандиозную роль? Если ему покажется, что государству ничего не грозит, он еще что-нибудь выдумает.

Экон заскрежетал зубами. Мне показалось, что мы опять подошли к грани спора. Я решил пойти на попятную.

– Расскажи мне подробности, – сказал я. – Кто эти заговорщики, знаю ли я их? Кто еще работает на Цицерона?

– Ты и в самом деле хочешь, чтобы я рассказал? Мне казалось, что ты не желаешь вмешиваться в политику, что ты умыл руки.

– Лучше знать, чем не знать.

– Но тайны опасны. Кому они становятся известны, на того ложится груз в полной мере. Ты действительно хочешь возложить на себя такую ответственность?

– Я хочу знать, с какими людьми водится мой сын. Я хочу знать, кто угрожает моей семье и почему.

– Значит, ты отказываешься от своего неучастия? Значит, ты не желаешь больше прятать голову в песок, как страус?

Я вздохнул.

– Перья страуса высоко ценятся, но их легко сорвать. Голова в песке лишает его способности передвигаться и защищаться.

– И оставляет снаружи длинную шею, которую так легко перерезать кинжалом, – сказал Экон.

– Умное замечание.

– И еще более меткая метафора.

Мы оба рассмеялись. Я сжал его руку.

– Ах, Экон, ты говоришь, что эти заговорщики обманывают себя, но я сам заблуждался, думая убежать от Рима. Никто не может уйти от него! Спроси любого раба, который убежал до Геркулесовых Столпов или до парфянской границы и которого привезли обратно в клетке. Все мы рабы Рима, вне зависимости от своего положения и вопреки тому, что говорят законы. И только одно делает человека свободным: истина. Я хотел повернуться спиной к истине, думая, что таким образом мне удастся избежать Судьбы. Но человек не может отвернуться от себя самого, от собственной натуры. Всю жизнь я искал справедливости, зная, как нелегко ее добиться; иногда, если мы не можем добиться справедливости, то стоит хотя бы поискать правду и довольствоваться ею. Теперь, мне кажется, я и о справедливости забыл, и даже потерял способность обнаруживать истину. Но не стоит отказываться от поисков.

Я вздохнул и закрыл глаза – на них падали солнечные лучи, проникающие порой сквозь листву.

– Тебе понятен смысл моей сумбурной речи, Экон? Или я слишком стар, а ты слишком молод?

Я открыл глаза и увидел, что он широко улыбается.

– Папа, мне кажется, что порой ты забываешь, насколько мы похожи.

– Возможно, особенно когда мы далеко друг от друга. Когда ты со мной, мне лучше, я чувствую себя сильнее.

– Для сына больше и мечтать не о чем. Хотел бы я, чтобы ты так думал и по отношению…

Его голос дрогнул, и я понял, что он имеет в виду. С нами не было Метона, оставшегося в саду вместе с матерью и сестрой. Ему снова не доверяют.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

– Итак, – сказал я, усаживаясь поудобнее, – расскажи мне все, что тебе известно о Катилине и его сообщниках.

Экон посерьезнел.

– Я сознаю бремя ответственности, – сказал я.

– Я думаю не только о тебе, но и себе. Если хоть слово достигнет ушей Катилины, то виноват буду я…

– Ты ведь понимаешь, что вполне можешь мне довериться.

Он вздохнул и положил руки на колени. Я словно смотрелся в зеркало – настолько эта поза была мне знакома.

– Хорошо. Для начала, их больше, чем тебе кажется. Цицерон и Целий всегда говорят, что их легион, но ты считаешь, что Цицерон часто преувеличивает.

– Цицерон? Преувеличивает? – пошутил я.

– Да-да. Но в этом отношении он прав.

– И что все эти заговорщики собираются делать?

– Возможно, это не совсем еще ясно и им самим, но в их планы наверняка входит вооруженное восстание и смерть Цицерона.

– Так ты хочешь сказать, что все эти пластины, доспехи и охранники неспроста? Мне казалось, что их основная цель – запугать избирателей.

