Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

VII

17

«Гавриил не видел ничего дурного в страстных изъявлениях девы: руки, которыми он так восхищался, когда те плели цветочный венок, были воистину сноровисты, прикосновения прекрасно очерченных уст пылали у него на лице и шее, а маленькие груди упруго вздымались и опадали, касаясь его хитона. О, нет, наоборот, ее ласки убеждали ангела в том, что он, должно быть, знавал ее в былые времена, и сейчас они встретились после долгой мучительной разлуки. И Гавриил повторял каждое ее движение, каждое прикосновение.

И вот настал момент, когда дева коснулась подола ангельского хитона. Он схватил ее за руку: не далеко ли все это зашло?

Идиотское пофыркивание единорога под гранатовым деревом действовало Гавриилу на нервы. Жеребенок начал издавать дурацкие звуки с того момента, как дело дошло до поцелуев, и эти его рулады никак не давали ангелу забыться в горячей истоме. Поделом было бы тварюге, если ангел смог пойти с девой до самого конца и насладиться ею так, как этому звериному выродку никогда не суждено.

И архангел дал деве волю и закрыл глаза. Она медленно вела рукой вверх по его ногам. Подол ангельского хитона складками собирался между ее кистью и предплечьем. Ангел задержал дыхание: какое блаженство чувствовать на своих бедрах прикосновения мягкой ладони и свежего воздуха!

Гавриил уже был готов свалиться от экстаза в обморок, когда дева, быстро отдернув руку, вскрикнула. Он глянул вниз на свое тело и не увидел ничего, что могло бы ее испугать. Может, ее наконец-то постигло изумление?

Но испуг овладел не только девой. Единорог был тоже в прямом смысле слова вне себя: антилопья морда перекосилась в чудовищном вопле, жеребячье тело тряслось и билось в конвульсиях, слоновьи ноги то вытягивались, то укорачивались, а из-под поросячьего хвоста вдруг понеслись страшный рев и жуткое зловоние – да, словно целый легион дышащих галитозом демонов одновременно задул в тромбоны.

Ангел похолодел: его заманили в ловушку! Похоть мгновенно слетела с него, он стремительно взмыл в воздух и остановился в безопасном отдалении над рощей: жеребенок превращался в демона. На его роге теперь появилась оловянная корона, она сидела вверх тормашками, зубцы впивались ему в лоб, и, к неописуемой радости чертова паяца, вниз по его морде струилась черная кровь. Он тряс башкой, вращал желтыми глазищами и слизывал с себя кровь раздвоенным, в три фута длиной языком. Это был не кто иной, как какодемон Амдусиас, придворный композитор преисподней – тот, что мучил грешников невыносимой какофонией лязга и скрежета».

«Но кто была дева? Кто был его приманкой?»

«Гавриил взвыл от ужаса, когда увидел, кто стоял возле уродища с головой единорога. Лилит!

Черные волосы струились вниз по упругим формам первой земной женщины, вступившей в союз с Сатаной. Поток локонов раздваивался на грудях и бедрах, меж влажных половых губ поблескивали хищные зубы. Ангел закрыл глаза руками, но образ ведьмы проскользнул через сомкнутые ладони и выгравировался в его сознании.

– Посмотри на меня, посмотри на себя! – Л и-лит улыбалась ему.

Он зажал уши, но голос ведьмы просочился сквозь его пальцы:

– Гавриил и Лилит, Гавриил и Лилит…

Ангел зажал рот: она пыталась втереть в его мозги какое-нибудь кощунственное предложение, ответить ей – значит дать ей возможность это сделать. Золотое правило в отношениях с дьявольскими лазутчиками – не втягиваться с ними в перепирания, так как те были либо красноречивейшими гениями, либо косноязычными дефективными идиотами, но и те и другие по-своему были способны сбить с истинного пути даже самых упорных благочестивцев.

Амдусиас с буйной важностью выступил вперед – он был из дефективной группы. Встав в позу и выбросив вперед руки, какодемон заблеял:

– Амдусги льгаль Гавлииль, Амдуски льгаль гелать гекс-кекс, Амдусди льгаль гелать геток…

После чего он закатил зенки, сел на корточки, раздул щеки и принялся тужиться, омерзительно кряхтя и постанывая.

