Текст книги "Загадка Катилины"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

Всхлипывание, разбудившее меня, доносилось из двери, ведущей в соседнюю комнату.

Я вспомнил о Диане. Я вспомнил, что и ей пришлось увидеть обезглавленное тело незнакомца, и тут уж окончательно проснулся, но до сих пор слабо ориентировался в пространстве. Сердце мое быстро стучало, руки и ноги двигались медленно. Я встал, Ударился локтем о стену и тут же выругался, упомянув Царя Нуму.

Но плакала не Диана – голос не походил на детский. Это было и не совсем всхлипывание – скорее, ряд тихих вскриков сквозь сжатые зубы и сомкнутые губы; обычно такие звуки издают люди, страдающие от ночных кошмаров.

Я вышел в коридор. На мгновение звуки прекратились, потом снова донеслись сквозь занавеску, отделяющую проход от комнаты, где спали Метон с Дианой. Лампа, повешенная на крюк в стене, все еще светила тусклым светом – я был уверен, что ее сюда повесил предусмотрительный Экон, предвидя, что его отец проснется ночью и может споткнуться или ушибиться о стену. Я взял лампу, отдернул занавеску и вошел в крохотную комнату.

Диана сидела, опершись о стену, и протирала глаза, словно только что проснулась. Она натянула одеяло до шеи и озабоченно смотрела на Метона.

– Папа, что с ним?

Я посмотрел на сына, беспокойно ерзавшего в постели. Одеяло его свернулось в ком, руки запутались в простыне. На лбу выступил пот, а челюсти слегка дрожали. Под веками его глаза перекатывались и вращались. Он снова начал хныкать.

Однажды я видел его в таком состоянии, незадолго до того, как освободил его и усыновил.

– Папа, – снова сказала Диана слабым голоском, – а Метон не…

– С ним все в порядке, – сказал я нежно. – Он просто спит. Только вот сон у него беспокойный, но это не страшно. Не волнуйся, я о нем позабочусь. Может, ты пойдешь к маме и поспишь рядом с ней?

Это предложение ей понравилось. Диана схватила одеяло, завернулась в него, как в женскую столу, и выскочила из постели. Она остановилась передо мной, чтобы я ее поцеловал, а потом поспешила к двери.

– Ты уверен, что он в порядке, папа?

– Да, – ответил я, и Диана, все еще серьезная, но успокоенная, побежала к маме.

Я стоял над Метоном и созерцал его искаженное лицо, сомневаясь, стоит ли мне будить его. Неожиданно он вздрогнул и открыл глаза.

Беспокойно вздохнув, он попытался закрыть лицо руками, но руки его запутались в простыне. Некоторое время он скулил по-прежнему, потом перевернулся на бок и запутался в одеяле. Я отложил лампу и схватил его, чтобы унять его дрожь. Он расслабился, и мы вместе распутали его руки.

Метон дотронулся до лба и со смущением посмотрел на капли пота на ладони.

– Тебе снился кошмар? – спросил я его.

– Я был на Сицилии, – сказал он хриплым шепотом.

– Я так и думал. У тебя уже был однажды подобный сон, много лет назад.

– Правда? Но я никогда не вспоминаю о Сицилии. Я с трудом принимаю, что когда-то был там. Почему же она мне приснилась и почему именно сейчас?

Он присел и заморгал от пота, попавшего в глаза.

– Не знаю. Вытри лоб.

– Посмотри, вся подушка мокрая! Я так хочу пить…

Осмотревшись, я заметил медный кувшин и кружку, стоявшие на столике возле двери. Я налил в кружку воды и протянул Метону. Он выпил ее одним глотком.

– Ах, папа, это было просто ужасно. Крестьянин обвязал мне все руки тряпками и поставил в саду, чтобы я отпугивал ворон. Он так их связал, чтобы я не мог достать фрукты. А день стоял невыносимо жаркий, как в печке. Земля так растрескалась, что походила на кирпичную кладку. От солнца губы мои опухли и покрылись волдырями. Я спотыкался и все время ранил колени. Пот заливал мне глаза, а я даже не мог его вытереть. Мне очень хотелось пить, но оставить поле было нельзя – иначе бы крестьянин жестоко высек меня. Потом я все-таки пробрался к колодцу, но не мог поднять ведро, потому что руки у меня были связаны. А потом налетели вороны – тысячи ворон. Они пронеслись по саду словно саранча и опустошили все деревья. Я понял, что хозяин изобьет меня. Он будет бить и бить меня до самой смерти.