– Я не уверен, что Катилина собирался убить Цицерона до выборов, по крайней мере, он не готовил никаких конкретных планов убийства. Если бы Катилина выиграл на выборах, все пошло бы по-другому. Но теперь конспираторы сходятся в одном – нужно устранить Цицерона, во-первых, из мести, во-вторых, в назидание другим, кто захочет служить оптиматам.

– И кто эти люди? Назови их.

– Сам Катилина, конечно, в первую очередь… Потом молодой человек, который сопровождает его повсюду, по имени Тонгилий.

– Я знаю его. Он и у меня побывал. Кто еще?

– Самый главный после Катилины – Публий Корнелий Лентул Сура.

– Лентул? Лентул-«Ноги»? Не тот ли старый негодник?

– Тот самый.

– Да, Катилина выбрал довольно колоритную фигуру для своего окружения. Тебе знакома его история?

– Все из круга Катилины знают. И, как и ты, улыбаются при воспоминании о ней.

– Да, он умеет внушить очарование, не стану отрицать. Шесть-семь лет тому назад, как раз после того, как его выгнали из Сената, мне пришлось иметь с ним дело. Все вокруг кричали «подлец», но мне он не переставал нравиться. Мне кажется, что многие сенаторы тоже испытывали к нему симпатию, даже когда голосовали за исключение его из своих рядов. А кто-нибудь называет его «Ноги» в глаза?

– Только приятели-патриции.

«Сура» – это прозвище, означающее «икры ног», и было оно дано Лентуру во времена диктатора Суллы, когда он служил квестором. Тогда из его ведомства исчезла довольно крупная сумма денег, и Сенат вызвал его для разбирательства. Лентул вышел на помост и в довольно развязной манере заявил, что и не собирается предъявлять никаких оправданий (оправданий никаких и не было), он просто поднял ногу и похлопал себя по икре, как это часто делают мальчишки, когда, играя, пропускают мяч. Во времена диктатора растрата денег считалась всего лишь детской игрой, к тому же он был родственником Суллы. Прозвище закрепилось за ним.

Позже его привлекли к суду за одно должностное преступление, но оправдали с перевесом всего лишь в два голоса. Тогда он жаловался, что зря потратил часть денег для подкупа судей – хватило бы и одного голоса. Он действительно негодяй, как я и сказал, но не без чувства юмора.

Однако скандалы, связанные с его именем, не помешали ему добиться поста претора, а затем и консула; к несчастью, его выбрали в самое худшее время – шло восстание Спартака. Пострадал любой деятель, так или иначе связанный с властью; все принялись поносить друг друга, обвинять во всех грехах, и эта вакханалия продолжалась и после подавления восстания. Через год лишенного союзников и уязвимого для соперников Лентула исключили из Сената по обвинению в недостойном поведении. И на этот раз он показывал сенаторам не ногу, а склоненную голову, но удалился с таким же презрительным выражением на лице.

Лентул не пал духом. На его месте многие бы отчаялись, сломленные таким унижением, и удалились бы от дел, он же по новой начал политическую борьбу, с самого низа, как молодой человек. Год назад он был избран претором, через десять лет после первого своего назначения, а потом добился и восстановления в Сенате. Этому во многом способствовала его наглость, но у него имелись и положительные качества – старое патрицианское имя Корнелий, слава популиста, переданная ему по наследству его дедом, погибшим шестьдесят лет назад во время антигракхианских восстаний, брак с честолюбивой Юлией, родственницей Юлия Цезаря, с которой он воспитывал ее сына Марка Антония и, к тому же, умышленно ленивый, но на самом деле довольно действенный ораторский стиль, которому его чувство юмора придавало дополнительное очарование.

– Зачем же ему добиваться переворота? – спросил я. – Он ведь все-таки снова стал сенатором. Он даже может быть избран консулом.

