Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

13

«Ты глаза свои закрой, укажи на юг рукой, и на север укажи, кто всех хуже, покажи».

«Это Маус, Карл Маус, жених Мари-Софи!»

«Уф, аж мурашки по коже…»

* * *

«DAS KABINETT DES HERRN MAUS [8]8
  Кабинет герра Мауса (нем.).


[Закрыть].

Девушка нерешительно смотрит на полуоткрытую дверь, у нее по спине ползут мурашки, но она набирается храбрости и подходит к двери.

МАРИ-СОФИ. Карл?

Лестничная площадка вздымается за ее спиной, и девушка скатывается в дверной проем.

МАРИ-СОФИ. Карл, ответь мне…

В комнате темно, только сквозь грязное окошко над неубранной постелью просачивается серо-стальная полоса света. Мари-Софи отшатывается от тени, которую шкаф отбрасывает на стену напротив. Тень тянется наискось от шкафа, через полосу света, поперек окна, по потолку и зависает над девушкой, словно сжатый кулак.

МАРИ-СОФИ. Карл! Ты здесь?»

* * *

«Беги оттуда, девчонка!»

* * *

«Входная дверь захлопывается. Девушка оборачивается. У дверей стоит герр Маус. Он становится все шире и шире, пока его тело не покрывает все стены, а голова не заполняет пространство между дверью и потолком. Девушка испугана, но улыбается ему.

МАРИ-СОФИ. Боже мой, а я уже не знала, что и думать. Ты вдруг куда-то пропал…

Герр Маус хрипло смеется, полумрак рисует на его лице уродливые гримасы: губы иссиня-черные, нос похож на дуло пистолета, глаза провалились в глазницы. Девушка нервно шарит у шеи в поисках серебряного крестика. Сквозь приоткрытые, желто-прокуренные зубы герра Мауса вырывается шипение.

КАРЛ. Ты хоть понимаешь, во что ты впуталась?

МАРИ-СОФИ. Впуталась? Я ухаживаю за больным человеком! Если бы ты его увидел, ты бы понял, что ничего сомнительного там не происходит.

Герр Маус понижает голос до свистящего шепота, и слова впиваются в уши девушки.

КАРЛ. Чертова дура! Почему, ты думаешь, они тебя приставили к этому крючконосу? Чтобы самим сухими из воды выйти, когда все выплывет наружу.

Герр Маус пытается засмеяться, но поперхивается. Он отхаркивает в ладонь, быстро сует руку в карман и оставляет там мерзкий комок слизи.

КАРЛ. И можешь быть уверена, кто надо узнает, что там, в Gasthof Vrieslander, не обычная крысиная возня.

Девушка оглядывается в поисках выхода. Герру Маусу удается издать что-то среднее между хохотом и кашлем. Девушка шарахается от звуков, которые издает его тело, и отступает дальше вглубь комнаты, ближе к окну. Тень следует за ней.

МАРИ-СОФИ. Извини, но с чего ты взял, что у нас есть постоялец, о котором никто не знает? Ты не навещал меня целую неделю. Что, если я скажу тебе, что это пустые фантазии, делириум и бред?

Герр Маус делает шаг в сторону девушки. Раздается скрип половиц, стены смещаются, окошко сужается.

КАРЛ. Я неделю не приходил в гостиницу?

МАРИ-СОФИ. Да!

КАРЛ. Ты так думаешь? А может, я бывал там ежедневно!

МАРИ-СОФИ. Ну… то есть… нет…

Герр Маус притворно хнычет, выпятив небритую челюсть.

КАРЛ. «Ну то есть нет…»

Девушка отважно выступает навстречу герру Маусу.

МАРИ-СОФИ. У меня сейчас нету времени объясняться, Карл. Ты знаешь, что я имею в виду!

КАРЛ. Ты хотела сказать «герр Маус». Я положил труп Карла там, в шкафу. Хочешь посмотреть?

Герр Маус хватает девушку за плечи, притягивает ее к себе и закатывает налитые кровью глаза. Тень над ними принимает форму человека.

КАРЛ. Но у тебя, конечно, нет времени, чтобы поприветствовать мертвого любимого, тебе нужно спешить на работу, чтобы сношаться с этим жидом!»

* * *

«О, Боже, какой мерзкий тип!»

* * *

«Девушка пытается вырваться, герр Маус сильнее впивается руками в ее плечи, костяшки его пальцев белеют, хрустят лопатки.

МАРИ-СОФИ. Как тебе могло такое прийти в голову? Человек тяжело болен…

КАРЛ. Что? Вряд ли уж он такой больной, раз вы поретесь там, в этой пасторской дыре, как кролики!

