Текст книги "Не потревожим зла"

Автор книги: Соня Фрейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава шестая
Когда кончается музыка и начинается тишина

– Люк, где ты, бэби? Папа волнуется… – раздалось из телефонной трубки.

Он только закатил глаза. Анри. Пасет его, как барашка на выгуле. Таких звонков он получал примерно десять в день, если они не виделись.

– У бэби все хорошо, – ровно отозвался он. – Расслаблялся после концертов.

– Ты меня беспокоишь, – задумчиво ответил ему тот. – Я все думаю, что мне с тобой делать.

– Ох, умеешь ты выбирать формулировки. Я прямо чувствую себя полноценной личностью с автономной волей.

– Я серьезно. Ты устал?

– Как мне ответить на твой вопрос?

– Честно. Если тебе все на уши уже давит, скажи… Я дам тебе отпуск. Отыграешь последний концерт в туре, и я тебя трогать не буду, обещаю.

– Подпиши мне по этому поводу контракт, – только огрызнулся Люк.

Последнее такое обещание Анри было безбожно пущено по ветру. В первую же неделю отпуска тот выдрал его из его берлоги с требованием прийти на два телешоу, одно из которых было кулинарным.

– А что после? Может, я еще и программы для молодых мамаш буду посещать? – в бешенстве орал Люк, а Анри только хихикал.

Ничего смешного в этом, впрочем, не было.

– Ты выжат, я понимаю, – деловито звучал голос продюсера, а где-то в его реальности слышались шелест страниц и стук пальцев по клавиатуре. – Но пойми и нас. Мы все работаем на группу. У нас примерно такой же график, только в офисах. У всех рано или поздно крыша едет. Мне надо, чтобы твоя не слетела. Наркоту ты вроде больше не трогаешь, это хорошо. С бухлом тоже под контролем, хотя мог бы пить чуть реже.

– Брось, здоровая рок-звезда – плохая рок-звезда, – вяло отпарировал Люк. – Мне нужно полгода, чтобы ты не трахал мне мозги. Полгода, Анри. Дай мне затишье.

– Пишешь что-то? – проницательно осведомился этот жук.

– Не твое дело. Мы заканчиваем турне, а дальше чилаут. Можешь ломиться ко мне в дом, брать мою кровь на анализы, только не вытаскивай меня все это время на люди.

– Ты так говоришь, будто я держу тебя на поводке, – делано удивился Анри. – Я понимаю тебя. Сделаем, как хочешь.

Люк слегка расслабился и прислонился головой к стене. Может, с ним еще можно договориться. Если каждый раз публично выкидывать по финту, Анри от страха начнет давать ему время на то, чтобы он мариновался в блаженном одиночестве. Это напоминало инфантильный шантаж, но ничего другого Люк противопоставить не мог.

– Кстати, один вопросец… – Интонация Анри изменилась, и в голосе зажглось любопытство. – На хрена ты недавно ездил в Шенеберг?

От неожиданности Люк выронил изо рта сигарету, которую безуспешно пытался поджечь свободной рукой, и даже отвел от уха телефонную трубку, посмотрев на нее так, как если бы там имелась скрытая камера.

– Ты что, делаешь как твоя жена? Посадил на меня GPS-трекер? – не поверил он своим ушам.

Вся семья Анри страдала паранойей и манией шпионажа, вплоть до его малолетних сыновей, которые доносили друг на друга родителям.

– Очень надо, – послышалось снисходительное фырканье. – Я посылаю за тобой охрану, глупый. Они держатся подальше, но следят, чтобы на тебя не напали. Помнишь ту больную из Чили? Она тебе клок волос вырезала.

Было дело. Однажды к нему пристала какая-то сумасшедшая, которая отчекрыжила у него прядь и убежала с радостным хохотом. Тогда у Люка возникло жутковатое ощущение, что если он на минутку зазевается, то все части тела перестанут ему принадлежать.

