Текст книги "Не потревожим зла"

Автор книги: Соня Фрейм

Анри задумался и уставился на стену. Наступила глубокая ночь. Мозги и концентрация были на пределе.

Алиса начала зашивать, одновременно продолжая разговаривать:

– Знаете, он мне как-то сказал… что хотел бы быть кремированным.

– Да он всем это говорил, – буркнул великий продюсер. – С детства слушаю дребедень, что лежать в земле страшно. Но я думаю, это лучше, чем сгореть… И ничего от тебя не останется…

Алиса загадочно хмыкнула.

– От нас все равно ничего не останется. Или вы надеетесь, что на его могиле вырастет поющий куст роз?

– У вас не очень-то получается острить.

– Тем печальнее будет, если я скажу, что вообще не острю. Люк хотел быть сожженным. Это разумно, если учитывать обстоятельства.

– Мы с женой считаем, что его надо предать земле. Это как-то… традиционно. Матери Люка вообще все равно. Ив не приедет на похороны. Заявила, что видеться с мертвецом смысла нет, – с досадой добавил он.

На это Алиса вдруг уважительно кивнула.

– Зато у нее все в порядке с логикой: сентиментальность бесполезна.

– Это символический акт. Мы хотим иметь возможность возвращаться к тем, кого потеряли, хотя бы к камню над их телом.

– Все ритуалы после смерти устраиваются для живых.

От ее цинизма сворачивались кишки. Алиса была невыносима и при этом права, что делало ее невыносимой вдвойне.

– Мне малоинтересна ваша точка зрения, – выдохнул Анри, ослабив узел галстука.

– Послушайте, вы не можете распоряжаться так его телом. У него были предпочтения, черт возьми. Прекратите за него решать хотя бы после смерти.

– Да вот, ох уж мне эти упреки, что я вечно им рулю… – взвился он и снова начал буреть. – А знаете, насколько ему было по фигу все?! Я же никогда ничего не делал против его воли.

– Что вы скажете, если парочка некрофилок в майках Inferno № 6 достанет гроб, а затем и его тело? – вздернула она бровь.

– Не у всех такое больное воображение, как у вас.

– После всех этих слухов с девочкой из Мексики можно ждать чего угодно. Я не хотела бы, чтобы такое произошло, как и вы. Не оставляйте от него ничего. Иначе они и кости растащат, – тихо закончила она.

Анри долго размышлял, понимая, что в ее словах есть рациональное зерно.

На часах мигало три утра. Они торчат уже четыре с лишним часа в окружении трупов. Стены словно сдвигались теснее, и тело от холода ломило до боли…

«Скорее бы утро, просто рассвет», – думал Анри, прикрыв глаза.

Прошло еще какое-то время во враждебной тишине, пока Алиса доделывала работу.

– Мы кремируем Люка, – нехотя согласился он. – Безо всяких гримеров и нарядных костюмов. Вы правы. Кремируем как есть. А похороны состоятся в любом случае. Да, это для живых людей, а не для мертвых. Но и нам это надо. Просто гроб будет закрытым.

– Рада, что мы пришли хоть к какому-то взаимопониманию. Что сделаете с пеплом?

– Отвезу куда-нибудь к морю и высыплю. Люк им не достанется.

– Отлично.

– Замечательно.

– Я закончила.

По груди Люка бежали дорожки аккуратных швов. Один из них шел почти до самого горла. Алиса равнодушно смотрела на результат своего труда, подняв на лоб прозрачную маску в редких каплях крови.

После смерти физическое тело – лишь тень на стене, задержавшаяся чуть дольше, чем сам человек. Она ничего не чувствовала. Это не Люк. Он был здесь – в этих костях, жилах и крови, но теперь перед ней полые останки.

Анри набрал номер на телефоне, и пришлось снова открыть черный ход.

– Частная криогенная фирма, – пояснил он, следя за ее взглядом, провожающим носильщиков. – Берут кошмарные деньги, зато строгая конфиденциальность и криотранспортировка в любое время суток. Ходят слухи, что их услугами пользуются сплошь криминальные личности… Но в наших условиях… Ах да, ваше вознаграждение. – Он протянул ей конверт, в котором виднелась солидная пачка денег.

– Для Люка стопроцентная скидка, – проворчала она.