Герр Маус, злобно скрипнув зубами, яростно встряхивает девушку, чтобы придать вес своим словам.

КАРЛ. Вы, конечно, сильно не шумите, о нет! Ты знаешь, как делать это бесшумно… Карл мне все рассказал! Не так ли, Карл?

Герр Маус кричит через плечо девушки. Из шкафа доносится возня, покашливание и унылый голос.

ГОЛОС ИЗ ШКАФА. Да…

КАРЛ. Карл как раз вчера был в гостинице!

МАРИ-СОФИ. Что за ерунда!

КАРЛ (самодовольно). Скажи ей!

ГОЛОС ИЗ ШКАФА. Я был в комнате старого Томаса и чуть не оглох, когда ты стукнула в стену!

У девушки перехватывает дыхание.

КАРЛ. Вот так-то! Мы с Карлом все друг другу доверяем! Он мне все о тебе рассказал, как здорово тебя трахать. Ты иногда плачешь после – Карлу кажется это очень забавным.

МАРИ-СОФИ. Карл, милый, отпусти меня.

Девушка начинает плакать.

КАРЛ. Ну что, разве я не прав? Теперь ты мне веришь? А? Веришь, что я знаю, чем ты занимаешься там, в гостинице, с этим выродком?

МАРИ-СОФИ. Верю.

КАРЛ. Я не расслышал, что ты сказала!

МАРИ-СОФИ. Верю! КАРЛ. Что?

Девушка поднимает на герра Мауса полные слез глаза.

МАРИ-СОФИ. ВЕРЮ!

Герр Маус таращится на нее невменяемым взглядом. Неконтролируемый спазм искажает его лицо. Охвативший девушку страх сменяется изумлением, когда верхняя часть головы герра Мауса начинает удлиняться. Она вытягивается вверх от бровей и ушей, словно толстое сухожилие, загибаясь вниз дугой, пока макушка не касается чайной ложечки, лежащей на шатком столе у стены напротив окна, в куче рукописных черновиков героической поэмы…

* * *

Маленький мальчик играет на улице: переворачивает в ладонь величиной гранитные плитки, уложенные перед богатым на вид особняком. Мальчик ковыряет почву под ними, находит мелкие камешки или обрывки корней, вертит их в руках, а потом швыряет на идеально ухоженный газон.

Маленький мальчик поднимает плитки одну за другой – выковыривает камень, выковыривает корень – и доходит до плитки, которая никак не поддается. Он пытается подковырнуть ее голыми руками, но безуспешно. Он бежит к особняку.

Маленький мальчик прокрадывается в выскобленную до белизны кухню, подходит к шкафу, где хранится сверкающее серебро, выуживает оттуда чайную ложку, сует ее в карман и выскальзывает на улицу. Он втыкает ложку в землю, поддевает край плитки, переворачивает ее и прикрывает рот руками: под плиткой лежит воробей, кишащий червями.

– МАМА!

* * *

Голова герра Мауса с щелчком принимает прежнюю форму, он отшвыривает девушку от себя, и та приземляется на стоящую под окном кровать.

КАРЛ. Чертова шлюха!

Герр Маус мечется по комнате в неистовстве, которое, кажется, способно разорвать его на части. Девушка бросает отчаянные взгляды на окно, на дверь, но они стремительно уменьшаются у нее на глазах и превращаются в грязные сфинктеры.

МАРИ-СОФИ (кричит). Карл!

Герр Маус овладевает собой, останавливается возле девушки и наклоняется над ней.

МАРИ-СОФИ (шепчет). Выпусти меня отсюда…

КАРЛ (ласково). Я уверен, дорогая, что Карл бы тебя выпустил, если бы не был заперт в моем шкафу.

Из шкафа доносится унылое бормотание: «Это правда, Мари-Софи, я бы тебя отпустил…»

КАРЛ. Но я не Карл, я – герр Маус, а герр Маус желает, чтобы ему оказывали уважение, герр Маус желает, чтобы к нему обращались «Ваше превосходительство», чтобы его упрашивали об услуге – тогда он, возможно, станет посговорчивей.

МАРИ-СОФИ. Ваше превосходительство, можно мне уйти? Я уже слишком долго здесь пробыла, инхаберина убьет меня, хозяин сровняет меня с землей, повариха линчует меня, а те двое свернут мне шею, если я явлюсь в гостиницу слишком поздно. Мне уже давно пора назад…

КАРЛ. Конечно-конечно, уважаемая фройляйн!

