Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Вопли няни были подобны божественной музыке. Именно так, должно быть, кричала Мария, когда ее сын на кресте вверил свой дух Отцу. И сравнение это неслучайно: единственным звуком, который слышался, когда тяжелый ботинок врезался в детский затылок, был тихий печальный выдох.

После убийства Мориц Вайс продолжал наслаждаться отголосками воплей и стенаний взрослых, которые еще долго отдавались в его ушах. Они наполняли его душу покоем и помогали выполнять повседневные обязанности в церкви многострадальной матери Христа. Однако, как свойственно их природе, эти ублажающие звуки мало-помалу сходили на нет, и семинарист был вынужден снова пускать в ход свою кровавую ногу.

Шли недели, месяцы, годы – мертвых детей уже было двенадцать. Власти оказались беспомощны перед волной убийств. Традиционные полицейские методы – усиленное наблюдение за местами, где, как считалось, мог промышлять убийца, и бесчисленные аресты по наводкам медиумов и детективных писателей, для которых эта трагедия стала настоящей золотой жилой и возможностью разрекламировать себя и свои опусы, – не продвинули расследование ни на йоту. Убийца маленьких детей по прозвищу Кровавая Нога разгуливал на свободе по Берлину, и никто ничего не мог с этим поделать.

И вот однажды уличный мальчишка, беспризорник, рыскавший по парку в поисках кошельков, увидел, как из штанины священника, что проходил через его охотничьи угодья по извилистой тропинке вдоль самой ограды, выпал клочок бумаги. Мальчишка был карманником, то есть избавлял сограждан от мелочи, отягощавшей их во время прогулок, и поэтому его не занимали вещи, которые люди теряли по собственной инициативе. Он поднял обрывок с земли и, хотя это была всего лишь пожелтевшая вырезка из газеты, пустился в погоню за фигурой в сутане, размахивая бумажкой и взывая: «Господин! Господин! Вы потеряли!» Но когда господин не только не ответил ему, а даже прибавил шагу и почти побежал через детскую площадку, мальчишка обиделся и уже не захотел дальше за ним гнаться:

– Вот что значит быть карманником! Никто тебе не доверяет, нас опасаются даже те, кто лучше всех разбирается в человеческих пороках. Впрочем, я полагаю, так обстоит со всеми профессиями: везде есть свои плюсы и минусы.

Бормоча себе под нос что-то в таком духе, беспризорник разгладил газетную заметку. Он был твердо настроен выбросить ее, поскольку имел в этой сфере неприятный опыт: как-то раз он попался с одним печатным изданием, которое ему иметь не следовало. Однако прежде он хотел эту заметку прочитать.

Мальчишка остолбенел: вырезка была не чем иным, как семимесячной давности извещением от полицейских властей, наставляющим родителей получше следить за своими детьми в связи с приближением полнолуния. По мнению психиатров, это увеличивало вероятность того, что Кровавая Нога выйдет на свой промысел.

Плюнув на газетный клочок, беспризорник скомкал его и сунул в карман. Он знал парк как свои пять пальцев и понимал, что Божий служка не мог далеко уйти. Если он окажется тем самым волком в пасторской шкуре, о котором подумал мальчишка, то здесь ему светила большая удача, ведь Кровавую Ногу разыскивали не только следственные органы.

Когда повальные розыскные мероприятия полиции стали мешать нормальной преступной деятельности Берлина, Черный Макс, король преступного мира, решил взять дело в свои руки и пообещал своим людям, что тот, кто доставит к нему детоубийцу, без награды не останется. А если учесть, что Черный Макс и так благоволил к беспризорнику – бедному еврейскому мальчугану Нельсону Рокфеллеру, было ясно, что мелочиться он не станет.

Мальчишка прочесал парк с той же тщательностью, с какой обшаривал задние карманы берлинского бомонда, и прошло совсем немного времени, когда он заметил священника. Тот вел себя совершенно неподобающим для своего сана образом: присев на корточки за кустами, он следил за детьми.