Метон содрогнулся. Поглощенный своим сном, он смотрел на пляшущее пламя лампы.

– А потом поле исчезло, и я оказался в Байях. Не на вилле, а на арене, которую Красс приказал выстроить, чтобы умерщвлять своих рабов. Она походила на колодец с высокими стенами, и солнце испепеляло нас сверху. Песок был скользким от крови. Толпа наклонялась над перилами и громко кричала. Лица зрителей были ужасны – перекошены от ненависти – и вдруг снова вороны! Тысячи ворон покрыли все небо. Они уселись на всем пространстве арены. Они хлопали крыльями прямо перед моим носом, стремились выклевать мне глаза, я хотел их прогнать, но не мог поднять рук. Ох, папа!

Я налил ему еще воды. Метон поднес кружку ко рту и жадно выпил.

– Это всего лишь сон, Метон.

– Но такой правдоподобный…

– Ты в Риме, а не на Сицилии и не в Байях. Ты в нашем доме, вокруг твоя семья…

– Ах, папа, неужели у меня на самом деле есть семья?

– Конечно!

– Нет. Это сон. Это не может быть правдой. Я родился рабом, и ничего изменить тут нельзя.

– Это неправда, Метон. Ты мне такой же сын, как если бы в тебе текла моя кровь. Ты свободен, как любой римлянин. Завтра тебя уже будут считать мужчиной, и после этого никогда не оглядывайся на свое прошлое. Ты понял меня?

– Но там, в моем сне, был Красс и крестьянин-сицилиец…

– Когда-то ты принадлежал им, но это было давно. Они больше не властны над тобой, и такое никогда не повторится.

Метон отвлеченно смотрел на стену, покусывая губы. По его щеке скатилась слеза. Настоящий римский отец смахнул бы ее, надавал сыну тумаков и выгнал во двор, чтобы тот простоял там всю ночь и позабыл о своих страхах. Чем суровей урок, тем действенней. Но из меня никогда не получится образцовый римский отец семейства. Я прижал своего сына покрепче к себе, давая ему возможность успокоиться. Я нежно поглаживал его, думая о том, что в последний раз в жизни обращаюсь с ним как с ребенком.

Я предложил ему оставить лампу в комнате, но он сказал, что обойдется и без нее. Я вышел наружу, задернул занавеску и принялся беспокойно прогуливаться по двору. Не так уж и много времени прошло, когда я услыхал тихий храп – сон утомил Метона и теперь ему требовался отдых.

Рядом с Вифанией лежала Диана, кровать была слишком мала для троих, так что я вернулся в сад и лег на одно из обеденных лож. Надо мной медленно вращались созвездия, я созерцал их, пока веки мои не отяжелели и пока ко мне не слетел Морфей, заключив меня в свои нежные объятия.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

День вступления Метона во взрослую жизнь выдался ясным и спокойным. Я проснулся в саду с первыми лучами солнца от звука шагов рабов, принимавшихся за домашние дела.

Более десяти лет прошло с тех пор, как мы отмечали шестнадцатилетие Экона. Это было еще до случая с весталками и до восстания Спартака. Тогда мой кошелек был гораздо тоньше и приготовления к празднику гораздо скромнее. Конечно, день тоги Экона был важным событием, но не таким, о котором соседи говорят с завистью. Теперь наверняка Экону хочется, чтобы его младший брат как следует запомнил этот замечательный день.

Трудно было даже представить, что такой праздник можно отмечать где-нибудь за пределами Рима, а поскольку наиболее подходящим и самым очевидным местом оказывался дом Экона, то он с самого начала года принялся обдумывать предстоящее празднество. Это уже само по себе являлось его подарком ко дню рождения брата. Экон рассчитал расходы и попросил у меня сумму, которую я нашел слишком большой, но возможной. Только потом я обнаружил, что часть расходов он взял на себя.