Для Нас нет ничего абсурднее, чем удерживать вас здесь против вашей воли!

Герр Маус протягивает девушке руку, она нерешительно берется за нее. Он поднимает Мари-Софи с кровати и ведет к дверям.

КАРЛ. Герр Маус знает хорошие манеры, с добропорядочными девушками герр Маус ведет себя, как настоящий рыцарь, но он жесток и безжалостен с непорядочными. Однако вы, конечно же, принадлежите к первой категории. Ведь так?

Герр Маус заворачивает руку Мари-Софи за спину, теперь они стоят вплотную. Его притворная доброжелательность исчезает, он начинает хихикать.

КАРЛ. Ведь так? (Борется со смехом.) Уж выто точно непорочны и душой, и телом. Или нет?

МАРИ-СОФИ (нерешительно). Вашему превосходительству это хорошо известно… КАРЛ. Тогда Нам, возможно, будет дозволено задать фройляйн один последний вопрос? (Смех клокочет у него в горле.)

МАРИ-СОФИ. Перестань!

Герр Маус хватает девушку за шею, притягивает ее голову к себе и прижимается губами к ее правому уху, уже воя от хохота.

КАРЛ. Ха-ха-ха! Как вы этим занимались? Ты и жид? Ха-ха-ха!

Герр Маус силой заставляет девушку встать на колени.

КАРЛ. Черт тебя подери! Ха-ха-ха! Ты что, не можешь ответить на простой вопрос?

Девушка от боли не в состоянии вымолвить ни слова.

КАРЛ. Скажи мне, как вы этим занимались, или я сам тебе покажу! Ха-ха-ха! Это я неплохо сказал! Ха-ха-ха! Будто мне что-то известно о том, как эти обрезанные свиньи садятся на своих свиноматок!

* * *

«Ну, почему она просто не наврет что-нибудь этому паразиту, чтобы он от нее отвязался?»

* * *

«Герр Маус отпускает руку Мари-Софи, но крепче сжимает ее шею. Он уже не смеется.

КАРЛ (мрачным голосом). Тогда придется показать тебе, что я имею в виду…

Герр Маус тащит стоящую на коленях девушку вглубь комнаты, силой нагибает ее голову к полу, опускается позади нее, задирает подол платья, стаскивает с нее трусики, и, удерживая ее мертвой хваткой, свободной рукой ищет что-то на шатком столе.

МАРИ-СОФИ (сдавленным голосом). Карл, я закричу, мне нечем дышать.

КАРЛ. Наше имя – герр Маус! Кричите, сколько вам влезет, для Нас – великое удовольствие покричать вместе с такой презренной свиноматкой, как вы!

Девушка кричит. Герр Маус подхватывает за ней.

Тень мечется по комнате, как бушующий огненный шторм, шкаф дрожит и трясется.

ГОЛОС ИЗ ШКАФА. Бога ради, оставь ее в покое!

КАРЛ. Заткнись! Мы с тобой заключили договор, и он в силе!

Герр Маус довольно присвистывает: он нашел на столе то, что искал, предмет поблескивает в его руке, когда он, перегнувшись вперед, помахивает им перед глазами девушки.

КАРЛ. Он ведь у него такой формы?

В расширенных зрачках девушки отражается штопор, зажатый в мощном кулаке герра Мауса.

МАРИ-СОФИ. НЕТ!!»

* * *

«Прекрати! Черт побери тебя и твою омерзительную историю! Я ухожу!»

«Будь добра, не уходи, а? Не оставляй меня одного с этим Карлом Маусом и моей матерью!

Пожалуйста! Побудь со мной, пока этот кошмар не кончится, я не переживу этого в одиночестве!»

«Пообещай тогда, что закончишь свой рассказ как можно скорее, не обсасывая весь этот ужас – тогда я останусь. Обещаешь?»

«Обещаю! Я же не ради удовольствия. Мне просто нужно описать все, как было на самом деле, иначе история не будет правдивой и продолжение покажется нелепым».

«Ладно, давай тогда всю правду! Я слушаю…»

* * *

«Герр Маус с изумлением смотрит на девушку и на штопор.

КАРЛ. Что ты говоришь? Я всегда был уверен, что члены у этих кабанов закручены так же, как их хвосты. Может, ты не прочувствовала, когда крючконосый тебе вставил? Возможно, эта вещица поможет тебе получше все вспомнить?

Герр Маус заносит штопор позади девушки, она теряет сознание и падает на пол. Герр Маус отпускает ее шею, разглядывает мертвенно бледное лицо, прислушивается, дышит ли она. Довольно долгое время спустя девушка приходит в себя.