Взмахнув крыльями, Гавриил поднялся повыше в небо: что означают эти их выходки? Что они хотели этим сказать? Из Амдусиаса теперь изливался поток рожков, фаготов, альпийских горнов, труб, кларнетов, свирелей, гобоев, саксофонов, туб и корнетов. Наконец, полезли флейты, проталкиваясь из демоновой задницы всей своей длиной. Новорожденные духовые инструменты подергивались в траве, как змеи, глупо пукая на ангела, который морщился от отвращения.

Лилит прокричала, перекрывая вопли инструментов:

– Если ты страшишься меня, страшись себя…

Недоуменно покачав головой, Гавриил приготовился улететь, но выражение в глазах Лилит заставило его остановиться. Он был архангелом: кроваво-красные сердца людей, солнечно-белые сердца ангелов и угольно-черные сердца падших были для него открытой книгой. И то, что он прочитал в сердце демонессы, было сочувствие, симпатия, сострадание, согласие и солидарность.

Указав рукой на свое лоно, она прошептала: «Сестра…».

И Гавриил наконец понял, что пыталась сказать ему Лилит: ужас у нее в промежности был зеркальным отражением таинства, которое он хранил меж своих собственных ног.

* * *

Рожденный кошмарным видением вопль архангела Гавриила эхом разнесся по Солнечной системе, вырвался за ее пределы и метался от созвездия к созвездию, пока она не встрепенулась от беспокойного сна, разбуженная его – ее – собственным криком.

Спросонья ангел был в растерянности. Он больше не был уверен, какого пола она была и что вообще произошло, но ясно помнил, что с помощью отвратительного трюка этот змей Сатана исполнил через нее свою волю. Старый развратитель душ прибег к нейробиологической уловке: сбил мелодию Судного дня с верного пути в целомудренном мозгу ангела и завел ее в амигдалу – место обоняния и сексуальных переживаний. И Гавриил понимал, что, хотя со стороны эта проделка дьявола – вот так перемешать все ее чувства – казалась невинным розыгрышем, последствия были катастрофическими: ей приснилось, что он был женщиной.

Гавриил поправил упавший на глаза светящийся локон: внизу, у ее ступней, мерцали огнями города, которым сейчас было суждено встретить свою погибель. Он поднес священный инструмент к губам, но те скукожились под мундштуком, словно горящий пергамент, пальцы, словно опарыши, скрючились вкруг зеркально отполированного металла, и, вместо того, чтобы наполнить легкие Святым Духом, ее вырвало. ГАВРИИЛА чувствовала отвращение при одной только мысли, что ЕЙ нужно исполнить божественное повеление и протрубить к битве между светом и тьмой. У НЕЕ пропало всякое желание играть на этом инструменте, этой машине Судного Дня, сопровождавшей ее с тех пор, как ОНА себя помнила и, еще златовласым ребенком, репетировала в Зале у трона Всевышнего. ОНА больше не понимала, на чьей стороне ЕЙ стоять в той страшной схватке, которая последует за призывом.

Гавриила ощутила, как на глаза навернулись слезы гнева, и это было ей в новинку. Она чувствовала себя обманутой – не Люцифером и его дружками, нет, ведь Лилит и Амдусиас из ее наваждения были всего лишь инструментом в руках истины, требовавшей огласки в этот роковой момент. У Гавриилы был определенный пол. Да, она была ангелом женского пола – выродком, не имевшим на небесах ни названия, ни статуса, не существовавшим нигде, кроме книг старых тетенек, сведущих в ангельских науках.

А кто ее заморочил? Кто ввел в заблуждение относительно ее собственной природы? Гавриила старалась совладать с рыданиями и богохульными словами, что так и норовили слететь с ее губ.

Сорвав с шеи трубу, она запустила ею в солнце, которое как раз высоко стояло над атоллом Бикини, и инструмент там расплавился, да, испарился вместе с ее детством и всем остальным, что она символизировала в умах людей, богов и демонов.