– Ты никогда не смотришь по сторонам, – ворчливо продолжил Анри. – Чешешь вперед как танк. Думаешь, раз напялил очки и шапку натянул на лоб, так тебя никто не узнает? Смешно. Твоя безопасность – моя ответственность. Парни сказали, ты выволок из дома тридцать три на Рубенс-штрассе какую-то здоровую фигню в чехле.

– Антиквариат, – отозвался Люк сквозь зубы.

Наконец-то удалось прикурить. Но ухо горело, а кулаки чесались. Вездесущность Анри напоминала кожную болячку.

– А, помню, – отрешенно отозвался продюсер, тарабаня по клавиатуре как сумасшедший, – собираешь какое-то старье…

– Когда мы летим? – перевел тему Люк.

– Что с тобой вообще? – живо последовал вопрос, и не дожидаясь ответа, Анри буркнул: – Сегодня вечером, склеротик.

Он по-прежнему что-то бубнил, но Люк уже отключился.

Две недели прошли в хаосе. После концерта в Берлине они отыграли еще в Дании, Финляндии, Швеции и Норвегии. Впрочем, эти были еще приятные поездки. Люку нравился северный менталитет, его легкая меланхолия и интровертность. Ему казалось, что там его музыку принимают как что-то само собой разумеющееся. Не было избыточной драматизации, как в других странах. Можно сказать, он даже слегка расслабился в сканди-туре.

Потом, как при ускоренной перемотке, пролетели смутная неделя в Берлине, дурацкий торг с Генриеттой Лаубе и случайная встреча с девушкой из морга.

Алиса.

Ее письмо было с ним. Да и все. Он вернулся на кладбище, к могиле чокнутого Якоба, и нашел ту самую нишу, о которой она говорила. На самом деле это была просто зарубка глубиной примерно в три сантиметра. В нее она засунула пухлую пачку писем, а торчащие края слегка присыпала землей.

Люк отрыл их все, сфотографировал каждое и вернул оригиналы на место.

И начал читать…

Ее слог растворял. Началась фрагментация меж строк ее простых, но точных фраз, иногда едких, как кислота, но искренних. Это то, что зовется правдой. Читая ее письма, он словно вновь воскрешал себя, того старого Люка, который написал свои первые песни, чтобы у него не лопнула переносица от отчаяния и необратимости произошедшего. Тогда каждое слово было верным, а каждый звук гласил истину.

Он понял, что просто хотел бы написать такое снова. Не тот пафос, что сейчас весь мир слушает, а что-то… новое.

Что-то о ней.

Последние два дня его не оставляло почти забытое ощущение зудящего вдохновения. Оно кололо ему пальцы, глаза, губы… Надо было уединиться, чтобы выпустить это таинственное зреющее чувство. Полгода после тура. Идеально, чтобы написать альбом о девушке, которая сильнее смерти.

Она и сама пока не знает о своей силе.

Его взгляд блуждал, ловя в окне отблески солнца. Что-то вырывалось из пелены, он ощущал контуры замысла. О сборах же забыл напрочь. Помнится, с вечера что-то кинул в дорожную сумку, но что именно… Да к черту! Внезапно стало не до этого.

Он проворно вскочил с пола и отправился в комнату, где стояла его старая «ямаха», за которой написаны все песни.

«Музыка начинается с тишины», – сказал кто-то задолго до него.

Он включил синтезатор, и светодиод послал ему приветливый сигнал. Люк не переставая слышал незнакомый ритм, раздробленный на обрывки фраз, но стремящийся стать чем-то единым. Он уставился на клавиши с какой-то нерешительностью, и пальцы извлекли первый звук, испуганно взвившийся под потолок.

Ля минор – и будто что-то разбилось. С этого все и началось. С осколков. Но сейчас каждый из них потянется друг к другу, как эти ноты. Сейчас все снова будет целым…

Алиса нашептала ему историю, и он превратит нить ее слов в музыку. Ее голос постоянно звучал в его голове.