Конверт исчез, но почему-то Анри не торопился уходить. Просто стоял какое-то время у окна и еще о чем-то думал. Алиса устало присела за стол, наблюдая за ним издали. Так прошло еще десять минут, и оба как будто чего-то ждали.

Но Анри просто обдумывал, что сказать. Он резко обернулся к ней и наконец бросил, как бомбу, новый спич:

– Знаете, что просто обидно? Я ведь все это делал… ради него! Он был моим лучшим другом с детства. Единственный период в нашей жизни, когда мы разошлись, – это моя учеба в Штатах. И хотя мне предлагали поднимать одних перспективных рэперов – и хип-хоп, кстати, был куда больше в цене, чем Люк со своим пожизненным реквиемом, – я все равно за него взялся! Я в него жизнь вложил, а не капитал! И в итоге узнаю, что меня как друга он ни во что не ставил! А какая-то левая врачиха из Цюриха и вы – сбоку припека – знали обо всем… давно! – И Анри яростно пнул ближнюю каталку. – Вы! Вы! Вы появились буквально за пару месяцев до его смерти, а стали ближе, чем я, его друг детства? Я просто не понимаю!

Алиса молчала, широко раскрыв глаза. Она не знала, что сказать. Анри Реми скинул маску и превратился в страшно обиженного ребенка, который готов раскурочить все вокруг, потому что бессилен в своей ярости. Ее злоба по отношению к нему мигом схлынула.

– Люка можно понять, – осторожно сказала она. – Вы очень давили на него со всей этой публичностью.

– Но почему он видел во мне врага?!

– Нет, не видел и считал вас лучшим другом.

– Тогда почему он молчал?! – заорал уже в голос Анри. – Почему думал, что мне нельзя знать? Я что, ему палки в колеса вставлял бы? Или тут же пробил бы некрологи во всех журналах? Устроил бы пиар-кампанию «Люк бронирует себе могилу»?! Я не человек, что ли? Не-е-ет, вместо этого он хранил свой поганый секрет, а в день смерти, когда уже, видно, понимал, что умирает, отправил мне СМС: «Приводи своего журналиста завтра. Информационный повод будет охрененный!»

На такое, конечно, был способен только Янсен.

– Думаю… он вообще никому не хотел говорить, – отстраненно поделилась она своим наблюдением. – Я случайно увидела его в ванной. Так он в жизни не сознался бы.

Анри замолчал, сжимая переносицу. На шее пульсировала вздувшаяся вена. Он быстро тряхнул головой и неожиданно сказал:

– Возьмите-ка… это.

Он извлек из кейса плоскую коробочку и протянул ей.

– Его последний диск. Думаю, он хотел бы, чтобы вы его услышали, – серьезно сказал Анри.

***

Анри вылетел из здания больницы, как маленький быстрый смерч. Уже начало светать. Сев в фургон, он дал шоферу знак ехать. Внутри у него все еще бурлила огненная лава, и больше всего ему сейчас хотелось ударить кулаком по черному мешку в холодильной камере и завопить: «Засранец!»

За окном мелькали пустые улицы и кусок неба, медленно заполняющийся розоватым светом. Облака тянулись длинной вереницей, как дорожка неснюханного кокаина.

…Это напомнило Анри о довольно нелицеприятной сцене, когда, вернувшись из Америки, он отправился в гости к Люку. К тому времени тот успел перебраться в Берлин и поселился в какой-то унылой комнате в Целлендорфе.

Анри уже уловил атмосферу, когда стал натыкаться в коридоре на его сторчавшихся соседей. И вот он открывает дверь его комнаты и видит, как Янсен ползает по грязному полу, втягивая в себя белый порошок, затем поднимает голову и слабо машет Анри рукой… Тогда он понял, что Люка надо срочно вытащить из этого притона и отучить нюхать что-либо кроме цветов.

Пальцы сжались в кулак, и костяшки проступили белесыми пятнами.

Что они все знали о Люке, когда винили его?

Кто из них знал, что Янсен – беспомощный младенец, инфантильный, непрактичный и без внутреннего стержня? Он был тверд только в творчестве. А в жизни – рассеяннее всех бабушек. Люк нуждался в нем, и Анри поддерживал его как умел, просто не дал ему скатиться. Пусть делал это жестко, бескомпромиссно, став его тюремщиком, но по-своему он выиграл для него все эти годы. Без него Люк помер бы от передоза еще лет пять назад.