Гавриила расправила крылья, взмахнула ими и взметнулась ввысь над земным шаром, с радостью обнаружив, что не утратила способности летать. Она легко парила над материками: нет, ее уход не повлияет на череду событий мировой истории – человечество настолько одержимо манией самоуничтожения, что рано или поздно изобретет нечто превосходящее ее духовой инструмент. Князь тьмы продолжит бродить в пустоте в поисках ночлега для своей бездомной армии теней – Гавриила не знала черных историй, способных утешить этого юмориста. Что же касается сил небесных…

– А это мы! – о зарил тьму вечности женский голос.

Его свечение на мгновение отозвалось в лунах и звездных туманностях. Все стало ничем, и ничто стало всем. Гавриила кротко стояла на ладони Софии: божественные стопы попирали бугорок указательного пальца на севере и ребро ладони на юге, милосердие овевало лодыжки Гавриилы и покачивало подол белоснежного хитона, скрывавшего светлейшие ноги и всю ее благословенную плоть.

И на этом ее история заканчивается.

* * *

Однако Гавриила ошибалась, полагая, что после ее ухода жизнь на Земле продолжится, как ни в чем не бывало. То, как она избавилась от трубы, повлекло за собой не только ее освобождение, но и другие, куда более серьезные последствия. Еще до начала времен Создатель вычеканил на инструменте каждое движение, каждый жест, каждый стон и победный крик последней битвы при Армагеддоне. Теперь работа рук Его распылилась атомами по солнечному огненному океану, и поэтому было исключено, что сей сценарий будет сыгран до конца. Борьба за власть между силами света и тьмы была окончена. Ангелы и демоны, сражавшиеся за Творение везде и во всем – от мушек-поденок и крошечных травинок до высочайших горных хребтов и глубочайших каньонов – теперь оставили свои баталии и отправились по домам. Они рассеялись с полей битв, как дымка, наверх – в рай и вниз – в ад, не оставив после себя ничего, то есть абсолютно все.

И, когда часы в Кюкенштадте показали 12.27, время остановилось.

* * *

Земля перестала быть тем божественным и дьявольским местом, известным нам из древних книг: без ненависти и любви, без колыбели и могилы в ней нет сюжетов ни для историй, ни для стихов.

Sic transit gloria mundi [9]9
  Так проходит мирская слава (лат.).


[Закрыть]…»

* * *

«И что, все кончено?»

VIII

18

«Время было убито три года назад. Рай и ад закрыты, труба никогда не вострубит, не сойдут на Землю ангелы, не поднимутся из бездны демоны, мертвые останутся лежать в своих могилах. Ничто не живет, ничто не умирает…

* * *

Машина скорой помощи, перекрашенная в черный цвет и переоборудованная в катафалк, стоит на мощеной площади перед трехэтажным зданием. Его фасад от тротуара до самой крыши увит пожухлым плющом, что расступается под закопченными окнами и выцветшей вывеской над полуоткрытой входной дверью: GASTHOF VRIESLANDER.

Внутри здания, по другую сторону бело-выкрашенной двери горбится Лёве, мой бедный отец. Он укутан в шерстяной плед, в его скрюченных руках – потрепанная шляпная картонка.

Лёве стоит между двух мужчин в широкополых шляпах, в длинных кожаных пальто и в сверкающих сапогах. Один из них держится за дверную ручку, у другого в руке потасканная сумка.

Не колышутся на окнах занавески. Не поднимается на кухонном столе тесто. Мышь в котельной никогда не закончит рожать своего мышонка. Маятник часов застыл на полувзмахе. Это момент расставания.

В вестибюле за спиной Лёве и его сопровождающих выстроилась группа людей с прощальными словами на губах: седоволосый старик – потрясая сжатыми кулаками, угрюмый официант – разглядывая свои ладони, заплаканная повариха – воздев к небу руки, прыщавый посыльный мальчишка – постукивая костяшками пальцев по собственной груди, подвыпивший хозяин – поглаживая фляжку в заднем кармане брюк, суровая инхаберина – прижав к губам пальцы. Но их слова никогда не достигнут ушей бедолаги. Языки скукожились у них во ртах, глазные яблоки сморщились в глазницах, высохшие лица перекосились в чудовищных улыбках…»

«И ничего не происходит? Сделай так, чтобы что-нибудь происходило!»