– Но нет никаких надежд на успешный исход дела. Теперь в его речах меньше юмора и больше горечи и нетерпения. Таков человек, которому пришлось посреди жизненного пути начинать все сначала. И сейчас ему просто не терпится поскорее добраться до желанной цели.

– Цели?

– С недавних пор его характер немного изменился: он стал верить прорицателям. Говорят, что возле него постоянно вертятся какие-то предсказатели судьбы. И они вычитали прямо из книг Сивиллы, что троим из рода Корнелиев суждено править Римом. Двоих мы уже знаем – Цинна и Сулла. А кто будет третьим?

– Значит, эти предсказатели уверяют его в том, что ему суждено стать диктатором?

– Ничего удивительного. Да, они хитры, эти пророки. Ты же знаешь, что стихи Сивиллы представляют собой акростихи; читая первые буквы строк, можно разобрать спрятанные слова. И как ты думаешь, какое слово спрятано в тех стихах, о которых идет речь?

Я выпятил губы.

– Начинается наверняка с «эль»?

– Совершенно верно: «Л-Е-Н-Т-У-Л». И они, конечно, не сказали ему об этом напрямик, но сделали так, чтобы он сам прочел акростих, якобы случайно. Теперь on убежден, что боги предназначили его в правители Рима.

– Он с ума сошел, – сказал я. – Сейчас я понимаю, что ты говорил о всяких фантазиях среди этого круга людей. Да, человек, которого судьба довела до вершин власти, потом сбросила, а потом опять подняла, чувствует, что ему предназначена какая-то роль в жизни.

Я вытянул ноги и посмотрел вверх, на листву.

– Итак, значит, Лентул – те «ноги», на которых стоит Катилина?

Экон нахмурился.

– Одна из ног. Другая не такая крепкая.

– Заговор Катилины «хромает»? Прошу тебя, не надо больше загадок, связанных с телом человека!

– Есть еще один сенатор из рода Корнелиев, Гай Корнелий Кетег.

– Это не прозвище?

– Нет. Возможно, он еще слишком молод, чтобы ему давали прозвища. А то бы его прозвали «Горячая голова».

– Ты говоришь, «молод», но если он в Сенате, то ему должно быть не меньше тридцати двух.

– Едва ли. Он ведь знатный патриций, как Катилина и Лентул, у него есть возможности.

– Да уж, – сказал я, вспомнив, с каким выразительным достоинством вел себя Катилина. Ему не стоило никаких трудов сохранять уверенность в себе. «Новый человек», такой, как Цицерон, должно быть, смертельно завидует ему, ведь у него нет врожденной уверенности в своем превосходстве.

– Как и Лентул, Кетег из влиятельного рода, у которого есть связи повсюду. Но ему не хватает настойчивости Лентула, он молод, горяч, нетерпелив, говорят, даже склонен к насилию. Он не играет особой роли в Сенате, он не оратор – ему не терпится приняться за действие, слова только беспокоят его. У него, кстати, затруднения с ближайшими родственниками: в Сенате заседает и его старший брат, но он с ним даже не разговаривает. Говорят, что они не поделили наследство. Он считает, что его обманывают, и даже не столько семья, сколько Рок.

– Идеальный кандидат для революции. Если и не очарователен, то, по крайней мерс, в своем уме.

– Тем не менее он убеждает некоторых. Он взывает к тем молодым людям из знатных семей, кто, как и он, ненавидит риторику, медленный ход политической жизни, кто чувствует себя обойденным оптиматом и у кого нет денег для карьеры, а добраться до власти тем не менее хочется.

Я подобрал веточку и принялся чертить на песке разные линии.

– Это самые главные заговорщики?

– Да. Лентул из-за своей настойчивости, а Кетег – из-за пыла и стремления победить.

– Это – «ноги», как ты выразился, – сказал я и начертил две линии. – А Катилина – голова. Но между головой и ногами должно быть тело. Не говоря уже о руках, пальцах, стопах…

– Мне казалось, что ты устал от метафор, связанных с организмом.

Я пожал плечами.