«Янсен, если ты думал, что я не дам тебе писать твой альбом, а попытаюсь залечить, чтобы, не дай боже, не сдохла моя денежная кляча, ты – дебил. Ты просто дебил!».

Горько, что они с Люком в итоге стали такими. Между ними не было ни доверия, ни искренности, ни уважения. Их просто не осталось под конец этого красивого восхождения на вершину мира. А начинали они этот путь полными надежд и веры друг в друга, как бы наивно это ни звучало.

– Анри, мне кажется, я больше никогда ничего не смогу создать… Я просто уже все написал…

– Люк, ты музыкант. Это твое призвание. Ты не сможешь быть кем-то другим. Надо возвращаться в шоу-биз. Просто положись на меня!

– Мне есть на кого еще полагаться? Ив прислала последний чек с запиской: «Найди работу, придурок!»

– Чувство юмора у вас передается по женской линии… Но мы вернем тебя. О тебе все заговорят. Я заставлю всю планету любить музыку Inferno № 6. Твой первый альбом был бомбой. Настоящие звезды не закатываются. Ты уж мне верь…

– Аминь.

И все стало так, как они хотели.

Анри тяжело моргнул, отгоняя нахлынувшее воспоминание. Думая обо всех этих мнимых суицидах, грязи и его новом альбоме, хотелось сказать что-то вроде: «Я не так все задумывал…»

Просто жизнь, как всегда, все опошлила.

Он быстро достал из кармана телефон и открыл контакты на сим-карте Люка, которая после смерти хозяина перекочевала в его смартфон. Номер Ингрид всплыл в последних звонках. Вредная соседка-врач, которая вечно лезла со своими советами. Анри всегда ее терпеть не мог.

– Да, – встревоженно раздалось тут же на другом конце.

Как наяву возник ее образ: высокая прическа, тонкая нить жемчуга на совсем не старчески крепкой шее и пристальные темные глаза. Сейчас она, наверное, нервно прижимает трубку к уху и гадает, Люк это или уже кто-то другой.

Он не стал медлить и тут же все прояснил сам:

– Это Анри. Помнишь меня?

Вежливую форму обращения он сразу же отбросил.

– Конечно, помню, – сухо и деловито отозвался ее слегка дребезжащий голос. – Маленький Анри, который вечно обдирал мою ежевику. Рада слышать тебя.

– И я – тебя, Ингрид. Почему ты молчала про рак легких?

– Узнал-таки наконец.

– Сделали вскрытие.

– Потому что так хотел Люк. Неужели не понятно? – И она надменно фыркнула.

– Ну все, прятки закончились. Ты должна как его врач сделать официальное заявление, – резко заявил Анри, буравя взором носки собственных ботинок, которые были больше, чем он сам.

– Послушай меня, деточка, – снисходительно бросила она. – Я ничего не должна и не буду, потому что Люк просил меня…

– Люк мертв, – жестко произнес Анри, не дослушав ее нотацию. – И если это единственное, что ты почерпнула из прессы, то возьми кипу журналов и почитай. Просто почитай, сколько там льют говна и как все муссируют его псевдосуицид.

– Какая разница, что пишут…

– Большая! – рявкнул Анри. – Я не хочу, чтобы о нем думали как о наркоше, суициднике, алкоголике и еще бог знает что приплетали. Я хочу правды. Чтобы ты… раз ты вдруг, оказывается, его лечащий врач, дала официальный комментарий для СМИ. Я устрою пресс-конференцию, на которую ты прибудешь в лучшем виде и принесешь с собой какие-нибудь сраные анализы… – Она попыталась что-то сказать, но Анри неумолимо продолжал: – Это должна быть ты, потому что в твоей клинике тобой был поставлен диагноз! И я расскажу, что будет после этого. Большая часть газет скажет, что это правда, а желтая пресса погонит, что мы все сфабриковали, чтобы отлизать имидж. Но на то она и желтая. Потом будут похороны, которые поднимут последнюю волну в СМИ, а затем…

Она уже не перебивала. На том конце разливалось безмолвие. Анри вздохнул и договорил:

– …они о нас забудут. И станет очень тихо.

Ингрид долго молчала, а после спросила с легким сомнением:

– Ты уверен, что забудут?