Теперь события развивались быстро. Мальчишка свистнул другим карманникам, карманники шепнули новость домушникам, домушники поговорили с проститутками, проститутки передали весть сутенерам, сутенеры связались с букмекерами, букмекеры сообщили управляющим казино, управляющие казино позвонили директору Национального банка, директор Нацбанка прервал совещание с министром финансов и поспешил на встречу с человеком, которому, по утверждению коммунистов, принадлежала вся Германия.

Черный Макс расслабленно возлежал на массажном столе в своей штаб-квартире под Рейхстагом. Один из его катамитов читал вслух свежий выпуск «Приключений Секстона Блейка», а остальные шесть растирали тело босса ассирийскими маслами. Криминальный король мечтал, чтобы знаменитый сыщик приехал в Берлин и они схлестнулись. Он сам бы сражался, как последний мерзавец, Блейк – по-благородному, и оба – с великой изобретательностью.

– Почему в жизни не так, как в книжках? – умиротворенно пробормотал он, размякший под легкими, проворными мальчишескими руками и под впечатлением от возникшей в его воображении рельефной фигуры сыщика. – Полиция в Германии ни на что не годится! Сколько бы денег я ни вбухивал в этих болванов, они не отыщут непослушное дитя, даже если будут им беременны. Как несправедливо и по отношению к общественности, и по отношению ко мне, что такие личности, как Секстон Блейк, всего лишь вымышленные. Людям было бы гораздо спокойнее, знай они, что такой человек действительно существует, а у меня был бы достойный противник, с которым можно потягаться…

И Черный Макс соскользнул в свою любимую грёзу: темная, беспросветная ночь, сверкают молнии, грохочет гром. Черный Макс и сыщик стоят друг против друга на самом верху крыши Рейхстага. У каждого в руках по револьверу. Они одновременно нажимают на курки, но выстрелов не следует. Холодно засмеявшись, они отбрасывают оружие и хватаются врукопашную. Секстон Блейк использует восточные боевые приемы джиу-джитсу, а Черный Макс дерется, как баба, – кусаясь и царапаясь. У этой схватки может быть лишь один исход. Сыщик умелыми, хорошо продуманными пинками и отмахами рук оттесняет Макса к краю крыши и, пока тот пытается удержать равновесие, произносит: «Твоим злодеяниям пришел конец! Завтра человечество проснется к новой жизни, в новом мире, где белое рабство будет так же абсурдно, как мысль о том, что такое чудовище, как ты, могло ходить по этой земле!» На что Черный Макс тут же отвечает: «А не застряли ли вы, уважаемый Секстон, в какой-то роли? Не перепутали ли вы меня с вашей уголовницей Стеллой? Я женщинами никогда не интересовался, я больше по части мальчиков!» И затем, из последних сил вцепившись в сыщика, увлекает его за собой вниз. В падении они сливаются в сладострастном поцелуе…»

* * *

«Слушай, а ты, случаем, не забыл о Мари-Софи со всей этой ахинеей? Разве она не торопилась домой в Gasthof Vrieslander?»

«Так ты же сама хотела услышать историю о Кровавой Ноге. Вот теперь сиди и слушай!»

«Я думала, в ней будет больше накручено!»

* * *

«Мари-Софи тряхнула головой: пока она вспоминала историю Кровавой Ноги, улица сузилась еще больше. О чем она думала? Ей совсем не хотелось застрять на этом месте, на этой странице журнала, ей хотелось перелистнуть, перелистнуть, перелистнуть, но, как она ни старалась, голос доброй соседской женщины так и не сумел пробиться к ней сквозь толщу времени. Ей нужно выбраться с этой улочки, из этого рассказа о Кровавой Ноге, прежде чем он закончится и она останется здесь навсегда; расстояние между сторонами улочки уже стало таким маленьким, что большеголовый и стриженая проститутка – а это была именно проститутка, Мари-Софи теперь это ясно видела – стояли бок о бок напротив нее.