– Мне казалось, что я и слышать ни о ком не желаю, но тем не менее прошу тебя продолжать.

– Хорошо, тело – римский народ, конечно же. Если Катилина убедит его следовать за ним, если Лентул и Кетег помогут ему осуществить этот план, тогда тело и в самом деле найдется. А что касается рук – так это те, кто постоянно общается с Каталиной и его друзьями – сенаторы, всадники, люди, которые некогда были богачами и надеются стать ими опять, люди, которые и сейчас богаты, но надеются стать еще богаче; обычные рядовые граждане и свободные. Некоторых привлекает сама опасность предприятия, им скучно сидеть без дела, а иным нравится Катилина. Мне кажется, среди них есть и идеалисты, которым не терпится переделать мир. Им кажется, что они могут изменить положение дел.

– Экон, ты устал, как и твой отец, и заговариваешься. Они на самом деле могут изменить положение дел, только вот никто не знает, в худшую или лучшую сторону. Назови мне имена, Экон!

Он довольно долго всех их перечислял. Некоторые имена были мне знакомы, другие нет.

– Но ты ведь знаешь, кто такие Публий и Сервий Сулла?

– Внуки диктатора?

– Совершенно верно.

– Как низко падают высоко вознесшиеся, – сказал я, цитируя восточную поговорку Вифании.

– Связь с Суллой заходит довольно глубоко. Среди приверженцев Катилины сеть старые ветераны диктатора, поселившиеся в северных областях. Многие из них жалуются на тяжелые времена, их гнетет ярмо сельской жизни, так сказать, они вспоминают походы на Восток и участие в гражданских войнах. Когда-то перед ними склонялся весь мир, а теперь им самим приходится стоять по колено в грязи и навозе. Им кажется, что Рим не заплатил им как следует. Теперь же, когда их ставленник Катилина и во второй раз не прошел в консулы, они могут решиться на борьбу. В сараях они отыскивают старое оружие; чистят свои панцири и наколенники, затачивают мечи, прилаживают новые наконечники к копьям…

– Но разве могут старые ветераны причинить большой урон? Ведь их панцири покрылись ржавчиной, не говоря уже о жире, покрывшем животы. Когда-то у Суллы была лучшая армия, пусть так, но с тех пор его солдаты состарились и ослабли.

– Их военный предводитель – Гай Манлий, старый центурион. Он один из тех, к кому ездил Катилина в Фезулы. В течение многих лет он представляет интересы ветеранов. Манлий вел их голосовать в Рим, и он же удержал их от вооруженного выступления, когда Катилина проиграл. Кровопролитие тогда ни к чему бы не привело; Манлий позаботился о дисциплине в рядах. У него седые волосы, но, как говорят, здоровье у него отменное, плечи как у быка, а руками он сгибает стальную полоску. Он тренирует ветеранов и втайне собирает оружие.

– Манлий и в самом деле собирается возглавить поход?

– Заговорщики в Риме думают, что да, но, возможно, это всего лишь одно из их заблуждений.

– Но они могут быть и правы. Сулла на самом деле когда-то командовал сильнейшей армией. В молодости они побеждали и грабили; теперь же они станут сражаться за свои семьи в надежде на лучшую долю. А кто еще поддерживает Катилину?

– Есть и женщины, конечно.

– Женщины?

– Определенный круг в Риме – большинство из знатных семей, которым не терпится посекретничать. Враги Каталины говорят, что он сводник, предлагает им молодых красавцев в обмен на драгоценности или на секретные сведения об их мужьях. Но мне кажется, что многие из этих женщин – образованные, богатые, ухоженные – мечтают о власти не меньше, чем мужчины, и им прекрасно известно, что обычным путем им никогда ее не добиться. Кто знает, чего им наобещал Катилина?

– Политики без будущего, солдаты без армии, женщины без власти, – сказал я. – А кто еще поддерживает Катилину?

Экон замялся.