– Уверен. Когда одна звезда падает, восходит другая.

– Почему тот врач, который делал вскрытие, не может дать официальное заключение? – задала она резонный вопрос.

Анри поморщился, как будто она могла его видеть.

– Потому что он… она… – неважно – еще не врач. И не спрашивай, как и почему. Это моя ошибка, что я не обратился к тебе сразу, на меня слишком много всего навалилось с этой шумихой, и я начудил… Просто сделай, как я скажу. Люк ведь не заслуживает обвинений, которые на него сейчас сыплются. И к смерти той фанатки не причастен. Я хочу, чтобы смерть Люка отделили от того, что кто-то спьяну упал с моста. Он умер из-за болезни, а не сам себя отправил на тот свет. Хоть раз в жизни ты можешь встать на одну сторону со мной? Ради него.

– Боюсь, что правда никому не нужна, – устало вздохнула Ингрид. – Но раз так, я сделаю это.

– Правда нужна нам, – отрезал Анри и отключился.

***

Дома Алиса вновь уставилась на диск в прозрачной коробке. Пока на нем не было никаких опознавательных знаков, официальная продажа должна была начаться через месяц.

Как только в колонках зазвучал его проникновенный низкий голос, ей показалось, что Люк здесь.

…Алиса не раз просила его прекратить работу над альбомом, потому что это отнимало все его силы, особенно запись вокала. И втайне она ненавидела его творчество, но не могла ничего про него сказать. Потому что знала – это все, чем он живет. Она думала, что он хочет быть занятым и не ждать смерти, а продолжать жить как обычно.

«Будь проклята твоя музыка, ибо она отняла все, что у тебя есть!» – беззвучно кричала Алиса каждый раз, когда он возвращался из студии полумертвым.

Но сейчас ей открывался другой смысл.

Люк хотел, чтобы с ней что-то осталось после его смерти. Душа в голосе, и она живет дальше, бесконечно.

Однажды он спросил ее: Разве можно быть одиноким, если с тобой музыка?»

Алиса могла ответить на его вопрос сейчас: О да. Можно быть одиноким и с музыкой. Но без нее, наверное, было бы совсем худо…»

Даже его пение стало иным. Он больше не использовал свои судорожные вдохи и внезапные срывы. Это заключительный покой. Наконец все маски упали и он превратился в того, кем всегда был, – Люка Янсена.

Это их разговоры сейчас звучат из колонок.

Их письма.

Никогда не называй вещи по именам, ибо все имена ложные и истина – в молчании.

Не гаси свою свечу преждевременно.

И живи вечно, Алиса.

Диск закончился тихими грустными аккордами. И вместе с ними полумрак комнаты постепенно рассеялся, принимая первые лучи солнца.

Глава шестнадцатая
О Девушке и Смерти

 
Я время из вен своих тонких соткал.
 
 
Я был как паук. Тебя лишь я ждал.
На каждой тропе оставил я знак.
Фонарь зажигается…
…Тихий твой шаг.
Иди на мой зов, что до начала времен
К тебе, нерожденной, был обращен.
Душа всегда находит Жнеца.
Так будет и с нами, услышь же меня.
И сказ сей печальный не о том, кто любил,
А о том, кто учился, и о том, кто учил.
Так, имя свое начертав на тебе,
Я знал, что сквозь годы вернешься ко мне.
 

 
Ты, так же как и я, – осеннее светило.
 

Шарль Бодлер. Осенний сонет

(пер. А. Эфрон)

Глава семнадцатая
Не бойся Смерти

– Алиса, Алиса… ну что ты тут мешаешься?.. Иди, погуляй. Видишь, взрослые заняты.

Маленькая девочка с длинными черными волосами, заплетенными в кривые косы, мрачно глядела на снующих вокруг нее людей. Кто-то кричал, где-то разбилась посуда, и радио почему-то орало на весь дом, хотя его никто не слушал… Какая-то охающая тетушка выпроводила ее на улицу и закрыла дверь. Нечего ребенку смотреть на то, как идут приготовления к похоронам.

Алиса уныло побрела по пыльной дорожке к калитке. Небо хмурилось, и облака казались ей живыми.