– Мне нужно идти! – г олос девушки срывался от подступавших к горлу рыданий. – М не здесь не место! – они смотрели сквозь нее. – Я не такая, как вы!

Кто-то сзади положил ей на плечо руку:

– Мы это знаем!

Глубокий голос заставил волосы на затылке Мари-Софи встать дыбом. Говоривший выступил вперед. Это был мужчина средних лет, ростом с карлика, в белоснежном костюме, сиреневой рубашке, с расписанным вручную шелковым галстуком на шее и в мокасинах из крокодиловой кожи. В руках он держал пуделя и смахивал с крашенных в розовый цвет собачьих кудряшек воображаемую перхоть.

У девушки перехватило дыхание: это был сам Черный Макс!

– Но, может, мы все-таки сначала закончим нашу историю? – он легонько постучал по кончику своего носа украшенным перстнями мизинцем. – А потом уж будешь делать, что захочешь…

Предводитель уголовников прищурил глаз.

* * *

Вот видишь? Каждый имеет право на то, чтобы его история была рассказана до конца!

* * *

Когда директор Нацбанка доложил королю преступного мира, что детоубийца найден, Черный Макс выпучил глаза, вскочил на массажном столе и стоял там, широко расставив ноги, с возбужденным членом, потрясая в воздухе сжатым кулаком, и завопил во всей своей неприкрытой наготе:

– Когда-то я был ребенком, и это было прекрасно! Меня ласкали и целовали, меня купали и посыпали присыпкой мой зад, меня баловали и хвалили, по праздникам мне давали в руки флажок и шлепали по попе до тех пор, пока это не стало мне нравиться! Дети и друзья детей всего мира, я перед вами в долгу!

А долги свои король подземного мира платил исправно. Беспризорник завязал разговор со «священником» и тянул время, попросив научить его детскому псалму «О, Иисус, лучший из братьев». И хотя эти стихи разрывали Морицу Вайсу сердце, он так боялся раскрыть истинную причину того, зачем пришел в парк, что не осмелился отказать паршивцу, и устроил урок воскресной школы прямо там, не сходя с места.

Поэтому можно сказать, что детоубийца Мориц Вайс Кровавая Нога почувствовал облегчение, когда лазутчики Черного Макса подкрались сзади и прижали к его физиономии пропитанную хлороформом тряпку – в этот момент он с мальчишкой на пá́ру допевал второй куплет псалма в девяносто третий раз.

Лазутчики незаметно выволокли его из парка и, связав, как свинью, бросили в вонючем закутке городской канализационной системы. Там он должен был дожидаться, пока Черный Макс обдумывал свой приговор.

* * *

Черный Макс подмигнул Мари-Софи, оказавшись уже где-то между ее грудей – фасады домов сблизились настолько, что пудель ерзал у самого ее живота. Конец истории и конец улицы теперь были близки.

– И как ты думаешь, что я тогда сделал? – улыбнулся Черный Макс.

– Это ее не касается!

Девушка дернулась, почувствовав, как теплое дыхание Кровавой Ноги просочилось сквозь материю платья и остыло на ее бедре. Голова в дверном проеме прошипела:

– Это решать Максимилиану Шварцу!

А стриженая треснула калеку по лысине.

– Газеты опустили одну деталь, ты ведь знаешь об этом?

Мари-Софи не хотела знать и затрясла головой, но Черный Макс притворился, что не понял ее протеста:

– Сначала его раздели догола. Мне хотелось заиметь фотографию негодяя в одежде Адама. И что, ты думаешь, при этом обнаружилось? Этот гад собрал газетные вырезки о самом себе и состряпал из них нижнее белье. Зверюга в прямом смысле весь шуршал, когда убивал бедных крох! Ага, подумал я, раз уж ты так привязан к этим новостям, то вряд ли тебе достаточно просто носить их поближе к своей коже. И что я тогда сделал?