Следующие два часа его не было в этом мире. Люк полностью растворился в той реальности, которая случайно возникла между ними двумя: этот мирок солнечных аллей и холодных надгробий, где легко рождались самые тяжелые откровения.

Пальцы уже порхали сами собой, он даже не понимал, откуда возникает мелодия – чистая, печальная, похожая на ледяную воду…

Но все прервалось в одно мгновение. Люк очнулся и перевел дух. Он сидел в темной комнате, а снаружи раздавался требовательный гудок машины.

На часах было уже без пяти восемь, до отлета в Цюрих оставалось около двух часов. Люк подхватил в коридоре свою сумку с вещами и отправился к ожидающей его машине.

***

Сначала на сцене царила абсолютная темнота. Внезапно жестко взревели гитары, вместе с первыми аккордами вспыхнули прожекторы.

Люк вышел на сцену, и публика загрохотала голосами вселенной.

Он был в прекрасном настроении, посылая им свои загадочные, манящие улыбки, и море людских голов колыхалось навстречу. Отовсюду к нему тянулись руки. Каждый хотел получить часть его.

Про этот концерт еще не раз будут говорить как про энергетическую катастрофу… Фанаты потом с трудом могли описать, что там творилось. Свет, звук, голограммы и взрывы пиротехники – похоже, группа решила свести всех с ума.

Люк видел каждое из обращенных к нему лиц, и в них читалась жажда необъяснимой надежды. Благодаря ему люди во что-то верили. Странно, смешно, мило. Каждый видел что-то свое, и при этом все видели одно и то же. Раз так, надо петь дальше. Большей пользы он и не принесет. Люк впервые хотел дать им то, за чем они пришли, а не просто отыграть сет-лист.

Потому что он хотел, чтобы и Алиса его услышала. У его бесцельного творчества вдруг снова появился адресат.

«Вот о чем я прошу Бога, вышние силы, кого угодно… Пусть мои слова дойдут наконец-то до тех, кому они действительно предназначаются…» – сумбурно пронеслось в голове.

Свет прожекторов хаотично скакал по нему, а он замер, невидяще вглядываясь в толпу. В тот момент на него будто обрушилась божественная благодать. Если молитвы вдруг услышаны, человек чувствует себя частью безымянного целого. Ощущение единения с музыкой и людьми и растворение собственного тела накрыло его вязкой пеленой.

Но в какой-то момент Люк понял, что уже ничего не различает. Лица превратились в размытые точки. В ушах стало глухо.

Он задыхался.

Световые пятна бешено носились по сцене, а из груди рвался судорожный кашель.

Такова суть божественной благодати: одна рука тебе дает, а другая забирает.

Вдохнуть не получалось, а прыгающие лучи вокруг только усиливали это странное удушье. Гитаристы яростно исполняли жесткое соло, ударные как будто сошли с ума…

Или это его пульс так жутко бьется в висках?

Пользуясь прыгающими по подмосткам лучами света, Люк скрылся за сценой и попытался снова набрать в легкие воздуха. Грудь болела. Шея, судя по ощущениям, раздулась.

На миг он испытал страх перед ждущей его неизвестностью. Что будет потом?

Вдох? Или тишина?

Кажется, у него глаза вылезли из орбит…

Ладони отчаянно колотили о стену, наконец что-то с болью вырвалось и он облегченно опустил веки.

Через мгновение Люк пришел в себя и уставился на стекающие по побелке струйки крови. Было смутное подозрение, что это только что вырвалось из него. И это не прикушенный язык.

Утерев подбородок, Люк отправился назад, на сцену.

***

А на следующий день, высоко подняв ворот легкой куртки и нацепив темные очки, Люк торчал в приемной небольшой частной клиники под Цюрихом.