МАРИ-СОФИ (холодным безучастным голосом).

Да, он был как штопор, как свиной хвост, как бивень нарвала…

Герр Маус с отвращением отшвыривает от себя штопор. Девушке на мгновение становится легче.

Герр Маус, взглянув на нее, всхлипывает.

КАРЛ. Дитя мое! Материнское чрево – твое святейшее святилище – было осквернено, но ты этого не понимаешь! Как гласит Писание: «²³ Остерегайтесь тех, кто, подстрекаемый плотскими побуждениями, обещает вам долю в Отце, ибо лжецы они и блудники, порождение змея Левиафана, родившего их на себе во тьме внешней. Вкусом похоти выбьют они глаза из душ ваших; вы не увидите, и невидимы будете».

Обезумев от страха, девушка пытается подняться на ноги, но герр Маус вдавливает меж ее лопаток сжатый кулак и наваливается на нее всем своим весом.

КАРЛ. Но не отчаивайся, ибо тронутые нечистым могут спастись.

Герр Маус свободной рукой расстегивает свои штаны.

КАРЛ. Если выступит вперед праведник и коснется тех, что с ослепленной душой, и тем же манером, что осквернитель их, но со словом Божьим на устах, тогда сможет праведник этот направить око Господне на оскверненного, и всемогущий взор воздымет падшего грешника.

Герр Маус тяжко вздыхает и вытаскивает из ширинки свой пенис.

КАРЛ. Вот и явился тот, что готов пожертвовать собой ради тебя, дитя мое.

Свободной рукой герр Маус старается придать пенису твердости.

КАРЛ. Он, бедняжка, сам-то безгласый, так что я должен прочитать его молитву за него. (С прерывающимся дыханием) Отче наш, сущий на небесах…

Герр Маус прикладывает пенис к сухим половым губам девушки.

КАРЛ. …да святится имя Твое…

Он на мгновение замирает и, опустив голову, ласково обращается к пенису.

КАРЛ. Ну уж нет! Будь я проклят, если замараю тебя излияниями этого кабана.

Герр Маус поднимает пенис на дюйм выше и заталкивает его в девушку. Девушка кричит».

14

 
«Йон-угольщик кричит: «Пойдем! —
красотке Ли́лье скромной —
Уляжемся в постель вдвоем
в моей хибаре черной!»
 
 
Ты не получишь мой бутон,
ла-ла ла-ла ла-ла.
Умру – землею станет он,
ла-ла ла-ла ла-ла.
 
 
Но черный Йон ручищи трёт,
он Ли́лью заграбастал:
«Коль Йон захочет – Йон возьмёт!
И ты не пикнешь – баста!»
 
 
Ты не получишь мой бутон,
ла-ла ла-ла ла-ла.
Умру – во тьме увянет он,
ла-ла ла-ла ла-ла.
 
 
Девчонка, ланью обратясь,
бежит – аж ветер свищет.
Он, в пса-злодея превратясь,
вонзил в нее когтищи.
 
 
Ты не получишь мой бутон,
ла-ла ла-ла ла-ла.
Умру – в могиле сгинет он,
ла-ла ла-ла ла-ла.
 
 
Чернющий Йон в глухой лесок
спешит походкой шаткой,
а светлой лилии цветок
поблек в его охапке.
 
 
Ты не получишь мой бутон,
ла-ла ла-ла ла-ла.
Умру – червей покормит он,
ла-ла ла-ла ла-ла.
 

Ла-ла ла-ла ла-ла, ла-ла ла-ла ла-ла. Мари-Софи, вцепившись в подол платья, крепко прижимала его к лону. Ей хотелось бежать, бежать, бежать отсюда, обратясь ланью. Карл уже поднялся на ноги, и, хотя она смотрела на него, прямо на него, как он стоял над ней с остекленевшим взглядом, стараясь натянуть спущенные на безволосые ноги окаянные свои штаны, она его не видела – ла-ла ла-ла ла-ла. Вместо него там расплывалось уродливое темное пятно. И, когда он с низким хрипотком принялся прокашливаться, она, не раздумывая дважды, рванула дверь и выскочила на лестницу. Он с ума сошел, если думает, что она захочет выслушивать его проклятый скулеж после того, как он ее изнасиловал.