Черный Макс послал бюсту девушки торжествующий взгляд, а та, закрыв глаза, попыталась подумать о чем-нибудь хорошем.

– Я приказал всю пачку вырезок запихать ему в зад!

Проститутки захихикали, пудель тявкнул, Мориц Вайс завыл.

– После процедуры его снова одели в его овечью шкуру, мои парни отвели его назад в парк, оттяпали ему ноги и повесили их над ним на дереве. Там-то по анонимной наводке поздно ночью и нашла его полиция.

– Мертвым! Не забудь это! – лицо Кровавой Ноги уже вдавилось в бедро девушки, и он выплевывал слова через уголок рта. – Вы убили меня, чертовы ублюдки!

Черный Макс протиснул ногу между девушкой и детоубийцей и наступил на опухший обрубок – там, где раньше была его левая нога. Тот громко взвыл:

– Я имел право на справедливый суд!

– Как и те детишки? – прошипело в дверном проеме.

– Как и те детишки? – эхом отозвалась короткая стрижка.

Атмосфера на улице накалялась, и, конечно же, Мари-Софи стала бы свидетельницей второй экзекуции – проститутки народ находчивый, они умели действовать в стесненных условиях – если бы Максимилиан Шварц, больше известный как Черный Макс, не сделал им знак замолчать.

Желтые глаза берлинского криминального лорда подернулись пеленой грусти и усталости от жизни. Он задумчиво погладил пуделя, а затем, подняв взгляд к небу и легко ухватившись за узел галстука, тихо произнес:

– Разве не все мы имеем право на справедливый суд?

Черный Макс не стал дожидаться ответа. Он ослабил галстук, расстегнул пуговицу воротника – и в глаза девушке бросился зияющий разрез на его шее. Его голос превратился в насмешливый хрип:

– Я требую суда для меня и моей собаки!

Черный Макс вознес над головой пуделя: поперек него отпечатался глубокий след от автомобильного колеса.

– Я требую суда! – с головы в дверном проеме съехал парик, под ним открылся проломленный череп, в проломе влажно поблескивал мозг.

– И я тоже! – к ороткая стрижка задрала вверх платье, открыв истыканный ножом живот.

– Можно, и мне с вами? – высунулся из окна над ними беспризорник с отвалившимся носом, размахивая гениталиями.

– И мне? Меня изнасиловали… – п рошептала Мари-Софи, уже начиная предполагать, что проведет с этими людьми остаток вечности.

Мориц Вайс оглушительно взвизгнул:

– Изнасиловали? Да тебе повезло! Ты на меня посмотри!

Короткая стрижка одним взмахом руки влепила ему затрещину и погладила девушку по щеке:

– Нет, милая, тебе здесь не место! Максимилиан сказал, что ты можешь уйти.

Черный Макс кивнул. История закончилась. Стороны проулка сомкнулись.

* * *

На какое-то мгновение Мари-Софи ощутила себя цветком лилии, засушенным между страницами книги.

* * *

Мари-Софи осталась одна. Черный Макс и Мориц Вайс исчезли вместе с проститутками и беспризорником. Девушка вдохнула полной грудью: проулок стал прекрасным бульваром, ведущим к большой площади, на ее противоположной стороне возвышался великолепный отель Gasthof Vrieslander».

15

«Мари-Софи двинулась через площадь по направлению к Gasthof Vrieslander. Она надеялась, что никого там не встретит, что никто не заметит ее прихода, что все будут слишком заняты увиливанием от своих обязанностей, пока нет хозяина и инхаберины. Ей хотелось невидимкой проскользнуть в свою комнату, запереть за собой дверь, а потом вымыться и наплакаться под включенным на полную душем – чтобы никто ничего не услышал. Она очень надеялась, что хозяин с супругой еще не вернулись из своего яичного рейда: инхаберина могла повести себя как взбунтовавшаяся шлюха, а высоконравственности хозяина можно было доверять не больше, чем блудливому священнику.