Позавчера умерла фрау Редер. Она была их соседкой по лестничной площадке и всегда присматривала за Алисой, когда ее мать работала в выходные. От нее пахло старыми подушками, а на подоконнике у нее постоянно сушились какие-то травы и фрукты. Фрау Редер была доброй и рассеянной и называла Алису Аннелизой.

И вот ее не стало.

Алиса чувствовала себя странно. С одной стороны, она грустила, но с другой – фрау Редер ведь была такой старой.

«Смерть в восемьдесят лет – это закономерность», – думала она с потрясающим для ребенка хладнокровием.

В их тихом трехэтажном доме царила небывалая суматоха. Появилось столько людей… Алиса не знала и половины из них, кажется, все они – родственники фрау Редер… Целый день она слонялась по дому, путаясь у всех под ногами и вызывая легкое раздражение.

Ну вот и отлично. Она останется тут, в саду. Пусть сами ее ищут.

На нее упали первые капли дождя. Алиса подняла голову, глядя на небо с отрешенным лицом. Ей показалось, что кто-то ласково погладил ее по голове… В тот момент она вдруг поняла, что фрау Редер совсем ушла.

Все это время она была тут, везде.

Алиса чуяла ее дух, пропахший пылью и печеными яблоками. Каждая комната была наполнена им.

А сейчас она вдруг ощутила, как этот дух медленно сворачивается клубком и ускользает куда-то… за невидимую дверь. Та со скрипом захлопывается, и то, что осталось, было лишь смутным словом «навсегда».

Дождь обрушился с небес мощным водопадом, и Алиса вмиг вымокла. Но внезапно на нее упала большая тень и стало вдруг суше. Она подняла голову и увидела, что рядом возник незнакомый мужчина, глядящий на нее с высоты своего гигантского роста с внимательной усмешкой. Над головой он держал большой черный зонт.

– Мне кажется, нам пора в дом, Алиса, – учтиво сказал он ей.

Она кивнула, не вполне понимая, кто это. Они побрели обратно к крыльцу. Незнакомец распахнул дверь и завел ее внутрь. Затем они вошли в гостиную, где все столпились у гроба. Фрау Редер лежала в нем, едва похожая на саму себя. Все что-то по очереди говорили, кто-то плакал… Мужчина стоял рядом с Алисой и следил – нет, скорее, даже присматривал – за всем с мягкой сочувственной улыбкой.

Алисе тоже следовало плакать, но она только таращилась на странного гостя во все глаза. Он был одет в очень красивый и, похоже, дорогой костюм. И кожа у него была такая загорелая… Нос с горбинкой, глаза-маслины, а одна половина лица как будто замерзла, он не может ею двигать… Внезапно незнакомец положил ей руку на плечо и тихо сказал:

– Тебе пора попрощаться с фрау Редер. Поцелуй ее.

Алиса медленно вышла вперед и клюнула соседку в холодную, как будто резиновую щеку. Она ничего не чувствовала. Потому что это была уже не фрау Редер. Это тело.

Затем ее увели и усадили на стул у входной двери. Она увидела, как странный гость медленно идет к ней и наконец присаживается рядом. Теперь они вместе сидели в полумраке и следили за происходящим в гостиной издали. Все присутствующие повернулись к ним спинами.

– Почему они так расстроены? – тихо спросила она у мужчины. – С ней не произошло ничего плохого.

– Думаешь? – с интересом спросил он, наклоняясь к ней, чтобы ей было лучше его слышно. – Она умерла. Это большое горе для ее семьи, да и для всех, кто ее знал. Все любили фрау Редер.

– Я знаю, что она просто… ушла. Я слышала. – Алиса живо взглянула на него, чувствуя к незнакомцу странное расположение. – Так обычно уходят, когда все спят: тихо-тихо, чтобы никого не потревожить. Почему они этого не понимают?

Мужчина с доброй усмешкой погладил ее по голове и сказал:

– Ну, видишь ли, моя маленькая Алиса, не все правильно понимают смерть. Они боятся ее.

– Но она совсем не страшная, – покачала головой девочка, – и не злая. Я слышала, как она пришла к фрау Редер позавчера. И знаю, что та чувствовала. Она возвращалась домой.

– Вот как… – протянул ее странный собеседник, выглядя чрезвычайно довольным. – Ты смелая девочка, Алиса. Значит, смерти ты не боишься.

– Но она такая же, как я, – пожала плечами она. – Как можно бояться себя?