День начался с того, что над садом водрузили желтый навес. Рабы забрались на крышу портика, натянули ткань и навесили ее на заранее приготовленные крюки. Внизу расставляли столы и обеденные ложа, накрывали столы скатертями. Многие из лож были довольно притязательными – с фигурными ножками, многоцветными плюшевыми подушками. Самые лучшие из них, а также самые лучшие столы и самых лучших рабов Экон позаимствовал у своих благодарных клиентов. С кухни доносился стук горшков и суетливые разговоры прислуги.

Однако наш скромный завтрак состоял из нескольких свежих фиг с хлебом. Я наблюдал за тем, как Метон уплетает за обе щеки, и не находил на его лице отражений ночного кошмара. Он выглядел вполне отдохнувшим, радостным и лишь слегка возбужденным. Хорошо, подумал я, этот день не испорчен.

После завтрака семья направилась в бани. Две рабыни должны были помогать Вифании и Менении. Раб, в обязанности которого входило подстригать и брить Экона, последовал за нами. Сегодня Метон впервые бреется.

Мы шли не пешком, потому что Экон на этот день нанял носилки и рабов при них. Они ожидали нас возле выхода на Субурскую дорогу. Диана завизжала от восторга, когда увидела носилки. Вифания постаралась скрыть свое восхищение под маской безразличия. Менения многозначительно улыбалась. Метон покраснел и смутился от такой роскоши.

– Экон, – сказал я, – это, должно быть, стоит…

– Папа, ведь всего лишь на один день! К тому же я нанял их месяц назад, по низкой цене. Владелец думал, что выборы к этому времени уже пройдут и народ схлынет обратно в сельскую местность. Они мне почти ничего не стоили.

– Но все же…

– Садись! Ты можешь сесть вместе с Дианой. Я поеду с Метоном, а женщины – друг с другом. Рабы пойдут за нами пешком.

И вот я поехал по улицам Рима с Дианой на коленях. Я бы солгал, если бы сказал, будто вовсе не испытывал удовольствия. Даже в этот утренний час на улицах было довольно много народа, но разве так уж важно, что мы останавливались на каждом углу, если все, мимо чего мы проезжали, доставляло такую радость Диане? Запах свежего хлеба восхитил ее так же, как и ароматы из лавки с благовониями; она захлопала в ладоши, увидев компанию бледных деревенских жителей, выходящую из борделя, найдя их такими же нелепыми, как и группу акробатов, решивших поупражняться прямо на площади. Девочка улыбнулась и кивнула двум встречным рабыням, которые улыбнулись, но не кивнули в ответ, потому что слишком торопились в лавку, потом она таким же образом поздоровалась с парой мрачных, небритых грубиянов, которых я определил для себя как наемных убийц. Для Дианы это было безразлично – в ее глазах все было захватывающим и восхитительным. Вот почему, подумал я, став взрослыми, мы тоскуем по своему детству, ведь позже нам приходится выбирать и по-разному относиться к разным людям. Взрослый гражданин, например, всегда должен выбирать между Катилиной и Цицероном – а разве это можно назвать удовольствием по сравнению с детским восторгом по поводу любого явления в мире?

Миновав Субуру и поблуждав по маленьким улочкам у подножия Оппианского холма, мы несколько раз пересекли Священную дорогу. Здесь мы повернули направо и остановились неподалеку от Форума, возле ступеней, ведущих в Сенианские бани.

У основного входа, в тени портика, пути мужчин и женщин расходились. Диана нахмурилась и надула губки, но улыбнулась, когда Менения прошептала ей, что они по очереди будут расчесывать друг другу волосы. Девочка сразу же устремилась вслед за двумя женщинами, сопровождаемыми рабынями с мазями, щетками и гребнями в руках.

– Она умеет обращаться с детьми, – сказал я, глядя на Менению.

– Да, – ответил Экон, кивая и улыбаясь.

– Кажется, она…

– Еще нет, папа.

Он провел нас в перестроенные и расширенные мужские бани. Их размеры оказались потрясающими, почти египетскими по размаху. Но и тут Экон пожаловался на давку.

– Обычно здесь достаточно места, чтобы не расталкивать людей локтями, – вздохнул он. – Но в связи с выборами сам видишь, что творится.