Проходя мимо цыпленка, Мари-Софи прибавила шагу и послала статуе убийственный взгляд: «Я придушу тебя, если ты заорешь: ”Можно мне посмотреть?”»

Но пищал цыпленок или не пищал – все взгляды все равно были прикованы к девушке, она уже была у всех на устах: «Вон идет эта Майя-Соф! Смотрите, как прилепился к ней позор – словно пьяная тень… Значит, правда, что говорят о девицах, которые позволяют себя насиловать…»

Воображаемые пересуды давили ее, и последние шаги к Gasthof Vrieslander она сделала, уже сгорбившись под тяжестью своего бесчестья. Дверь в гостиницу была открыта, за ней виднелся сумрачный вестибюль, в его конце – лестница, верхние ступени исчезали во тьме.

Остановившись у входа, Мари-Софи наклонилась вперед, оперлась руками на бедра и перевела дыхание: ей нужно было собраться с силами для последнего марш-броска вверх, к мансарде. За одним из уличных столиков сидел приезжий из загорода и ел колбасу, накалывая кусочки на острие ножа. Он опасливо покосился на девушку и принялся собирать свой тормозок.

Мари-Софи почти улыбнулась: значит, инхаберина и хозяин еще не вернулись. Инхаберина обычно велела супругу велеть мальчишке велеть всем, кто не покупал закуску у них в гостинице, проваливать с их тротуара. Хозяйка была убеждена, что они все как один неотесанная деревенщина и что ее долгом было обучить их настоящим городским манерам. По ее мнению, они не видели разницы между ценной мебелью для уличных кафе и заборными столбами: «Как бы им понравилось, если бы мы приперлись к ним в деревню и рассадили наших гостей на заборах вокруг их лачуг?»

Однако у Мари-Софи были дела поважнее, чем перекус неизвестного селянина: в убогой комнатушке на третьем этаже дома по Шпюльвассерштрассе жил мужчина, любивший ее – ей нужно было смыть с себя эту любовь.

Подобрав подол платья, девушка рванула в гостиницу: не глядя направо-налево, пулей проскочила мимо стойки регистрации и прямиком к лестнице, где чуть не врезалась в старого Томаса. Отступив в сторону, она отвернулась к стене, чтобы старик мог пройти по своим делам: ей было не о чем говорить с ним, союзником Карла. Но тот, схватив ее за плечи, закричал, стараясь, насколько мог, приглушить голос: «Боже, в шоке! Боже, в шоке!»

Мари-Софи вырвалась из его хватки: ей было плевать на состояние его Бога, старому идиоту поделом подобрать себе Бога по собственному образу и подобию.

Она заскакала через ступеньку вверх по лестнице, но с площадки второго этажа ей открылась картина не лучше: официант и посыльный мальчишка прилипли к закрытой двери комнаты номер двадцать три и буквально тряслись от возбуждения. Первый был готов отгрызть костяшки собственных пальцев, второй без остановки ходил вверх-вниз, как поршень. В комнате явно происходило что-то ужасное.

– Бедный, бедный бедолага!

Но прежде чем глаза Мари-Софи успели наполниться слезами, вслед за ней на лестничную площадку влетел старый Томас и завопил все тем же приглушенным голосом: «Она пришла! Она здесь!» С разгона налетев на девушку, он толкнул ее в объятия мальчишки, которого отбросило на официанта, а тому, в свою очередь, чтобы удержаться на ногах, ничего не оставалось, как ухватиться за дверную ручку. Дверь распахнулась – и они кучей свалились на пол комнаты номер двадцать три. Там, на кровати, сидела залитая слезами повариха, а над ней стоял один из мужской парочки».