– Есть кое-какие слухи, толки, намеки, что в предприятие вовлечены люди и повлиятсльнее Лснтула с Кетегом, даже более влиятельные, чем сам Катилина.

– Ты имеешь в виду Красса?

– Да.

– И Цезаря?

– Да, но, как я уже сказал, у меня нет доказательств. Хотя заговорщики надеются, что оба поддержат Катилину, когда он примется за дело.

Я покачал головой.

– Поверь мне, Красс в меньшей степени, чем кто-либо, надеется добиться выгоды от переворота. Цезарю он мог бы послужить лишь для достижения своих целей. Но если они участвуют в этом или просто поддерживают Катилину из тактических соображений…

– То представления о размахе меняются.

– Да, как оптическая иллюзия – низкий холм с белыми цветами превращается в высокую гору со снежной вершиной. Неудивительно, что Цицерон так беспокоится и расхаживает по городу с охраной, рассылая повсюду своих шпионов.

– Цицерону всегда известно, что творится в городе. Известно абсолютно все. Говорят, что врасплох консула не застанешь; будь то стычка в театре или драка на рынке. У него страсть собирать сведения.

– Или даже одержимость. Качество, присущее «новому человеку», ведь знати незачем проявлять бдительность для сохранения своего положения. И подумать только – началось все с меня, когда я расследовал дело Секста Росция и привлек к своей особе внимание молодого адвоката с никому не известным именем. А теперь и ты попался, – заметил я иронически. – А кто еще?

– Цицерон хитер и не желает, чтобы агенты знали друг о друге. Поскольку я обо всем докладываю Марку Целию, то только о нем мне известно наверняка…

– Если он действительно тот, за кого себя выдает.

– Мне кажется, что это правда, если только он не умнее Цицерона и Катилины, взятых вместе. Тогда Целий может быть только богом, спустившимся с небес, чтобы ввергнуть нас, смертных, в пучину бедствий.

– Даже и это меня вряд ли удивит. И вообще – все это грязно и недостойно. Хоть бы одно честное убийство за все это время.

– В такие уж времена мы живем, папа.

– Если уж мы заговорили о времени – когда нам ожидать решительных действий?

Трудно ответить. Заговор пока что слегка тушится, как похлебка на медленном огне. Катилина проявляет осторожность. Цицерон тянет время и ждет, когда его враги проявят оплошность, чтобы обвинить их наверняка. А тем временем Марк Целий сказал, что ты согласился, чтобы Катилина приехал к тебе еще раз.

– Я не давал согласия.

– Ты отказал Цицерону, когда он приходил к тебе в городе?

– И очень даже многословно.

– Для Цицерона все, что не прямое «нет», значит «да», и даже «нет» во многих случаях означает «может быть». Он, должно быть, не понял тебя. Целий просто уверен, что ты согласен продолжить свою работу. Папа, сделай то, что Цицерон просит от тебя. Катилина может и не вернуться. А если и приедет, ты просто предоставишь ему кров, и все. Это ведь очень скромная просьба. Я даже не прошу тебя примкнуть к кому-либо. Я пока что связан с Цицероном, и ты поступи так же, хотя бы прояви пассивную поддержку. В конце концов, всем нам будет от этого лучше.

– Я удивляюсь, Экон, что ты советуешь подвергнуть всю мою семью опасности только из-за какого-то неуверенного обещания, что нам потом – когда-то – станет лучше.

– Будущее уже решено. Ты ведь сам сказал, что не избавишься от опасности в любом случае, даже если прекратишь поиски истицы, отвернешься от всех дел.

– При чем тут истина? Или справедливость? Где их найти в таком беспорядке? И как их распознать, даже если мне удастся их найти?

На этот вопрос у него не нашлось ответа, и даже возможности такой не представилось, поскольку в это время к нам подошел странно одетый посетитель. Мы оба обменялись удивленными взглядами.

– Клянусь Геркулесом, что за… – начал я, но Экон откинулся назад и засмеялся.