Мужчина вдруг наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– До свидания, моя маленькая Алиса. Мне пора. Но мы еще встретимся.

– Ты ведь не гость, – донеслось ему вслед.

Незнакомец бросил ей очередную кривую на один бок улыбку. Алиса уцепилась за стул, уставившись на мужчину в упор.

– Я знаю, что ты уже тут был позавчера.

Он приложил палец к губам, и Алиса повторила его движение.

– Пусть это будет нашей тайной, – сказал он и скрылся за дверью…

***

Мы приходим к вам в тишине.

Мы несем вам покой.

Нас двое, но у нас один труд.

Его имя – Танатос, мое – Менахем.

Мы меняем лица, как змеи обновляют кожу: сбрасываем старые, а под ними – уже новые. И так бесконечно.

Нас много, но нас всего двое.

Тебе пора вспомнить, Алиса.

Просыпайся же.

Ты почти долетела до дна. Оба твоих кролика умерли, пока ты падала. Но теперь ты знаешь, что Страну чудес населяют мертвые, недаром она – под землей.

Просыпайся, Алиса.

Тебя уже ждут.

Тебя ждут так давно…

Мы сыграем эту последнюю мелодию для тебя. Ты придешь на ее зов и вспомнишь свое истинное имя.

***

Очередное утро осветило поблескивающий от воды тротуар между богатыми домами с тенистыми садами, зеленеющими за витиеватыми оградами. Путь Алисы заканчивался у грузного серого особняка с нелепыми горгульями на крыше. В окнах, в которые они когда-то выглядывали, мелькали блики слабого солнца. У дома лежала гора венков и пожухлых букетов, знаменующих недавно свершившуюся трагедию.

Перед глазами стоял образ Люка, шаркающего по комнатам с отрешенным видом и сигаретой в зубах. Словно наяву она видела усталые зеленые глаза и опущенные уголки его губ.

«Мне кажется, ты все еще там, в своих черных стенах…»

Ворота, как обычно, не закрывались, и снаружи царила лишь видимость того, что в дом нельзя попасть. Входная дверь также осталась открытой – кто знает почему.

Если бы не гора облетевших цветов, можно было подумать, что ничего не изменилось.

После того как Анри увез его тело, она вернулась домой и тревожно проспала пару часов. Что-то не давало ей покоя, точно ползком передвигаясь под кожей. Собственное тело казалось тесным, а отражение в зеркале двоилось.

Не выдержав, Алиса отправилась в Грюневальд. Там осталось что-то незавершенное, нечто специально для нее. Кажется, будто кто-то без устали повторяет ее имя и ждет, очень ждет. В глубине сознания билась абсурдная мысль, что это Люк, несмотря на то что пару часов назад она зарывала пальцы в его легкие.

Под потолком, как наяву, дрожал звон разбитого стекла, раздавшийся в тот злосчастный день, когда она потеряла с ним какую-то важную связь.

А в мансарде ее ждала груда осколков.

Несмело Алиса сделала шаг навстречу пустым рамам. Глаза торопливо оглядели окружающий разгром.

Кто мог такое сотворить?

Присев, она подобрала мало-мальски крупный кусок, который каким-то чудом не превратился в сверкающее крошево.

Что-то мелькнуло. Люк с бейсбольной битой. И все пропало.

Это последнее воспоминание зеркала. Сомнений на тот счет, кто это сделал, уже не было. В воздухе все еще жило его липкое отчаяние, впитавшееся в стены и осколки.

Здесь вдруг стало так пусто и тихо. Она прикрыла глаза, слушая дом. На кончиках пальцев вдруг заиграло странное тепло, словно шедшее извне. Ее же руки оставались холодными. Вздохнув, она отшвырнула бесполезный кусок стекла, сама не понимая, что тут ищет.

И тут до нее донеслась музыка. Кто-то внизу играл на «ямахе».

***

Танатос наигрывал «Пляску смерти» Сен-Санса. Пальцы извлекали брызги таинственных звуков, наполнявшие опустевший дом удивительными переливами. За его спиной было распахнутое настежь окно, и светлеющий миг наполнялся щебетом птиц.

Ему определенно нравился дом Люка Янсена. Здесь царила изумительная атмосфера запустения, от которой беспричинно начинало сжиматься сердце. Воспоминания оживали, и все было напитано зовущей ностальгией, накатывающей с какой-то неизбежностью.