Мари-Софи заспешила вниз по лестнице, стараясь на ходу поправить волосы, застегнуть кофточку, не оступиться и вытереть выступивший на шее пот, а из-за каждой двери ей вслед неслось бормотание: «Мы же тебе говорили, да-да, надо было нас слушать…»

Добежав до входной двери, она обернулась и крикнула бормотанию: «Почему же вы ничего не сделали?!» Бормочущий хор отступил от дверей и вернулся к своим прежним занятиям: один продолжил слушать речь по радио, другая занялась дожидавшимся на столе тестом, третий пошел добриваться – все вернулось в привычное русло.

В закутке внизу лестницы четверо детей увлеченно играли с мышью в конфетной коробке. Они переворачивали коробку так, что стена становилась полом, становилась стеной, становилась потолком, и сосредоточенно прислушивались, как зверек с жалобным писком скребется внутри. Крик Мари-Софи оторвал их от игры, и они изучающе уставились на нее.

Сдерживая слезы, Мари-Софи пыталась на ощупь у себя за спиной найти дверную ручку – ей не хотелось расплакаться на глазах у детей. Старшая, светловолосая девочка с темными бровями и заячьей губой, шагнула к Мари-Софи, протянув к ней руку: «Почему ты плачешь?»

Мари-Софи: «И вовсе я не плачу…»

Играющий с мышью шепелявый мальчик: «Нет, ты плачешь!»

Мари-Софи (с подступающими к горлу рыданиями): «Нет, не плачу!»

Шепелявый мальчик: «Плачешь! Моя сестра сказала, что ты плачешь!»

Мари-Софи заплакала.

Девочка, шикнув на мальчика, встала на цыпочки и погладила Мари-Софи по щеке: «Видишь? Тебе не следовало к нему заходить».

Ее тон был холоден, Мари-Софи узнала в нем голос старухи – той, что жила этажом ниже Карла. Она схватила девчонкину руку, скрутила ее и прошептала девчонке в ухо так, чтобы другие дети не услышали: «Твое время тоже придет!» И замахнулась свободной рукой: «А это передай от меня своей бабуле!»

Девочка остановила пощечину, прежде чем та ударилась о ее бледную щеку (чуть слышно): «Оно уже пришло…»

Мари-Софи невольно опустила руку: «Что?»

Но девочка, вырвавшись, уже отпрыгнула к своим товарищам по игре. Дети дружно показали языки и заскандировали: «Коль Йон захочет, Йон возьмет, ла-ла ла-ла ла-ла, коль Йон захочет, Йон возьмет, ла-ла ла-ла ла-ла!» Мышь в конфетной коробке исходила писком.

Споткнувшись о порог, Мари-Софи вылетела на улицу. Глаза резануло светом. Разве все еще было светло? Ведь, пока она была у Карла, должна была наступить ночь! Неужели дневной свет мог вынести то, что Карл с ней сделал? Он так над ней надругался, что солнце должно было сбежать за горизонт! Мари-Софи хотелось, чтобы наступила ночь.

– Господи, если это в Твоих силах, пошли мне ночь, накрой темнотой эту чертову дыру, пошли мне черное небо, чтобы укрыться им по дороге домой. В этом сером дневном свете нет теней, в которых можно спрятаться обесчещенной девушке, пошли мне беспросветную тьму, чтобы я могла вернуться в гостиницу никем не замеченной… Пожалуйста, ради Твоей Мари-Софи, скажи: «Да будет ночь! Аминь!»

Мари-Софи смиренно ждала ответа. С третьего этажа до нее донеслись всхлипывания. Из открытого окна, словно устаревший флаг, свешивался Карл:

– Мари-Софи, вернись, я все еще тебя люблю!

Из-за тучи выглянуло солнце, в волосах девушки заиграла бликами заколка, переливалась золотом, засверкала желтая кофточка, на платье распустились розы, заблестели на туфельках пряжки. Мари-Софи сияла, как драгоценный камень. И она побелела от ярости: Карл надругался над ней, природа предала ее, а теперь еще и Господь пренебрег ее скромной просьбой!

– Иди ты к дьяволу! Если он еще тебя не побрал!

– Но, Мари-Софи! Я люблю тебя!»

«Ну и дела!»

«Ее сердце сжалось, она припустила по улице.

Мари-Софи опаздывала, повариха убъет ее: «Где ты шлялась, девчина?» И тогда она скажет ей…

Нет, она не может никому сказать, что сделал с ней Карл… Или да – повариха поймет ее, эта женщина видела на свете все! Она наверняка прижмет ее к себе, погладит по голове: «Дорогое мое дитятко, тшш, тшш!» И шикнет на официанта и мальчишку, и прогонит их. А потом отведет ее наверх, в ее комнату, и приготовит для нее горячую ванну: «Вот, смой с себя эту нечисть. Смотри, я добавлю сюда немного ароматной соли из своих запасов, и будешь ты так же чиста телом, как и душой, моя милая». А мужчины в это время внизу, в вестибюле, потеряв дар речи от случившегося, будут обмениваться многозначительными взглядами и жестами, придумывая наказание для Карла, которое тот не скоро забудет. Да, именно так все и будет, когда она окажется в объятиях своих коллег и друзей в Gasthof Vrieslander!