«Ну и цирк!»

«Да, моей матери выдалось совсем немного времени, чтобы оправиться от того, что с ней сделал это мерзавец Карл Маус».

«А не слишком ли все это отдает каким-то нелепым фарсом?»

«Скажу прямо, мне самому хотелось бы, чтобы возвращение Мари-Софи домой было более драматичным и серьезным, но все произошло именно так: в этот день, когда она заслуживала безраздельное участие других, ей пришлось больше переживать о бедолаге, чем о себе».

«Я ей очень сочувствую!»

«Мари-Софи выкарабкалась из кучи-малы: из пасторской каморки долетали гневные восклицания, а в ответ на них – скрип зубами. Значит, бедолага все-таки жив!

Девушка вскочила на ноги, быстро оправила на себе одежду, смахнула с лица гримасу унижения и ринулась к дверям тайника. Завидев ее, повариха посинела от злости:

– Вот она! О, Боже мой, лучше ее спрашивайте, это она его заморочила, это она его испортила!

Мужчина преградил Мари-Софи дорогу, скомандовал плачущей женщине замолчать, а остальным жестом указал подняться с пола и увести повариху из комнаты. Он молча ждал, пока мальчишка с официантом, подхватив повариху под руки, выводили ее в коридор, а когда в дверях исчез и замыкавший шествие старый Томас, пытавшийся подбодрить бедную женщину сплетнями, явно сочиненными прямо на ходу, мужчина отступил в сторону и пропустил девушку в пасторскую каморку.

Бедолага, похоже, свалился с кровати и крючился на армянском ковре, пока второй из мужской парочки тщетно пытался подхватить его, но бедолага выскальзывал из рук, голый и верткий, как неожиданно очнувшийся после свежевания заяц.

Наклонившись к мужчине, Мари-Софи прошептала ему на ухо:

– Можно мне? Он всегда такой спокойный, когда я с ним…

Мужчина выпрямился и с язвительной интонацией поблагодарил ее за то, что она соизволила к ним заглянуть. Пропустив это мимо ушей, девушка дотронулась до плеча бедолаги – и он затих; она мягко взяла его за руку – и он поднялся на ноги; она легонько подтолкнула его – и он опустился на постель; она подложила сложенную лодочкой ладонь под его затылок – и он лег; она укутала его одеялом и покрывалом – и он закрыл глаза.

Присев на краешек кровати, Мари-Софи повернулась к мужчинам и увидела, что их гнев улетучился.

– Что здесь произошло?

Переглянувшись, они рассказали, что вскоре после ее ухода мужчина – «которого мы назовем здесь просто Л.» – ага… значит, проснулся и начал вести себя как-то угрожающе, видимо, бредил, или, во всяком случае, так подумала сидевшая с ним женщина. Однако скоро у нее появилось подозрение, что он просто смеялся над ней, потому что каждый раз, когда она подходила к нему, он притворялся спящим, но стоило ей только отойти, он снова таращился на нее и указывал рукой вниз, на свое причинное место, совершенно бесстыдно, как ей показалось, о чем она ему и выговорила (ее слова): что, мол, в его же интересах губу-то не раскатывать, она знавала мужчин и поважнее его!

– Она, случайно, в прошлом в театре не работала?

– Эээ, да, можно и так сказать…

Мари-Софи подтвердила стряпчую карьеру поварихи во благо оперного искусства, а двое продолжили: Наконец до поварихи дошло, что Л. приспичило облегчиться и он просил ее помощи. Она, естественно, сочла это за наглость: все, о чем ее просили, так это просто посидеть с ним немного, и она была не намерена созерцать его какашки, он вполне мог потерпеть, пока не вернется эта коза.

– Именно так она тебя назвала… Да… Вот только у него как-то получилось самому дотянуться до ночного горшка под кроватью…»

«Слушай, а не слишком ли много уже скатологии в этой твоей истории?»