По травянистому склону к нам спускалась Диана, высоко подняв подбородок, с таким напыщенным видом, до которого далеко даже Цицерону. Но ее высокомерие расстроило несколько неудачных шагов – сандалии были слишком велики для ее маленьких ножек. Она взяла покрывало со своей постели и обмоталась им наподобие тоги.

– Сегодня мой день рождения! – заявила она. – Теперь моя очередь надеть тогу и совершить прогулку.

– День рождения наступит только завтра. А насчет тоги… Ведь тебе еще нет шестнадцати лет. Кроме того…

Я был избавлен от необходимости прочесть лекцию о различии между мужчиной и женщиной – появился Метон и сердито набросился на сестру:

– Мои сандалии!

Он схватил ее за плечи, поднял и достаточно грубо переставил в другое место. Диана принялась плакать.

Не обращая на нее внимания, Метон обулся, мрачно посмотрел на меня, встал и скрылся за холмом.

Тога свалилась на землю. Диана, одетая в тунику, сжимала кулачки и плакала, взяв такую высокую ноту, что мне пришлось заткнуть уши пальцами. Экон поднялся и подошел к ней, чтобы успокоить.

Где же, в самом деле, справедливость в этом мире?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Возможно, было ошибкой не допускать Метона к нашему с Эконом разговору; с другой стороны, его детское поведение по отношению к Диане противоречило его намерениям вести взрослую жизнь. Об этом я размышлял целый день, пока Метон думал, что им пренебрегли. Экон тоже ходил задумчивый – ему не давали покоя появление трупа Форфекса и упрямство отца. Вифания размышляла о тревожном настроении мужа, а Менении просто передалась общая тревога, царившая в поместье. Только Диана, перестав плакать, пришла в радостное расположение духа. Наше беспокойство немного смущало ее, но она продолжала петь и веселиться.

День рождения прошел без особых неприятностей. Конгрион снова превзошел самого себя. Хотя мы и были в дурном расположении духа, но желудки наши порадовались. Менения привезла из Рима разнообразные подарки для Дианы: голубую ленту для волос, деревянный гребень, желто-синий шарф, подобный тому, который Менения купила для себя в день рождения Метона. Чтобы немного забыть о своих тревогах, все свое внимание мы переключили на Диану, которая сочла, что так и должно быть, поскольку у нее сегодня праздник. Ей исполнилось семь лет.

На следующий день Экон возвратился в Рим.

Оставшиеся дни секстилия прошли быстро. Не успели мы оглянуться, как настал сентябрь. В поместье закипела работа – все готовились к сбору урожая. Рабы занимались починками – за зиму скопилось много мелочей, которые не успели доделать за весну и лето. Каждый день было столько работы, что закончить ее успевали только к заходу солнца. Я больше не проводил свободное время на холме или в библиотеке; я полностью отдался хозяйственным заботам. И мне даже становилось немного легче от них. Я не разрешил загадок Немо и Форфекса, беспокоился об Эконе в Риме, и поэтому физическая усталость служила мне отдыхом, каждую ночь я сразу же засыпал без всяких мыслей. Даже не знаю, что думали рабы о хозяине, который так себя выматывает. Мне кажется, Луций Клавдий ни одной оливки с дерева сам не сорвал. Арат, казалось, проникся ко мне уважением, да и я, работая с ним бок о бок, видя, как он командует рабами и справляется с затруднениями, приучился уважать его мнение и доверять ему.

Я также поручал часть работ Метону, чтобы он не говорил, будто им пренебрегают, но все задания оставались недоделанными. Я боялся, что поместье ему надоело или он просто наперекор отцу показывает свое безразличие. Чем больше я старался вовлечь его в управление делами, тем больше росла пропасть между нами. Он становился загадкой для меня.