Она пришла.

Стояла наверху, разглядывая ту гору осколков, которую ей оставил Янсен (засранец все-таки нашел способ всем досадить). Но у Танатоса это вызывало лишь снисходительную улыбку. В тот момент, когда Люк колотил его зеркала, он пребывал в глубоком отчаянии и страхе. В этом было столько человеческого…

Это не могло не завораживать.

Послышались шаги. Алиса спускалась ступень за ступенью, шаг за шагом на его зов, обращенный к ней сквозь годы.

Танатос прикрыл глаза и продолжил играть как ни в чем не бывало. Звуки неслись по его венам, храня в себе отголоски чьей-то разрушенной жизни… Казалось, прошла целая вечность, а, может, всего лишь минута. Но когда он поднял веки, она была уже здесь.

На пороге стояла та, ради которой он все это начал. Кроличья нора закончилась, и Алиса упала.

По ее плечам спадали длинные черные волосы, тем не менее плохо скрывающие враждебно скрещенные на груди руки. Темные глаза пристально следили за ним, и в них сквозило настороженное высокомерие. Танатос благосклонно улыбнулся и прекратил играть.

– Добрый день.

– И вам того же, девушка. Мое имя Этьен Сен-Симон, – дружелюбно сказал он. – Мое второе и истинное имя – Танатос. Наконец-то мы с вами познакомились.

Она отстраненно кивнула, но ближе не подошла.

– Что вы тут делаете?

– Играю на синтезаторе, как видите. А вы?

– Пришла проведать зеркала, – хмуро отозвалась она. – Как вам его выходка?

– Не удивила, если честно. Вполне в его духе.

– И что вы теперь будете без них делать?

– Ну, зеркала были моим инструментом, одним из многих. Их потеря досадна, но не фатальна.

Алиса прошлась туда-сюда, по-прежнему не расцепляя рук и с недоверием изучая Сен-Симона на расстоянии.

– Кто вы? – спросила она. – Смерть? Ее поклонник? Кто?

– Я не отвечаю на вопросы, ответы на которые уже известны.

– Тогда расскажите мне то, чего я не знаю.

Ради этого они и повстречались. Танатос задумался, решая, с чего лучше начать, затем неторопливо заговорил:

– Глядя на вас с Люком, я думал: забавная вещь – привычки. Это существование в мире, который вам знаком, в окружении вещей, у которых есть определенное назначение. Да, ваши с ним миры возникли из глубокого горя. Вы с Люком по-своему обжили это горе, сделали его переносимым. Наведя порядок в вашей печали, вы срослись с ней и перестали мыслить о счастье. Еще у обоих была какая-то общественная жизнь. У Люка она занимала почти все его время, у вас она еле теплилась, и там вы играли ожидаемые от вас роли. Он свыкался с тем, что так и будет играть на радость девочкам, а вы – что проведете всю свою жизнь в морге. В глубине души оба приучили себя к мысли, что навсегда останетесь одни и все лучшее в вашей жизни прошло. Но, как оказалось, чтобы очухаться от вашей преждевременной летаргии, достаточно встретить того, кто так на вас похож, посмотреть на себя в зеркало. Вы взглянули, и неожиданно ваши отражения вам понравились.

Алиса не понимала, к чему он ведет. Его речь нравилась все меньше и меньше, но каким-то образом гипнотизировала и она не смела перебить. Танатос словно нашептывал обо всем, глядя откуда-то с изнанки.

– Итак, лишившись смысла в жизни, вы стали искать его в смерти, – на его губах заиграла знакомая мистическая усмешка, – и ухватились за мои зеркала как за соломинку. Вы нашли ящик Пандоры, в котором жила надежда, что все несправедливо ушедшее однажды к вам вернется.

– К чему вы это рассказываете? – наконец решилась она его прервать. – Мы знаем, как жили.

– Янсен угробил свое здоровье, и его ранняя смерть была предопределена, – неумолимо продолжал Танатос, проигнорировав ее вопрос. – Однако вы… полная сил молодая красивая девушка, обладающая специфическим талантом к анализу человеческих смертей… Как могли вы так запустить свою жизнь?

Похоже, это был легкий укор ей.

– Что вам надо от меня? – Алиса наконец-то сделала шаг навстречу и присела на одинокий стул с противоположной стороны синтезатора. – Откуда такое участие?