«Нет-нет, она только начинается!

Мари-Софи ужаснулась, она и представить себе не могла, что бедолага был способен на столь неприличное – на что, казалось, намекало повествование этих двоих, а они продолжали: Так вот, как только горшок очутился в руках Л., он тут же принялся наигрывать на нем, и повариха решила, что пришел ее последний час. Мужчина проводил пальцами по ободку горшка и постукивал по нему снаружи, чередуя шуршащие «ш-ш-ш-у» с металлическими «дон-н-н», из чего складывалось неслыханное музыкохульство, от которого бедная женщина краснела до корней волос. А когда он подключил к этому свой голос, загудевший в гипнотических перепадах, она совсем обессилела от стыда. Никогда раньше не приходилось ей слышать ничего подобного!

Двое прервали рассказ, чтобы спросить Мари-Софи, пел ли Л. для нее когда-нибудь? И если да, то что? Девушка отрицательно затрясла головой: Что вообще происходит? Какое имеет значение, пел ли человек, играл ли на своем горшке? Кто он такой? Они проигнорировали ее вопросы.

Своей игрой бедолаге удалось ввести повариху в странное состояние: комната какое-то время вращалась у нее перед глазами, а когда эта чертовщина закончилась, женщине показалось, будто она находится в ясельной спальне. С молочным кувшином в руках она шла по комнате, и в каждой кроватке стоял ночной горшок, в каждом горшке лежала какашка, и каждая какашка плакала, словно младенец…»

«Слушай, ну у тебя точно с головой не в порядке!»

«Тсс, здесь все символично…»

«Плевать я хотела на такую символику!»

«От поварихиных приключений у Мари-Софи появилось дурное предчувствие. Куда клонили эти двое, подробно пересказывая всю эту чепуху? Женщина наверняка что-то вычудила и старалась отмазаться таким несусветным враньем.

Когда-то это могло показаться Мари-Софи забавным, но после того, что с ней сегодня случилось, у нее не было ни малейшего желания слушать россказни о чужом растяпстве. Ей хотелось остаться наедине с собой и бедолагой.

Она вздохнула:

– Да, ей, конечно, пришлось пережить необычное испытание… Если не сказать, угрожающее жизни…

Но продолжить ей не удалось, двое в один голос ее перебили, чтобы дальше продолжить свой рассказ: Поварихе было настолько отвратно это видение, что с нее слетел весь гипноз. А когда она пришла в себя и закричала на бедолагу, чтобы вел себя смирно да по одежке протягивал ножки, тот не стал долго церемониться, скатился на пол и разлегся там, протянув ножки по ковру, и так и лежал, вцепившись в него, пока не пришли мы, чтобы сообщить, что находиться здесь у вас ему больше небезопасно.

У Мари-Софи потемнело в глазах. Что они такое говорят? Они решили наказать ее за то, что она ненадолго отлучилась? Решили забрать у нее бедолагу? Кому же она тогда расскажет то, что никому не может рассказать?

А двое уже собрались уходить:

– Мы заберем его после закрытия ресторана, он должен быть готов к отъезду.

– Но почему?

Она закрыла лицо руками, глядя на мужчин сквозь пальцы. Те, недоуменно уставившись на нее, сказали, что не возьмут в толк: в полдень она была очень даже рада от него уйти! Может, в ее отношениях с Л. было что-то такое, о чем она им не говорила?

Шмыгнув носом, Мари-Софи ответила дрожащим голосом:

– Нет, просто я боюсь, что в таком состоянии он не выдержит перевозки. Можно ему чуточку подольше побыть со мной? С нами? Здесь, в гостинице? Я больше не отойду от него ни на минуту!