Мы прошли к центральному двору, где на лужайке схватились между собой два борца. Товарищи обступили их, криками поощряя соперников и разминая собственные мускулы. Под тенистым портиком сидели кружком несколько стоиков. Когда мы проходили мимо них, мне удалось услышать, как один из них разбирал достоинства риторического стиля Цицерона по сравнению со стилем Гортензия, но мне показалось, что большинство философов скорее увлечены разглядыванием обнаженных атлетов.

Внутри здания я был поражен смесью запахов воды на горячих камнях, грязных и чистых тел и звуками, отражающимися от высоких куполов – смех мужчин, шепот мальчиков, всплески воды, ритмическое стучание ног о камни. Мы сняли туники и отдали их брадобрею Экона. Раб аккуратно положил их в нишу, потом вернулся с полотенцами и губками.

Для начала мы окунулись в теплый бассейн с легким ароматом гиацинта, от чего Метон радостно вскричал и почти выпрыгнул из воды, а окружающие мужчины засмеялись, и их смех эхом отозвался с высоких потолков. Метон не обиделся и сам засмеялся, с очередным радостным воплем погружаясь в парную воду.

Тщательно протерев тела губками, размягчив лицо и бороды горячей водой, мы вышли из бассейна и по очереди подставили свои лица лезвию брадобрея. Метон подошел первым, потому что это был его день и он брился первый раз в жизни. Раб серьезно принялся за свои обязанности и долго трудился над тем, что можно было бы удалить тремя взмахами. Если быть честным, то на щеках Метона почти не было растительности, ее можно было увидеть лишь под определенным углом и при определенном освещении, а на подбородке и над верхней губой она и вовсе отсутствовала. Тем не менее брадобрей делал вид, что ему приходится иметь дело с заросшим щетиной солдатом, который месяцами не видел бритвы. Он правил лезвие о кожаный ремень, быстро водя его туда-сюда, а Метон зачарованно смотрел на это священнодействие. Раб прикладывал горячее, дымящееся полотенце к его щекам и что-то бормотал, словно возничий, успокаивающий своего коня. Он кружил вокруг Метона и осторожно прикладывал бритвы к его щекам, челюсти, шее, подбородку, оставляя напоследок самое трудное место – верхнюю губу. Метон вздрогнул только один раз; бритье – это ведь самое опасное дело, которое доверяют рабам, и человек не сразу привыкает к этому. Но слуга Экона со своей работой справился великолепно. Когда он закончил, то ни на полотенце, ни на бритве, ни на свежевыбритом лице Метона не было ни капельки крови. От этого, казалось, Метон даже расстроился, но несколько прикосновений к своему лицу явно доставили ему удовольствие.

Затем брадобрей взял ножницы – прекрасную пару, доставшуюся мне в подарок от Луция Клавдия, которую я передал Экону, отправляясь в провинцию. Раб накинул на плечи Метона покрывало и стриг его до тех пор, пока он не стал выглядеть вполне по-взрослому, с открытыми ушами и затылком. Затем ему смазали волосы маслом, и на этом дело закончилось.

Я приказал рабу немного подровнять мне волосы и бороду, но не брать в руки бритву. Потом настала очередь Экона.

– У тебя есть возможность, – сказал я, – избавиться от этой бессмысленной прически и дурацкой бородки.

Экон рассмеялся.

– Бессмысленной? Дурацкой? Папа, погляди по сторонам.

Я огляделся и увидел достаточное количество молодых людей, подстриженных таким же образом и с такими же бородками, как и у моего сына и у Марка Целия, – короткие волосы по бокам и сзади, длинные сверху и бородка, обрамляющая челюсть узкой полоской.

– Ты знаешь, откуда пошла эта мода?

– Да. От Каталины. Ты сам сказал мне об этом, да и многие повторяют подобное. Катилина со своим кругом друзей и приверженцев часто задают моду.

– А знаешь, что Каталине она надоела?

– Неужели?

– И это произошло под крышей моего дома. Ночью у него была бородка, а утром – фьють, – я щелкнул пальцами, – уже нет.

– Побрился?

– Щеки гладкие, как у Метона. Не правда ли, Метон?

Метон, все еще поглаживающий свое лицо, кивнул.