Между тем наши отношения с Вифанией, наоборот, наладились. Она всегда любила теплое время года, оно напоминало ей о родной Александрии, и в сентябре она становилась более веселой и открытой. Она перестала закалывать волосы булавками и вовсе их распустила, длинные пряди спускались по ее плечам и спине. У нее стало гораздо больше седых волос, чем прошлым летом, но для меня они были все равно что блики луны на водной глади. Ей, казалось, доставляла удовольствие моя изнурительная работа, ей нравилось, как я пахну потом, какими крепкими становятся мои руки. Когда я падал в кровать без сил, она доказывала мне, что сил все-таки немного осталось. И после этого я, весь в поту и смертельно усталый, попадал в объятия сладострастного Морфея.

Речка все пересыхала, а вода в колодце продолжала оставаться зараженной, но Арат сказал, что мы протянем до дождей. Что же до сена, то я попросил Клавдию продать мне немного своего; однако, к несчастью, у нее не оказалось лишнего. Попросить других Клавдиев я,естественно, не мог. Другие крестьяне и землевладельцы в округе пока не продавали запасы, еще не решив, хватит ли им самим на зиму, пли собирались продать его дороже. Я могу и попозже разрешить эту проблему, денег у меня хватит, ведь я предпочту потратиться, чем видеть, как умирает с голоду мой скот.

А тем временем меня волновала также и водяная мельница. Арат не предлагал никаких решений. Я попытался привлечь Метона, но он, услышав скептицизм в моем голосе, вовсе не проявил интереса. Для меня это поражение не так много бы значило, если бы я не посвятил эту работу Луцию Клавдию. К тому же я поведал о своих планах Публию Клавдию и предложил ему совместно пользоваться мельницей. Мне плохо становилось от мысли, что сейчас этот дурак смеется за моей спиной вместе с Манием и Гнеем.

Утром сентябрьских ид я решил съездить в ближайшую деревню. Мы сооружали новую стену вдоль конюшни, и нам требовалось несколько поденных рабочих. А в деревне был рынок, где их можно было найти. Я мог бы отправить одного Арата, но, принимая во внимание все несчастья, постигшие наше поместье, я хотел сам посмотреть на работников, узнать, из каких мест они прибыли, и понять, на что они способны, прежде чем поручать им мою собственность.

Мы с Аратом выехали верхом рано утром и вернулись через несколько часов, ведя за собой группу из шести рабочих. Они были рабами, но без кандалов, им можно было доверять, их нам предоставили хозяева за определенную плату. Я бы предпочел нанять свободных вольноотпущенников, но владелец рынка сказал, что в последнее время они редки. Сейчас даже свободные продают себя в рабство, чтобы не умереть с голоду.

Когда мы свернули с Кассиановой дороги, Арат приподнялся в седле и сказал:

– Гости, хозяин.

И действительно, в конюшне были привязаны две незнакомые лошади. Я оставил рабов на попечительство Арата, а сам поскакал дальше. В мое отсутствие главным оставался Метон; я намеренно передал ему свои полномочия, чтобы удовлетворить его гордость. Но когда я вошел в дом, его нигде не было, он даже не пришел, когда я его громко позвал. Раб, бывший на страже – после убийства Форфекса я всегда выставлял кого-нибудь на страже, – перебежал по черепичной крыше конюшни и спрыгнул на землю.

– Где Метон?

– На мельнице, хозяин.

– А гости?

– Также на мельнице.

– Их только двое?

Он кивнул.

Я поскакал галопом, но, приблизившись к мельнице, замедлил ход. Я привязал лошадь возле самой речки, чтобы она немного попаслась и попила из луж, в которые превратился поток. Издалека я услыхал знакомый голос.

Тогда наверняка неполадки вот здесь. Ну да, эти два колеса и не цепляются друг за друга, все равно что заставить спариваться козу и осла.

Тут раздался смех – смеялся Метон, да так задорно, как я давно уже не слыхал. Я вошел в дверь и увидел Тонгилия, прислонившегося к стене и скрестившего руки. На его тунике лежала пыль, а волосы взъерошились от поездки. Рядом стоял Метон. Они оба наблюдали за Катилиной, который склонился над осями и колесами. Когда я вошел, все они повернулись ко мне.