Девушке пришлось приложить все силы, чтобы стать невидимой. Казалось, кюкенштадтцы, будто вдруг освободившиеся от чар, сбросили с себя привычное холодное безразличие и переполнились неистовой любовью к ближним. Важно-презентабельные, они, как настоящие сограждане, заполнили все тротуары – чтобы себя показать и других посмотреть: приподнимали шляпы, кивали головами, обменивались рукопожатиями и с неподдельным интересом обсуждали цыплят в кастрюлях друг друга. Одни были ощипаны: «Нет, правда? И потом зажариваете – и получается хорошая корочка?» Другие – без шкуры: «Вот такое я люблю! Так обычно все и делают! Третьи – осмалены: «Да что вы? Просто разделываете и варите в бульоне с овощами и кровяной колбасой?»

После таких задушевных бесед горожане прощались, пожимая друг другу руки: «Передавайте, пожалуйста, привет вашему супругу, да напомните ему о вечернем собрании». Или: «Надеюсь, что воспаление уха у вашей супруги скоро пройдет». И уже вдогонку: «Какие-нибудь новости от вашего сына? Нет? О, они так ленятся писать домой, эти мальчишки. Всего доброго!» – «Всего доброго!»

Мари-Софи пробиралась вдоль самых стен и пряталась в подворотнях, когда, как ей казалось, замечала среди прохожих постояльца гостиницы. Если она не будет смотреть на людей и не будет слушать людей, которых встретит по дороге, то и они не увидят и не услышат ее: «Уходите – я хочу добраться домой; идите спать – я хочу заснуть; вас тут нет – я не хочу быть здесь; уходите – я хочу заснуть, меня здесь нет, лала ла-ла ла-ла, поблек в его охапке, ла-ла лала ла-ла…»

Она почти бежала, останавливалась, срывалась с места, замирала в ожидании и снова двигалась, то замедляя шаг, то бросаясь вперед – как авангардный танцовщик в кинохронике, которую они вместе с Карлом смотрели в самом начале их отношений. Бедняга танцовщик швырял себя от колонны к колонне, кукожился, дергался взад и вперед под аккомпанемент металлических тарелок, крышек от мусорных баков, кастрюль, сковородок и чего-то там еще, чем колошматили музыканты без какого-либо намека на ритм и такт. Он был в светлом комбинезоне, на его голове красовался остроконечный колпак, а на ногах – огромные, затруднявшие движения ботинки. В конце сюжета его спросили, что символизировал сей танцевальный шедевр, и он ответил, все еще взмыленный и перекошенный после своих дерганий: «Это Германия сегодня». Зал кинотеатра взорвался хохотом. О Боже, Мари-Софи и Карлу казалось, что теперь они никогда не перестанут смеяться. Ответ извращенца – а кем он еще мог быть с такой размалеванной физиономией? – стал их с Карлом приговоркой. Каждый раз, когда они видели что-нибудь абсурдное, им достаточно было лишь взглянуть друг на друга и произнести два первых слова: «Это Германия!», чтобы залиться безудержным хохотом: «Ох-ох-ох, я умираю, вот если бы все новостные хроники были такими здоровскими, тогда нам не понадобился бы никакой Голливудштадт!»

– Я – Германия сегодня… ла-ла ла-ла ла-ла… с походкой шаткой… ла-ла ла-ла ла-ла…

Мари-Софи не сбавила шаг, пока не добралась до Цветочной аллеи, но, когда она туда завернула, обнаружилось следующее: дальний конец проулка сузился так, что с него на площадь мог протиснуться лишь очень тощий человек, а вместо гостиницы, которая обычно открывалась отсюда взору целиком, сейчас виднелся только один ее угол. Все на Цветочной аллее выглядело теперь иначе, чем раньше днем: в серых стенах теперь были открыты двери, над ними, освещая фасады, горели красные фонари, а пурпурного цвета крыши тянулись друг к дружке, чтобы сомкнуться над головой девушки.