– Так что видишь, – продолжил я, – что самый модный у нас теперь Метон. Может, и тебе следует побриться?

– Но все вокруг по-прежнему ходят с бородками…

– Это будет продолжаться недолго.

Экон протянул руку, и брадобрей подал ему зеркало. Он изучающе посмотрел на свое лицо, провел пальцами по узкой полоске растительности…

– Ты на самом деле считаешь, что мне следует побриться?

– Каталина побрился, – сказал я и пожал плечами, словно не имея собственного мнения.

– Менению никогда эта бородка особенно не восхищала, – сказал Экон по истечении некоторого времени, разглядывая себя в медном зеркале, которое держал раб-брадобрей. Он похлопал себя по бритому подбородку и немного нахмурился; там, где волосы росли гуще всего, брадобрею пришлось прибегнуть к помощи пинцета. Ему это, возможно, даже понравилось, ведь рабы никогда не упускают подобных случаев, чтобы немного поиздеваться над хозяевами.

– Мне казалось, что ты скажешь, будто Менении эта бородка нравилась, – решил я немного съязвить.

– Без нее она полюбит меня еще больше, я уверен.

Так и случилось. Когда мы встретили женщин в прихожей, они с Эконом обменялись такими взглядами, будто не виделись несколько месяцев, а не час. Но таковы все молодые. Что касается Метона, то Вифания взяла его за подбородок и вздохнула, словно могла различить те места, которых касалась бритва. Диана, со всей прямотой, свойственной детскому возрасту, заявила, что не видит никакой разницы. Менения снова решила отвлечь ее и сказала, что домой они поедут вместе, и на это предложение Диана сразу же согласилась. Менения уложила свои длинные волосы кольцами, скрепив их гребнями с ракушками – явно подражая Вифании, только ее гребни не таких вызывающих цветов. Я с каждым разом все более и более восхищался ее чувством умеренности.

Чистые и отдохнувшие, мы вернулись в наш дом на Эсквилинском холме и обнаружили, что приготовления уже подошли к концу. Судя по солнечным часам на Субуре, был уже полдень; скоро прибудут первые гости. Настало время Метону надеть свою тогу.

Облачаться в тогу – нелегкое занятие, даже для адвокатов и политиков вроде Цицерона, которые ходят в ней каждый день. То, что кажется простым в развернутом состоянии – широкий кусок шерстяной материи прямоугольной формы, – становится невыразимо сложным и запутанным, когда эту материю нужно обкрутить вокруг тела и сделать из нее приличную на вид тогу. Для этого нужно тренироваться чуть ли не целую жизнь. Таково, по крайней мере, мое личное впечатление. Тем не менее нужно все-таки как-то обернуть ее вокруг груди, перекинуть через плечо и свесить на руку. При этом особое внимание следует обратить на бесчисленные складки, ведь их вид имеет крайне важное значение, а иначе покажется, что гражданин вышел из дома, напялив на себя простыню, что, естественно, вызовет смех соседей.

К счастью, для всего, что требует мастерства и труда, у римлян имеются рабы, и они, конечно же, справляются с тогой лучше самих граждан. (Когда я был молодым, в Александрии ходила шутка, будто римляне именно потому начали завоевывать мир, что им потребовались рабы, чтобы помогать им одеваться.) Тот же раб, что стриг и брил Экона, также и одевал его. Здесь, как и при стрижке, раб может посмеяться над своим хозяином – сделать гак, чтобы нижняя кромка стала волочиться по земле при выходе из дома, или слабо застегнуть булавку, чтобы она расстегнулась в самый неожиданный момент. Но раб Экона прекрасно справлялся со своими обязанностями; он был не только искусным, но и терпеливым, поскольку всех нас троих одел в тоги – сначала своего хозяина, потом меня и, наконец, Метона.

Экон приобрел тогу для Метона в одной хорошей лавке близ подножия Палантина. Одеть его как следует удалось лишь со второй попытки, да и то потом пришлось повозиться со складками, но по окончании этой процедуры перед нами стоял Метон в своей первой взрослой тоге.

– Ну, как я выгляжу? – спросил он.

– Великолепно! – ответил Экон.

– Папа?

Я замялся, потому что у меня комок застрял в горле.