Рядом сидела только пара старушек, лопочущих про свои анализы. Время от времени они жизнерадостно обращались к нему с риторическими вопросами, но он в ответ только мычал что-то нечленораздельное. Ожидание, длившееся не более получаса, показалось вечностью.

В обычную клинику – ясен пень – он в жизни не пошел бы, а сообщать об этом Анри не было никакого желания. Все его звонки за утро он проигнорировал, а из отеля вышел через черный ход, чтобы его дуболомы за ним не последовали. Иногда его самого ужасала собственная жизнь, в которой он прятался не только от поклонников, но и от лучших друзей.

О том, как он закончил вчерашний концерт, даже вспоминать не хотелось. Оставшиеся три песни Люк неожиданно для группы и публики отыграл сам, акустически, иначе ему было не перекричать их хеви-метал запилов. Все закончилось тихо, чуть ли не как колыбельная. Впрочем, в социальных сетях это назвали «атмосферным» и ставили хэштег #домурашек. И на том спасибо.

– Герр Янсен, – обратилась к нему медсестра, – вас ждут.

Он встал, быстрым шагом направился в кабинет и уже там наконец-то стянул очки, расслабленно улыбнувшись Ингрид.

Пожилая женщина с высокой прической поднялась с места и крепко обняла его. От нее пахло анисовой водой. Люк никогда не понимал, почему. Может, это было одно из лекарств, но запах был даже в ее доме, что напоминало ему о детстве.

– Люк, – растроганно протянула она. – Наконец-то вернулся! Ну скажи, что навсегда!

– Ноги моей тут не будет вне концертного тура. Но я рад тебя видеть.

Ингрид фыркнула и вернулась за стол с презрительным видом. Впрочем, Люк прекрасно понимал, что это напускное.

– Ну и дурак! Встречаю иногда твоих бывших одноклассников, всегда спрашивают, как ты. Будто мы с тобой регулярно общаемся. Позвонить-то не удосужишься, какие уж визиты.

Люк улыбнулся, устраиваясь в поскрипывающем кресле, стоящем в кабинете уже бог знает сколько лет.

Ингрид была в его жизни кем-то между матерью и другом. Она присматривала за ним с детства. А когда кто-то опекает тебя с такого раннего возраста, начинаешь верить, что этот человек был всегда. Она никогда с ним не церемонилась, могла даже дать пинка… Люк всегда питал слабость к прямолинейным людям, даже если их прямота граничила с бестактностью.

Врач смотрела на него с плохо скрываемой нежностью. Перед ней был все тот же Люк: много нешуточного упрямства и крепнущая с годами нелюбовь к родному дому. Он постарался вычеркнуть все, что только могло потянуть его назад. Обрубил почти все контакты и никогда не приезжал в гости вне концерта. Да и говорил уже как берлинец, быстро и глотая все окончания.

«Что можно сделать с человеком, который полжизни посвятил тому, чтобы отпилить свои корни?» – часто спрашивала себя Ингрид.

Благословить его, и пусть несется как перекати-поле.

Она подняла на него смягчившийся взгляд и сообщила:

– Как правило, я вижу в своем кабинете Янсенов, если они больны или если думают, что больны. Как твою матушку, к примеру. У нее все хорошо?

– Просто прекрасно. Ив покинула Старый Свет и вернулась в Штаты. Мы с ней не видимся. Единственное, что нас связывает, – это открытки по праздникам.

Ив. Не мать, а просто Ив. И главной причиной была сама Ив.

«Не зови меня мамой, я чувствую себя старыми разношенными тапками», – брюзжала эта американская лошадь своему четырехлетнему сыну.

Сказано – сделано: никаких «мам», только Ив.

Ингрид помнила ее очень хорошо. Высокая, под два метра ростом, челюсть как у мужика и прокуренный голос. Но у нее был продуманный образ себя, как ни крути. Этакая независимая женщина, повернутая на здоровом образе жизни и равноправии.