– У меня получится, я же как кошка! Я же, когда была маленькой, словно котенок, пролезала во все окна, под всеми диванами и заборами! Повариха вон говорит, что у меня одна кожа да кости. «Где твоя плоть, девчина, за что мужику ухватиться, коль у тебя на костях ничего нет?» Но мне все равно, я даже рада! Вон как кстати сейчас оказаться худышкой! Боль, она, конечно, в любом теле боль, хоть в большом, хоть в маленьком, но Карл причинил бы мне ее гораздо больше, будь у меня побольше тела! Я пролезу!

Поплотнее запахнув на себе кофточку, она двинулась вперед по проулку. Тут и там на тротуар выходили такие личности, какие бы ей и во сне не приснились. Они щурились от прикосновения к их лицам свежего воздуха, словно кошки, когда подуешь им в глаза. И, Боже мой, снаружи они выглядели так же ужасно, как она чувствовала себя внутри. Мужчина с огромной головой протянул в дверной проем усыпанные мозолями ручищи, зацепился кривыми ногтями за трещину в тротуаре и, кряхтя и отдуваясь, перетаскивал себя через порог дома».

«Этим твоим фантасмагориям когда-нибудь придет конец? Что произошло, когда Мари-Софи вернулась домой? Что было там с твоим беднягой-отцом?»

«Не гони лошадей! Мари-Софи сейчас в таком душевном состоянии, которому трудно подобрать слова. Я стараюсь описать его, как можно лучше!»

«Пффф…»

«Мари-Софи уже собралась было обойти большеголового калеку стороной, когда тот, пронзительно взвизгнув, вылетел из дома, плюхнулся на тротуар у самых ее ног и принялся потирать ушибленный зад. Из недр дома донеслось шипение:

– Это моя дверь, уродище!

Головастый погрозил шипению кулаком и промычал нечто нелестное: что-де на самой задвижки нет, а еще пасть свою разевает.

В дверном проеме показались нога и голова:

– Даже не пытайся мне хамить, паршивец, тебе известно, кто здесь присматривает за этой девчиной!

Мари-Софи оторопела: это о ней тут шептались? Сказанное не могло относиться к ноге и голове в проеме – они не принадлежали девчине, если Мари-Софи понимала это слово правильно: изможденное лицо было покрыто толстым слоем белил и густо накрашено, а из серебряной туфли с заостренным каблуком выпирала варикозная ступня. Нет, девчина – это молодая женщина лет двадцати, как Мари-Софи.

– Уважаемая фрау! Не найдется ли у вас пустячка для старого солдата?

Девушка вскрикнула от неожиданности, когда уродец ущипнул ее за коленку.

– Прошу прощения, я не хотел вас напугать, но, впрочем, я привык, что люди шарахаются от моего вида. Я потерял ноги на прошлой войне и поэтому не могу участвовать в этой. Есть у фрау монетка?

Мари-Софи уставилась в макушку попрошайки: как могло случиться, что она никогда раньше не видела это существо в Кюкенштадте? Городишко был настолько мал, что человек, похожий на рисунок пятилетнего ребенка, должен быть в нем всем известным городским юродивым.

– Монетка?..

Калека вдруг шлепнул себя ладонью по лбу:

– Да что же это я? Может, вы не знаете, как происходит такого рода коммерция? Я, довольно изголодавшийся на вид, протягиваю руку и прошу милостыньку из вашего кошелечка. Вы кладете мелочь в мою ладонь, отводите в сторону глаза – я все понимаю и не принимаю это на свой счет – и продолжаете свой путь. У вас улучшается настроение: вас назвали «фрау» и благословили, а мне хватит на тарелку мясного супа или кружку пива – в зависимости от того, насколько фрау была щедра. Может, нам попробовать еще раз?

Девушка не ответила. На шее попрошайки виднелась замызганная колоратка. Теперь Мари-Софи была уверена, что где-то видела этого человека раньше.

Он покраснел:

– А-а-а! Вы задались вопросом, почему этот несчастный герой войны так приодет? У нас сейчас нет времени на рассказы о моей жизни, хм-хм, но, положим, я был армейским капелланом – слугой Божьим на Западном фронте. Потому что и там люди тоже нуждались в своем распятом Христе, когда дела шли неважно. Да, мне пришлось закрыть немало глаз разорванным на части детям Божьим! Вот этой самой рукой, что теперь столь смиренно дожидается милостыни от вас.

Попрошайка для убедительности расставил веером пальцы, и Мари-Софи, сама того не осознавая, сунула ему монетку.

По узенькому проулку, как облако пыли осенним утром, пронесся хриплый голос:

– Герой войны с милосердными руками, а?