– Ты выглядишь… – начал я, потом остановился и кашлянул.

Как великолепно он выглядел! Он был прелестным мальчиком и станет прекрасным мужчиной, а в это мгновение он был и тем и другим. На фоне белого полотна его волосы казались очень черными, а кожа очень гладкой; белый цвет символизировал чистоту. Вместе с тем тога придала ему вид, полный достоинства и мужества. Прошлой ночью я сказал ему, чтобы он оставил позади воспоминания о прошлом, чтобы он никогда не беспокоился о своем происхождении. Теперь я и сам в это поверил.

– Я горжусь тобой, Метон.

Он подошел ко мне, желая обнять, но одежда не дала ему высоко поднять руки. Он сначала смутился, потом рассмеялся и повернулся вокруг своей оси, поняв, что еще должен научиться двигаться в этом одеянии.

– Слушайте, а как же в ней ходят в уборную? – спросил он, ухмыльнувшись.

– Я покажу тебе, когда появится необходимость, – сказал я и нарочно громко вздохнул. – Ах уж эти отцовские обязанности!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Постепенно начали собираться гости. Поднялось солнце, и желтый свет, пропущенный сквозь полог, мягко освещал двор и прилегающие к нему помещения. На столах расставили разнообразные блюда, так что гости могли подходить к ним и выбирать угощение себе по вкусу, а не дожидаться перемен. Мне такой распорядок показался несколько хаотическим и даже не совсем приличным, но Экон объяснил мне, что таковы новые веяния.

– Как и твоя бородка, насколько я полагаю, они вскоре сменятся другими правилами.

Как и всегда в таких случаях, поначалу казалось, что гостей пришло совсем немного, пока они не заполнили весь сад – мужчины в тогах и женщины в многоцветных столах. Они переговаривались между собой, и все пространство наполнилось рокотом. Запах от мазей и духов смешивался с ароматом цветов и запахами жареных жаворонков и фаршированных голубей, которых приносили на подносах из кухни.

Я продвигался сквозь толпу, останавливаясь, чтобы поговорить с соседями и клиентами. Наконец я нашел Экона и отозвал его в сторонку.

– Ты пригласил их всех? – прошептал я.

– Конечно. Они все либо друзья, либо знакомые. Многие знали Метона еще маленьким.

– Но ведь ты не собираешься взять их всех на Форум, а затем вернуться на обед!

– Конечно, нет. Сейчас ведь только общий прием гостей. Они приглашены, чтобы повеселиться, поговорить друг с другом, повидать Метона, посмотреть, как он выглядит в тоге, уйти, когда захотят…

– А также поесть за чужой счет! Посмотри вон туда!

Человек с седой бородой показался мне знакомым – что-то в его внешности пробудило неприятное воспоминание – возможно, он поддерживал противоположную сторону на одном из судебных разбирательств. Он огляделся, наклонился над столиком и принялся запихивать фаршированные виноградные листья себе за пазуху, где, очевидно, у него имелось нечто вроде потайного мешка.

Экон рассмеялся.

– Это же старина Фестус! Ты же помнишь, что он пришел к нам однажды, чтобы мы дали ему совет по поводу одного затянувшегося разбирательства, а потом одна из александрийских ваз пропала навсегда.

– Нет, – нахмурился я, качая головой. – Это не Фестус.

Экон склонил голову.

– Ах, да. Ну, тогда это Рутилий – его преследовал брат, обвиняя в краже. Негодяй и не отрицал этого, он хотел, чтобы мы разнюхали что-нибудь по поводу его брата, чтобы быть в расчете.

Я покачал головой.

– Нет, это и не Рутилий, но кто-нибудь ему подобный. Ты же не мог пригласить тех негодяев на день рождения своего брата! С кем только я не связывался за все эти годы, лишь бы заработать денег на хлеб! Теперь я рад, что с этим покончено. И я рад также, что ты достаточно крепок и разумен; ты сможешь избежать силков и ловушек, раскиданных по всему большому городу.

– Ты хорошо меня обучил, папа.

– Да, если бы только я и Метона обучил хотя бы половине того…

– Метон не похож на меня, – сказал он. – Да и на тебя тоже.

– Иногда я беспокоюсь о нем, о его будущем. Он ведь еще ребенок…

– Папа, не говори так больше. Метон уже взрослый.