«Видишь, у бедолаги на левом рукаве пиджака не хватает пуговицы? Вдоль его ладони свисает обрывок нитки – потяни за него! Что теперь происходит?»

«Ой, он начинает хлопать глазами и осматривается, но не может вымолвить ни слова!»

«А как ты думаешь, что бы он хотел сказать?»

«Пошли?»

«Лёве сглатывает запорошившую его горло пыль, облизывает губы, будто покрытые накипью, и хриплым шепотом произносит: «Пошли!»

Слово разрывает тишину, как повеление одержимого дьяволом Бога. Оковы смерти спадают с двух мужчин, и они, в механическом ритме, возобновляют движение с того момента, где остановились три года назад. Однако они настолько слабы, что тот, что держится за ручку, не в силах полностью открыть дверь. Он беспомощно смотрит на своего напарника, сумка вырывается у того из руки и падает на пол. Глухой стук сотрясает здание. Двое вместе наваливаются на дверь, и общими усилиями им удается ее распахнуть.

Тяжело ступая, они выводят моего отца в ночь, тащат его к катафалку, прислоняют к боку машины, как доску, и, пока один бредет обратно в гостиницу за багажом, другой возится сзади автомобиля. Когда первый возвращается, а второму удается наконец открыть заднюю дверцу катафалка, они впихивают внутрь сумку, укладывают бедолагу с коробкой плашмя на подставку для гроба и плетутся вдоль машины вперед, где пытаются одновременно залезть на место водителя.

Дверца распахивается с пронзительным скрипом, один из мужчин теряет равновесие, валится мертвым на землю и коченеет, а другой, встав ему на плечо, с трудом влезает в машину. Ухватившись обеими руками за ключ в замке зажигания, он после нескольких попыток заводит машину, берется за руль, приподнимется над сиденьем, включает передачу, нажимает на педаль газа и трогается с места.

Катафалк делает полный круг по темной площади. Шум мотора отражается от зданий, сотрясая выкрашенные золотой краской вывески. С подставки для гроба Лёве смотрит на земной шар, что покачивается над магазином всякой всячины, на сахарный крендель над кондитерской, на чашку с блюдцем над кафе «Берсерк», на бритву над парикмахерской и катушку ниток над магазином тканей.

Бедолаге не видно, как грохот двигателя распахивает двери церкви и прокатывается по церковному нефу так, что со стен осыпается штукатурка, а алтарный образок величиной с ладонь падает на пол. На его обратной стороне виднеется передняя часть изображения Спасителя из Назарета: рана в боку, гвозди и терновый венец смогли бы положить конец всем спорам о наличии или отсутствии у художника таланта.

А еще Лёве не видит, как слепо и молчаливо реагирует на шум мотора статуя в центре площади: голубой лунный свет больше не отразится в черных мраморных глазах любознательного цыпленка, его историю больше не будут рассказывать смешливым визитерам, никто в пивных Кюкенштадта не одолжит ему свой голос, прокричав: «Можно мне посмотреть?»

Катафалк сворачивает за городскую ратушу. Единственное, что слышит Лёве за шумом двигателя, – как скрежещет зубами водитель, когда его пальцы впиваются в рулевое колесо и он тратит последние силы, чтобы его повернуть. За углом ратуши смерть берет верх, руль выскальзывает из его рук, возвращается в исходное положение, и автомобиль катится вниз по улице по направлению к реке.

Площадь исчезает из поля зрения отца, но на мгновение, когда колесо катафалка попадает на кочку, вдалеке мелькает крыша гостиницы. Там в окошке мансардной комнатушки мерцает огонек свечи. Мари-Софи – милое дитя – сидит на кровати, уронив лицо в раскрытую на коленях книжку. Огарок свечи на комоде отбрасывает блики на обстановку комнаты: стул, ночной горшок, платяной шкаф. Святой исчез с яркой картинки над кроватью, хижина, что раньше была в его ладонях, теперь лежит в руинах на поляне, а обитатели хижины валяются меж обломков, словно поленья.