С отцом Люка они жили в постоянном стрессе, потому что Ив не хотела вписываться ни в круг его родственников, ни в город – никуда. По-немецки знала всего пару фраз и произносила их с чудовищным американским акцентом, даже не утруждая себя попытками скрыть его. Критиковала швейцарский размеренный образ жизни, называя Цюрих лежбищем живых мертвецов. И тут, надо признать, они с Люком были два сапога пара. Нелепым чувством юмора он пошел в мать, и это стало еще одной причиной, по которой Ив и Люк не могли выносить друг друга дольше суток, потому что с возрастом становились похожими, как две капли воды.

– Мой дорогой, родные люди так себя не ведут, – тем не менее укорила его Ингрид.

Люк ухмыльнулся под нос и спросил:

– Ну а кто сказал, что мы родные?

– Я не лезу в ваши взаимоотношения, хотя за долгие годы знакомства с вашей семьей у меня, кажется, есть на это право. Твоя мать, в сущности, одинокая женщина.

– По существу, мы все одинокие люди, – парировал он, вертя в руках песочные часы с ее стола.

– Я знаю только, что ты упрямец и немного дурак. – Ингрид нацепила очки и посмотрела на него снова, уже более внимательно. – А на вид – бледная немочь. Слушаю тебя.

Тогда Люк перестал курочить ее вещи и описал в общих чертах, как заплевал кровью стену, и удушливый кашель, который в последнее время его доставал.

Ингрид слушала, и ее лицо выражало настороженность. Постепенно тонкие брови медленно сходились к переносице, пока не превратились в одну прямую линию. Люку нравилось ее лицо, оно было невероятно честным. Движение одной мышцы могло заменить любые слова.

– Мне совсем не нравится твой рассказ, – сурово сказала она. – Но пока не проверим, я воздержусь от выводов.

И Люк понял, что выводы были не очень хорошие.

***

Вернувшись с рентгена, он уже успел подумать о всевозможных вариантах. Но за годы у него выработалось странное спокойствие ко всему происходящему. Шоковый порог как-то стерся…

– Садись, – жестко велела Ингрид.

Люк упал в кресло и обнаружил, что дисплей на стене включен. Ингрид щелкнула мышкой, выводя на экран рентгеновский снимок.

– Знакомься, Янсен, это твои легкие, – резко бросила она.

– Очень приятно, – отозвался он, отстраненно разглядывая картину, которая ни о чем ему не говорила.

Но умом он уже и так дошел.

– У меня рак?

– Четвертая стадия.

Брови поднялись, по губам расползлась рассеянная ухмылка. Лучше всего к выражению его лица подходило слово «недоумение». Ингрид молчала, буравя снимок погасшим взглядом.

Люк принципиально не ходил к врачам, иначе напоминал бы себе ипохондричку Ив, способную найти у себя любую болячку. Изредка его сканировал доктор Анри. На свой вечный кашель он уже давно не обращал внимания. Если бы не приступ на концерте, Люк и дальше жил бы покашливая. Но в этот раз все как-то совпало…

Можно было прийти к Ингрид раньше, но в Цюрихе он бывал редко, а потому в чем смысл этих «если бы да кабы»?

Известие о раке почему-то не вызвало нужной палитры эмоций. Он вообще ничего не почувствовал при этих словах. Только мелькнула мысль, что как-то мечтал умереть раньше Иисуса. Ну и браво: ему только двадцать восемь – и значит, мечты сбываются.

– Я думал, что это последствия пневмонии, которой я переболел в детстве… или, может, бронхит. Я всегда кашлял, ты же помнишь.

Ингрид смотрела на него, даже не зная, что сказать. К чему он это? Хочет, чтобы она разубеждала его или согласилась с тем, что болезнь затерялась за кучей неоднозначных симптомов… лишь бы не думать о том, что на самом деле он запустил себя сам?