Они глядели друг на друга с разных концов, глаза в глаза. Во взоре Алисы чувствовались сила и спокойная уверенность, такие же, как и у Сен-Симона. Оба понимали, что каким-то образом находятся на равных.

Танатос наклонился и спросил:

– Почему вы думаете, что мне что-то надо?

– Вы к этому ведете. Сидите передо мной. И ваш рассказ – не притча о ценности жизни, а… эксклюзивная правда. Я осталась после Якоба и Люка, это верно. Но и вы здесь не ради игры на синтезаторе.

В его взгляде вспыхнула слабая искра, маня ее глубже, а в молчании заключалось приглашение. Тогда она ровно продолжила:

– Я узнала еще одну интересную вещь буквально на днях. Вчера пришло очередное квартальное письмо от фонда, который выдает мне стипендию.

Сен-Симон уже едва сдерживал улыбку, что мало вязалось с серьезностью момента.

– Я впервые обратила внимание на бумагу. Если поднять ее на свет, то отобразится голограмма – змея вокруг яйца, на которой стоит ваше имя на греческом: Танатос. И так на всех письмах от фонда.

Тогда он приподнял руки, как преступник.

– Все, я обезоружен. Хотя должен заметить, что вы поняли бы намного раньше, что означают буквы на зеркале, если бы отнеслись внимательнее к письмам от фонда и даже к его названию. Вы упустили этот кусок мозаики.

– Фонд Симона и Тода.

– Да, это маленькая шифровка. Симон от Сен-Симона. А Тод… подумайте сами.

Алиса лишь безрадостно усмехнулась, так как знала значение второй фамилии с рождения, но только сейчас все связала.

Der Tod. «Смерть» по-немецки.

– Конечно, дело в вас, моя маленькая Алиса. Вы – очень одаренная девушка. Впереди у вас блистательный путь. Вы должны стать кем-то очень важным… – Сен-Симон решил ограничиваться пока лишь общими фразами. – Но для этого вам надо научиться перемалывать время, пропускать его через себя. Вы не могли выучить этот урок из-за смерти Якоба. Так вы застряли, а вместе с вами – и верный ход вещей. Мне удалось сдвинуть вас только благодаря Люку.

– Вы хотите сказать, что подсунули Люка… как какую-то панацею для меня? – пораженно усмехнулась она, с ошеломлением воспринимая сказанное.

– Ну, вы же всегда знали, что вы другая, Алиса. Вы и есть нечто особенное, – с непонятным очарованием произнес Танатос, глядя на нее как на любимое творение, завороженно и с необъяснимой гордостью. – Ваши родители просто биологические врата в этот мир. Внутри же вас – змея, заглатывающая свой хвост.

Разлилась многозначительная тишина. Пульс в висках забился как сумасшедший, и какое-то время Алиса не могла вымолвить ни слова.

– Кто же я? – спросила она спустя минуту.

На лице не дрогнул ни один мускул, но ей внезапно стало страшно, оттого что не знает, какой ответ придется услышать. Танатос мягко улыбнулся ей.

– Часть меня. Я знал, где и когда вы родитесь. Я наблюдал всю вашу жизнь и всегда был в курсе ваших дел. Один раз мы даже встретились на похоронах вашей соседки, фрау Редер, но ваша детская память размыла этот эпизод. Ну же, вспомните, я был с вами все время и вы сказали мне, что глупо бояться смерти, ведь она совсем не злая и не страшная…

«Моя маленькая Алиса…»

В мыслях начало складываться тяжелое понимание.

– Скажу даже больше: и вы знали, где я, – продолжал Танатос. – Вы всегда чувствовали смерть, ее особую суть, похожую на тугой переливающийся шар из черноты… Мы – часть целого, расщепленного временем, и нужно было взрастить вас, как прекрасный сад, что я и сделал. Я указывал вам путь сквозь кладбища, случайные песни и сновидения, хотя вы отмахивались от всего, пытались жить с закрытыми глазами. Наконец в определенный день вы увидели предложение моего фонда. Начав изучать медицину, вы почти сразу нашли свое призвание – работу с мертвыми – и так постигали физику умирания. Но за смертью плоти ход самого времени. Познание этого шага началось через Якоба. И здесь все пошло не так.