– Но все же… Ах, ну это уже слишком! Ты посмотри только – этот негодник принялся похищать финики! Их не достанется другим гостям. Понимаешь, ты пригласил слишком много народа – мы даже имени не можем припомнить, хотя и уверены, это этот человек нам не нравится. Поэтому не следовало предоставлять гостям обслуживать себя самим. Если бы мы все лежали за столами, а рабы подавали…

– Попробую-ка я сделать что-нибудь, – сказал Экон. – Пойду, спрошу его, какую по счету жену он убил и сколько деловых партнеров отравил в последний раз.

С этими словами он легкой походкой подошел с седобородому, и тот испуганно отпрыгнул от стола, когда рука Экона коснулась его плеча. Экон улыбнулся, что-то сказал ему и отвел подальше от еды. Прыжок, должно быть, повредил какие-то веревки, поддерживающие скрытый у него под туникой мешок, поскольку за ним по полу потянулся след из фиников и фаршированных виноградных листьев.

До моего плеча дотронулась чья-то рука. Я обернулся, и перед моим взором предстала рыжая шевелюра, веснушки вдоль изящного носа и пара светло-коричневых глаз, внимательно меня оглядывающих. В то же время меня горячо обняли и пожали руку. Это был Марк Валерий Мессала Руф.

– Гордиан! Сельская жизнь пошла тебе на пользу, ты выглядишь просто великолепно!

– А тебе идет жизнь в городе, Руф, ведь мне кажется, что ты нисколько не меняешься с годами.

– В этом году мне исполняется тридцать три года.

– Не может быть. Когда мы впервые встретились…

– Мне было приблизительно столько же, сколько сейчас Метону. Время летит, Гордиан, мир меняется.

– Но не по моему вкусу.

Впервые мы встретились много лет тому назад, в доме Цецилии Метеллы, когда Руф помогал Цицерону в защите Секста Росция. Тогда ему было всего шестнадцать лет. Не по годам развитой отпрыск известной семьи, он втайне восхищался Цицероном. Со временем это восхищение сошло на нет, но практический опыт помог ему в делах. Он был самым молодым представителем коллегии авгуров, и его поэтому часто вызывали, когда требовалось прочесть предзнаменование и объявить волю богов. Никакое важное общественное или частное дело, ни одно решение военного вопроса в Риме не обходилось без совета с авгурами. Я сам не особо верил в то, что по полету птиц и по молниям на небе можно прочесть волю Юпитера. Большинство авгуров считались ставленниками влиятельных персон, которых принуждали к тому или иному истолкованию, чтобы отменить общественные выступления или затянуть суд, но Руф, казалось, действительно верит в это таинство. Он тоже в свое время был вовлечен в скандал с весталками; к нему за помощью обратилась главная жрица, когда в их доме обнаружили Катилину. Руф обратился к Цицерону, а Цицерон позвал меня. Как я заметил раньше, иногда Рим казался мне в этом отношении провинциальным городком.

– Я рад видеть тебя, Руф. Немного найдется людей, которых я привык видеть на Форуме и которых мне недостает, – откликнулся я, и это было правдой, потому что Руф всегда отличался честностью и порядочностью, вежливым обхождением, но твердостью во взглядах, что не было заметно по его добродушной наружности. Его чувство справедливости и добропорядочности, казалось, было всегда не к месту, особенно среди самодовольной суеты Форума.

– Но что это? – воскликнул я. – На тебе тога кандидата?

Руф прикинулся, что счищает пыль со своей тоги, натертой мелом, как это принято у людей, готовящихся принять участие в выборах.

– Это потому, что меня могут выбрать претором на следующий год.

– Надеюсь, что ты одержишь победу. Риму нужны порядочные и справедливые правители.

– Посмотрим. Голосовать будут завтра, сразу после выборов консула. Обычно эти выборы проходят в разные дни, но поскольку с консулом еще ничего не ясно… представляю, каким шумным будет этот день. Цезарь тоже добивается должности претора, как и брат Цицерона, Квинт.

– Я думаю, ты до сих пор сотрудничаешь с Цицероном, – сказал я, видя по его лицу, что это не так.