– Симптоматика рака легких и пневмонии весьма похожа, – сокрушенно покачала головой она. – Рентген и компьютерная томограмма твоих легких, к сожалению, показывают другое. Конечно, мы посмотрим результаты анализа твоей мокроты, сделаем еще биопсию… Но, боюсь, это вряд ли изменит картину. Более того, вспышки пневмонии всегда острые. Ты же кашляешь изредка, при этом есть фоновые боли в грудной клетке.

– Но до вчерашнего дня это не причиняло мне сильного дискомфорта.

– Так бывает. Это рак легких четвертой стадии. Добиться ремиссии почти невозможно. Мне жаль.

За своей резкостью Ингрид на самом деле прятала материнские чувства к Люку. Присматривая за ним по просьбе Ив, она невольно привязалась к нему и считала частью своей семьи. Частенько он приходил к Ингрид, когда не хотел возвращаться домой, и просиживал целыми ночами у нее на кухне, дергая за струны гитару или отсыпаясь в самой неудобной позе. Странная дружба между женщиной в возрасте и мальчиком-подростком. Но с первого момента Люк понял, что Ингрид можно доверять. Так она стала своей в доску, хотя сама находила это страшно противоречивым.

Это она наблюдала его фактически беспризорное детство, потому что он удирал от семьи при любой возможности, ибо там царил постоянный дурдом. Бог знает, где он шатался и с кем общался…

Главное – что приходил он всегда к ней, а не к чертовой Ив.

Это она наблюдала его отвязное отрочество – и первые эксперименты с музыкой, и первых девушек. Ингрид помнила и Сабрину, которая была как будто создана для Люка… Оба такие шальные и веселые.

Господи, веселый Люк – как давно это было.

Ей казалось, что однажды ребята все бросят и уедут вместе шататься по свету. Но вышло все не так. Сабрина глупо и нелепо погибла, а Люк в молчании проклял родные места и удрал, на этот раз навсегда.

Она всегда ругала его, но при этом понимала. Так она выражала свою любовь.

Ингрид оказалась и среди тех немногих, кто получал от него весточки, когда он уехал и серьезно занялся музыкой. Но что с ним происходило на самом деле, в сотне километров отсюда, она не знала.

И вот Люк снова перед ней, теперь уже взрослый мужчина с лицом испорченного ребенка. И он умирает. Все, что она знала о его жизни, пролетело в ее памяти за эти десять минут молчания.

Она ждала, что он будет настаивать на лечении или, может, заплачет. Но ей не хотелось видеть такого пренебрежительного равнодушия. Нет, это не мужество, а какое-то абсолютное безразличие.

– И сколько мне осталось?

– Сложно сказать. Несколько месяцев, но если попробуем лечить, может, выиграем год.

– Но это будет год безрадостный. Думаю, лучше сдохнуть сразу.

– До чего ты себя довел?! – подняла она на него внезапно повлажневшие глаза.

– Я думаю, что как приличная рок-звезда я должен напиться, поджечь свой дом и сгореть там заживо.

– Умереть, захлебнувшись собственной кровью, тоже очень стильно, – рявкнула она, разозлившись на его дурацкие шутки. – Я ничем не могу тебе помочь, Люк. Ты должен был прийти к врачу, как только этот кашель вообще дал о себе знать. Ты просто пустил все на самотек.

Они сидели, чувствуя, что сказали все, что могли. Люк еще некоторое время разглядывал свои легкие, словно какую-то любопытную находку, а затем поднялся.

– Ив скажешь?

– Еще чего не хватало. И ты не вздумай. Впрочем, у нее своя жизнь.

– У нее всегда была своя жизнь, несмотря на тебя и твоего отца, – вздохнула Ингрид.

– И за это я, кстати, ее уважал. Хотя мать она хреновая, надо признать.

– Родителей не выбирают.