– Гордиан! – воскликнул Катилина. – Что это за сооружение? Ты сам его придумал?

– Мне немного помогал Арат.

– Удивительно! Ты известен своим умом. Я-то думал, что все инженеры заняты только строительством катапульт для осады крепостей или акведуков для Сената. У тебя талант. Кто тебя научил?

– Книги и здравый смысл. Глаза и уши также помогают. Но не совсем. Ведь она не работает.

– Заработает. Загвоздка только в одном.

– В чем же?

– Посмотри сюда, на этот вал. Здесь он ни к чему.

– Что ты говоришь? – Я рассердился на его самоуверенность, но в то же время какая-то мысль смутно зашевелилась у меня в голове. Он знает, о чем говорит.

– Его нужно поставить сюда, – сказал он, указывая. – И перпендикулярно прежнему состоянию.

– Но тогда нужно все перестроить, изменить весь механизм, – сказал я, не веря в легкость решения.

– Не нужно. Два колеса могут сцепляться друг с другом и под прямым углом. Сейчас механизм может разрушиться от вращения, но если только поменять вал и колесо…

– О Геркулес! – воскликнул я, стараясь не выглядеть слишком глупым. Он совершенно прав, вне всякого сомнения. – Почему же мне раньше не приходило это в голову?

Катилина усмехнулся и положил руку мне на плечо. Его волосы тоже были взъерошены, а лицо покраснело. Он выглядел моложе своего возраста, полный здоровья и уверенности, и вовсе не походил на заговорщика.

– Ты долго обдумывал весь план, продумывал варианты, держал в голове весь механизм, и одна деталь могла не привлечь внимания. Я же приехал, сразу увидел механизм в действии и заметил, что для его совершенства не хватает лишь одного. Понимаешь, Гордиан, иногда свежий взгляд помогает правильно понять происходящее. Тебе тоже полезно иногда по-новому взглянуть на мир.

Последние слова он произнес с глубокомысленной интонацией, стараясь придать им важность. Он похлопал меня по плечу.

Я смотрел на колеса и старался убедить себя в простоте решения. Неужели у него такая безупречная логика или же он просто гений? Как он сразу смог объяснить то, что беспокоило меня месяцами? Я сердился, восхищался и сомневался одновременно.

– Ты скакал, – сказал я. – Неужели все утро, прямо из Рима?

– Нет, мы едем с севера, – ответил за него Тонгилий. Я подумал, что Катилина, должно быть, совещался с полководцем Манлием и с ветеранами Суллы.

– Твое приглашение все еще в силе? – вмешался Катилина с улыбкой. – Марк Целий уверял меня в этом.

Я вздохнул и сделал вид, что снова изучаю колеса и валы, чтобы не выдать себя.

– Ну да, конечно.

– Хорошо. Ты просто удивишься, когда узнаешь, сколько друзей неожиданно оказались занятыми и не могут меня принять после того, как я проиграл на выборах. Но у меня появились и новые друзья, так что равновесие соблюдено.

Катилина с Тонгилием удалились в дом, чтобы переодеться. Я же слишком увлекся идеей достроить мельницу. Поэтому я забросил строительство стены и заставил наемных рабочих исправлять механизм. Мы работали до самой ночи. Вифания с Дианой звали меня на обед, но я попросил их принести мне только немного хлеба с сыром.

И вот мы по-новому установили зубчатые колеса и валы. Из-за отсутствия потока главное колесо толкали рабы. Внутри мельницы механизм вздрогнул и пришел в движение. Валы закружились, зубья колес точно подходили друг к другу.

Итак, несколько последних штрихов – и у нас будет новое приспособление. Хотя толку от него пока мало, зато мое начинание окончилось успехом.

Я обрадовался даже больше, чем ожидал. На лице Арата показалась такая улыбка, какой я никогда не видал. Даже Метон прекратил дуться и радовался вместе с нами. Я посмотрел на дом, на темные окна и вновь подивился гению Катилины.