Сиропно-желтый отблеск свечи не освещает ни лицо девушки, ни страницы книжки, он застыл на ее затылке – на заплетенных в косу волосах – и оставил лицо Мари-Софи в тени ее печально склоненной головы. Ангел Фройде теперь не охраняет выходящее на запад окошко, он больше не собирает в свою книжку сны, и даже если бы он вернулся, ничего бы для себя здесь не нашел: она не видит снов, она уже не проснется…

Как только окошко исчезает за вершиной холма, мотор глохнет и с губ бедолаги срывается имя девушки – словно облачко пара от земли, вспаханной после солнечного жаркого дня, – и он скрюченной птичьей рукой проводит по крышке шляпной картонки: «Мари-Софи…».

Автомобиль беззвучно катится вниз, преодолевая последний участок дороги, оставшийся до берега реки. Со своего места Лёве видит тех, кто был на улице в ту давнюю ночь – четверых мужчин у полицейского участка. Трое из них – в форме военной полиции, они стоят на ступеньках участка, корчась от смеха над куском сардельки, которую один из них пристраивает на кончике носа другого. Четвертый – молодой человек у кромки тротуара, он застрял одной ногой в сточной канавке и выглядит так, будто похоронил в себе поэта. Его взгляд сосредоточен на улице, он улыбается уголком рта, что повернут к мужчинам в форме.

Когда машина, проезжая мимо, задевает своим кузовом предплечье молодого человека, который, кажется, совершенно измучен ожиданием, бедолага, переживая за него, морщит лоб. Лёве не знает, что этот житель Кюкенштадта знаком ему лучше всех, если не считать моей матери, это – Карл Маус. А Карл Маус никогда не узнает, что то, чего он так ждал все это время, уже появилось и исчезло, оставив после себя лишь черную полосу на его рукаве – словно траурную ленту. Он так и будет стоять и ждать.

Катафалк проезжает сквозь дорожное заграждение, замедляет ход и останавливается у самой реки. На воде у причала низко притоплена баржа. Ее рулевой, что сидел на поручне и курил трубку, когда прозвучал сигнал, теперь лежит на берегу, задумчиво уставившись на потухший в трубке табак.

Лёве вытягивается на подставке для гроба и пинает заднюю дверцу до тех пор, пока она не открывается, затем выползает из катафалка, зажав шляпную коробку под левой рукой, а правой волоча за собой сумку. Он осматривается в поисках какой-нибудь жизни – здесь нет никого, кто мог бы помочь несчастному бедняге, не знающему, куда он направляется.

Посередине реки бедолага видит серебристое перо ангела-хранителя Эльбы, а поперек пера, будто банка гребного судна, лежит черная, как смоль, волосина демона Эльбы. Перо по размеру с викингскую ладью, его очинок тянется до самого берега, как сходни. Туда-то и направляется мой отец со своими пожитками.

Он садится на волосину, пристраивает сумку на пере у своих ног и прижимает к груди шляпную коробку. Так ждет он какое-то время, но ничего не происходит: Эльба больше не течет к морю, плеск ее воды утих. Единственное движение в вечной ночи – сотрясающаяся в плаче грудная клетка бедолаги, единственный звук – всхлипы, что вырываются из него и разносятся по обреченному континенту: над лесами и лугами, городами и селами, озерами и равнинами, холмами и горными вершинами. Европа становится Всхлипропой.

Долетев до Уральских гор на востоке и Гибралтара на юге, плач разворачивается, несется назад в поисках своего истока и сбрасывает моего отца с демоновой волосины. Он встает, раскидывает руки, захватывает рыдания в объятие, и они несут его, стоящего на пере, по направлению к морю:

 
Дýга-дýга-дуг, дýга-дуг,
Дýга-дýга-дуг, дý́га-прочь,
Дýга-дýга-прочь, прочь-и-прочь,
Дýга-прочь-и-прочь, прочь-и-прочь,
Прочь-и-прочь-и-прочь, прочь-и-прочь…
 

* * *

Серебристая плавучая посудина, покачиваясь, выходит в Северное море. У берегов Дании, в пределах видимости от городков Натмад и Бамседренг пришвартовано судно. В ночи горят его навигационные огни, каждый иллюминатор блещет светом, на мачте и леерах развешаны разноцветные лампочки, на черном корпусе белеет название: GOÐAFOSS.