На другой стороне, наискосок от них, стояла коротко стриженная женщина в ярко-красном платье и посасывала сигарету через длинный, не меньше пяди, мундштук.

– Негоже сомневаться в любви священнослужителя к правде, – ж алостливо протянул калека и понурился.

Стриженая дама покачала головой и выдохнула со струйкой голубого табачного дыма:

– Ты бы рассказал своей благодетельнице о милосердии, которое ты совершал своими ногами. Будет забавно посмотреть, как она вознаградит тебя за твои добрые дела.

Безногий, крепко зажав в кулаке монетку, не сводил с Мари-Софи умоляющих глаз. Та в замешательстве глянула на голову в дверном проеме, но наткнулась на взгляд столь же пронизывающе острый, как и шпилька туфли, которая выпнула вопящего калеку из дома:

– Не трать сострадание на детоубийцу!

Девушка стояла, как пораженная громом, а «обвиняемый», закрыв лицо руками, заскулил:

– Не слушай их, не верь им!

Но Мари-Софи уже вспомнила: в свое время она буквально проглотила статью о детоубийце Морице Вайсе, напечатанную в семейном журнале UHU. Журнал был кладезем всякой всячины: там можно было найти что угодно – от схем вязания кружев до чертежей танков. Мари-Софи читала все номера в доме их соседки в обмен на помощь по хозяйству.

Поначалу ей не разрешалось просматривать «плохие» страницы – со статьями о казнокрадстве, вырожденцах и всяких преступлениях, которые в старой республике были обычным делом. Соседка внимательно следила за ее чтением и каждый раз, когда Мари-Софи подходила к такой странице, командовала: «Перелистни!» Добрая женщина, похоже, знала все номера наизусть или просто чувствовала, на каком развороте была фотография убийцы, извращенца или проворовавшегося политика. Не имело значения, находилась ли соседка где-то в другом месте в доме или болтала на крыльце с почтальоном – в нужный момент, в ту самую секунду, когда Мари-Софи касалась уголка «нехорошей» страницы, неизменно раздавался голос: «Перелистни! Две страницы, будь добра!»

Но когда Мари-Софи, чтобы запутать бедную женщину, начала листать журналы вверх тормашками, задом наперед, и во всех других возможных направлениях, то после потока нескончаемых «Перелистни! Перелистни!» соседка наконец сдалась. Недолго попрепиравшись, они сошлись на том, что Мари-Софи была достаточно взрослой, чтобы познакомиться с теневой стороной жизни.

Мориц Вайс по прозвищу Кровавая Нога как раз на этой стороне и обитал.

* * *

Кровавая Нога пойман!

Берлинцы ликуют после долгих лет жизни под страхом детоубийств!

Мориц Вайс был семинаристом и детоубийцей и ничем в этом отношении от других не отличался. Все, кто его знал, в один голос утверждали, что это был золотой человек: воздержан по части алкоголя и табака, завсегдашний помощник в церковной столовой для бедняков, верный друг и конфидент всех пожилых прихожан. Он усердно корпел над богословскими книгами, и если бы чуть получше разбирался в Ницше, то смог бы запросто стать кандидатом на епископское место. Никто и подумать не мог, что Мориц Вайс, всеобщий большеголовый любимец, был палачом маленьких берлинских детишек – тем самым, прозванным Кровавой Ногой!

* * *

Ты уверена, что хочешь услышать историю о Кровавой Ноге?»

«А ты как думаешь?»

«Тогда я, пожалуй, ее пропущу…»

«Конечно, я хочу ее услышать! Кто в наши дни не любит послушать про убийц?»

«А ты вот когда-нибудь пожимала руку убийце?»

«Нет, зато я пожимала руку писателю».

«Ну, это не так здорово».

«Это почему же?»

«Ну, мне так сказали».

«Тогда познакомь меня получше с этой Кровавой Ногой, только по-быстренькому!»

* * *

«Кровавая Нога совершал свои убийства следующим образом: он пробирался средь бела дня в сакристию университетской часовни, «одалживал» там амуницию священника и спешил на место убийства – в какой-нибудь из многочисленных берлинских парков. Там он прятался в кустах и выслеживал своих маленьких жертв. Как только невезучая няня спускала глаз с того, кого обещала беречь как зеницу ока, это чудовище Мориц Вайс подкрадывался через полянку к маленькой жертве, невинно глазевшей на чудеса Творения, и наносил удар ногой по неокрепшему еще черепу. После этого убийца нырял в заросли и ждал, когда вернется няня и найдет ребенка – уже погасший свет очей неизвестных родителей, чье имя он узнает из вечерних газет.