– Диагнозы тоже. Спасибо, Ингрид, – сказал он совершенно искренне. – И никому не говори. Надеюсь, что никто больше и не прознает.

– Разумеется… – Она устало вытерла глаза и с жалостью посмотрела на него. – Будешь все так же носиться по сцене?

– Нет, запишу еще одну пластинку.

Люк тепло ей улыбнулся – и это был не развратный оскал, предназначавшийся для сцены, а простая дружеская улыбка, полная человечности. Для Ингрид было ясно значение этого мига.

Она обняла его, осознавая, что это, скорее всего, в последний раз.

***

Люк вернулся в Германию вечерним самолетом. Он не мог жить дома, хотя стоило признать, что у швейцарцев, в отличие от немцев, был вкус.

При воспоминаниях о годах в Цюрихе он чувствовал себя как после просмотра какого-то очень старого фильма. Лица и события уже не имели значения, остались лишь дрожащий кусочек неба и пара смутных фраз. До смерти Сабрины он мог сказать, что это были дикие, веселые деньки, наполненные репетициями и умиротворением. Но все истерлось, поблекло, и не хотелось окунаться в это снова.

Про Германию он любил говорить, что у него там было недвижимое имущество – дурацкий трехэтажный особняк с горгульями. Но домом в настоящем смысле он не являлся. Скорее, им стал сам Берлин – странный город, не похожий ни на вылизанный Цюрих, ни на другие города Германии. Берлин был этаким хамелеоном, принимая в себя многих людей вроде него, которые мало к чему принадлежали.

О своем диагнозе он предпочел сейчас много не думать. Тут все было предельно ясно: он докурился. Странно, что не сторчался лет на пять раньше. Хотя казалось, что еще чуть-чуть… И конец. Значит, сейчас верное время.

Придя домой, он увидел валяющийся на полу в холле пыльный чехол. А, да, он совсем забыл про зеркало Генриетты Лаубе. Само оно уже было в мансарде, вместе с остальным «антиквариатом», как он сформулировал это для Анри. В прошлый раз он так и не успел изучить его нормально. Даже не разуваясь, он отправился прямо наверх.

Зеркало стояло чуть впереди, ловя блики тусклого света.

Люк подошел ближе и уставился на зеркальную гладь, в которой отражался он сам и комната позади него.

– Ну же, – прошептал он, ласково поглаживая раму, – покажи мне что-нибудь. Давай…

Его голос звучал нежно и проникновенно, как если бы он говорил с любимой девушкой. Но это всего лишь был старинный предмет мебели.

На него уставились блеклые зеленые глаза с полопавшимися сосудами. Зеркало молчало.

– Теперь ты – мое. Давай…

Тогда, в доме Генриетты Лаубе, он мельком увидел, что за ним кто-то стоял, положив руки ему на плечи… Но в тот раз мираж ускользнул, стоило ему моргнуть. Он постучал костяшками пальцев по стеклу и ощупал раму – ничего.

Терпения у него не было, и Люк, чертыхнувшись, пошел вниз, забыв прикрыть дверь. Его спина удалялась в отражении, пока не исчезла на лестнице. Некоторое время в зеркале ничего не отражалось, кроме куска комнаты и распахнутого проема.

Однако позже в отражении нарисовалась девушка, невероятно походящая на самого Люка. Такая же высокая, зеленоглазая, с причудливым изломом бровей, отчего ее лицо казалось слегка удивленным.

Но в мансарде было пусто.

– Люк, – беззвучно разомкнулись ее губы.

Ее пальцы коснулись поверхности зеркала с другой стороны, и на лице отобразилось искреннее недоумение. Но он уже был внизу. С легким разочарованием девушка развернулась и ушла куда-то… куда-то за зеркальную раму, в мир, который уже не отражался.

Heads up, we’re in a dead club.

Берегись, мы в клубе мертвецов.

The Kills «Doing It To Death»