Бедолага сидит на волосине, съежившись, утратив всякое ощущение реальности, и лишь после того, как перо, ткнувшись в черный борт, начинает отходить от него, увлекаемое приливной волной, звуки турбины и корабельного гудка приводят отца в чувство. Соскочив с волосины и ухватившись за нее обеими руками, он отчаянно гребет ею обратно к судну, а затем, подняв из воды свое «весло», принимается изо всех сил колотить им по корпусу.

Бедолага немалое время стучит по борту без особого успеха – лишь порядком расцарапав букву «А» в названии. Наконец он видит, как наверху мелькает силуэт человека. Через мгновение кто-то выкидывает за борт веревочную лестницу, и по ней начинает спускаться матрос. Не обратив никакого внимания ни на перо, ни на волосину – видимо, довелось повидать плавсредства и подиковиннее, – он обращается к моему отцу на причудливо певучем языке и с помощью жестов дает понять, что собирается поднять его на борт, перебросив через плечо, а сумку и коробку придется оставить. Когда же отец с криком «Нет!» заливается горькими слезами, незнакомец задумчивым взглядом окидывает тщедушную фигуру бедолаги, взваливает его вместе с пожитками на плечо и молча карабкается вверх по лестнице. Наверху их встречает другой матрос – точная копия первого.

Двойник перетаскивает отца через борт, ставит рядом с собой, одновременно приветствует его и смеется над ним. Бедолага совсем крошечный на палубе, вибрирующий звук турбины сотрясает его от подошв до самой макушки, рулевая рубка вздымается над ним горой, изобилие огней режет глаза, а на мачте развевается флаг с проклятым символом [10]10
  Молот Тора – эмблема исландской пароходной компании «Eimskip», которой принадлежало судно «Goðafoss», выглядит как нацистская свастика. В наше время компания сменила эмблему.


[Закрыть].

Матросы, обхватив отца за плечи, кричат одновременно в оба уха, каждый со своей стороны:

– Кальт? [11]11
  Холодно? (исл.)


[Закрыть]

Это слово бедолага понимает, но ответить не успевает. Они заводят его внутрь – там тепло. Из корабельных недр доносится бодрая танцевальная музыка и гомон пьяных голосов. Отец вопросительно смотрит на матросов, но те лишь пожимают плечами и подталкивают его перед собой по узкому проходу, за угол, вниз по трапу, вниз по трапу, вниз по трапу.

По мере того как они спускаются все ниже в чрево корабля, шум веселья нарастает, пока не превращается в сплошной непреходящий кутежный гул. Когда они добираются до кают-компании, глаз бедолаги, скошенный на украшенное матовым орнаментом стекло двери, схватывает такую картину: человек в костюме обезьяны перелетает в сальто-мортале через двухметрового чернокожего мужчину в котелке.

Матросы проводят бедолагу мимо кают-компании, продолжая путь дальше по коридору, и он с облегчением вздыхает: хотя вид у него совершенно дурацкий, для такой вечеринки он все же одет недостаточно нелепо.

* * *

Двое мужчин стоят в дверях каюты.

Внутри каюты над раскрытой сумкой горбится человек в лохмотьях.

Порывшись, он достает по очереди то одно, то другое и показывает им: узловатый корень, похожий на человека со скрещенными ногами, медную гравюру с изображением белой змеи и безногого тролля, банку с золотистым растением…

Двое отрицательно качают головами.

Он вопросительно поднимает брови, разводит руками – на левом мизинце сверкает перстень. Они указывают на перстень, они кивают головами.

Он отдает им перстень.

Они разламывают перстень надвое.

Он ложится на койку, прижимает к груди шляпную коробку. Двое уходят.

Он ждет, когда прозвучит гудок к отплытию.

Звучит гудок к отплытию.

* * *

Судно, рассекая вселенскую тьму, двинулось на север. Я был там, в шляпной коробке».

«А теперь ты здесь…»