– Цицерон… – Руф пожал плечами. – Ты ведь знаешь, какие цирковые номера он показывал, чтобы добиться должности консула в прошлом году. Все равно, как если бы он выдувал дым изо рта и прыгал через обруч. С годами он изменил свои взгляды практически по любому вопросу, но риторика его осталась прежней – как будто постоянство человеку придает риторика, а не его дела. Я читал предзнаменования в день его выборов – не потому, что меня попросили, а потому, что сам хотел удовлетворить свое любопытство. Знамения предсказали год, полный обманов и предательств, возможно, даже бедствий. Ах, Гордиан, вижу, с каким лицом ты смотришь на меня: ты не веришь в предсказания авгуров. Цицерон тоже не верит, он считает их орудием в руках себе подобных, годным лишь для того, чтобы дурачить народ. И он без всякого стыда прибегает к этому обману. Лицемерно отворачивается от жертв репрессий Суллы, ищущих возмездия, протестует против земельной реформы Рулла, усмиряет бунт по поводу отдельных мест в театре для всадников, а теперь еще и эта отмена выборов – ты ведь давно не был в городе?

– Я приехал только вчера вечером.

– Полнейший хаос. Представь себе только – избиратели ехали часы и даже дни, а теперь им говорят, что голосование перенесено на неопределенный срок! Возмущенные крестьяне из Этрурии разбивают лагерь на Марсовом поле, разводят костры, от которых может сгореть весь Рим, а когда к ним подъезжают преторы, то достают старые ржавые мечи времен Суллы. Этого достаточно, чтобы расхотеть стать претором. И все из-за нелепого заявления Цицерона, что Каталина собрался перебить половину Сената, если его не изберут консулом. Теперь, пытаясь доказать, будто обвинения его не беспочвенны, Цицерон настаивает на том, чтобы ходить по Форуму с этой дурацкой нагрудной пластиной…

– А это еще что такое?

– Мне обо всем этом даже вспоминать не хочется, ты и сам все увидишь на Форуме. Ах, Цицерон! В эти дни я союзник Гая Юлия Цезаря.

Я кивнул при упоминании имени молодого патриция, который незадолго до того выиграл на выборах главного понтифика вопреки всем ожиданиям. Это была должность главы государственной религии. Его щедрость при устройстве игр и банкетов завоевала сердца публики (а также, по слухам, вовлекла его в долги, несмотря на наследственное богатство). Все считали, что он умен, очарователен, скрытен, презирает оптиматов и обладает прямотой натуры, которая либо ведет человека к политическому успеху, либо ввергает его в пучину бедствий. Находились такие, которые боялись, что Цезарь станет вторым Каталиной, если в самом деле надежды и чаяния Каталины подходят к концу.

– Цицерон всех нас разочаровал, – вздохнул Руф, – тогда как Цезарь… – В его глазах зажглись искорки. Он даже улыбнулся – немного застенчиво, как мне показалось. – Чем больше я имею дел с Цезарем, тем более меня впечатляет его личность. Как понтифик он вдохновляет меня, к религии наших предков он относится с таким уважением, какое недоступно для «нового человека» вроде Цицерона. И не в меньшей степени, чем оратор, он человек действия, испытавший на себе тяготы войны и опасностей, – тебе ведь известна история, как в молодости он попал в плен к пиратам. Он относился к ним с превеликим презрением, говорил, что всех их повесит, будто бы в шутку, добился собственного выкупа, а потом проследил, чтобы пиратов поймали и распяли. Цицерон бы просто довел их до смерти своей риторикой. Цезарь на самом деле позаботился о тех, кто пострадал в годы диктатуры Суллы, встал на сторону их детей и теперь собирается добиться для них компенсации. А Цицерон тем временем долго распространялся о том, как он выступил против Суллы в деле Секста Росция, но даже и пальцем не пошевелил, чтобы помочь его жертвам, – он заявил, что их требования законны, просто сейчас не время беспокоить правительство их просьбами. Ну конечно, никогда не бывает подходящего времени! И никогда не наступит, пока оптиматы управляют государством и не желают, чтобы их беспокоили. Цицерон, храбро выступавший против диктатуры в молодости, уступил старым приятелям диктатора без малейшего протеста.