Двое тихонько посовещались, а потом сообщили, что, похоже, на него кто-то донес. Она удивилась: кому на белом свете могло взбрести в голову выслеживать такого доходягу? Тогда они сказали, что, хотя человек в постели и выглядит, как полусбрендивший скелет, завернутый для приличия в кожу, в определенных кругах есть люди, которые считают, что этот скелет держит в своих руках исход войны. Сами двое понятия не имели, что такого Л. знал или умел. И хотя им очень хотелось бы это узнать, это было не их ума дело, ведь их роль заключалась лишь в том, чтобы он покинул страну живым. Это они и собирались устроить.

Мари-Софи натянула на лицо холодную улыбку: они, видимо, считали ее идиоткой. Ну что ж, раз так – хорошо, она тоже может прикинуться глупышкой:

– То есть он может изменить ход мировой истории бряцанием на своем ночном горшке?

Двое, однако, ничего безумного в ее словах не усмотрели и с серьезными минами ответили:

– Возможно, это странное музицирование и есть ключ к миру во всем мире – в таком деле стоит все перепробовать.

– Тогда мне нужно не забыть упаковать с ним в дорогу его музыкальный инструмент…

Они кивнули в знак согласия и удалились.

* * *

17.13. Бедолага протягивает руку и кладет ее на спину девушке, сидящей на краю его постели.

Он слышал ее разговор с теми двоими, она на его стороне – это хорошо. Девушка была забавной, она и подала ему идею подурачиться с горшком, когда эта женщина начала изводить его расспросами о предполагаемой любовной связи между ним и девушкой.

Вот девушка повернулась к нему, но, кажется, она его не видит. Кого же тогда она видит?

Мари-Софи внимательно всматривается в лицо бедолаги. Он смотрит на нее? Куда направляется его рука на ее спине? Возможно, он не так беспомощен, как она думает? В его чертах мелькает лицо Карла. Девушка отталкивает его руку от своей талии и выпаливает:

– И ты тоже!

Бедолага морщит лоб: он тоже? Почему она кричит на него? Куда девалась забавная девчонка, которая была здесь утром?

Мари-Софи вскакивает с кровати и забивается как можно дальше в угол у дверей, вдавливает и вдавливает в него лицо, пока кончик носа не касается точки, где стены сходятся. О, Боже, как бы ей хотелось, чтобы они разошлись, развернулись, и она оказалась бы на углу, могла свернуть за него и уйти далеко-далеко! Но здесь, в темноте угла, притаились Карл с герром Маусом, они тянут к ней руки и бормочут: «Нет, это не обычная крысиная возня в Gasthof Vrieslander». Тыльной стороной ладони видение шлепает Мари-Софи по щеке, и девушку отбрасывает назад, в пасторскую каморку.

Странный плач разрывает грудь бедолаги, он шарит руками в поисках девушки, хватается за краешек ее платья. Сострадание – он так давно не плакал ни о ком, кроме себя самого, но теперь ему хотелось плакать об этой девушке и обо всех тех, кто, как и он, был лишен сострадания в рабстве.

– Оставь меня в покое! – М ари-Софи выдергивает подол платья из его руки.

Куда ей уйти? Некуда! Где те, что любят ее? Их нет нигде!

Бедолага видит, как девушка, выключив свет, садится у туалетного столика. Она разглядывает себя в зеркале:

– Такова ты и есть: мрак во мраке…

18.06. Бедолага приподнимается на постели, прокашливается и зовет девушку:

– Подойди…

Она не откликается. Он тяжко вздыхает: девушка отказывает себе в сострадании, отказывает ему в сострадании к ней…

18.57. Мари-Софи прислушивается, как ворочается бедолага: cначала, когда она только выключила свет, он шарил в темноте, искал ее, а сейчас заснул. Она попеременно то мучится позывами к рвоте, то сотрясается в рыданиях.

19.43. Бедолага приоткрывает глаза: девушка все еще сидит у зеркала. В пасторском тайнике становится все жарче, и он понимает, что приближается момент, когда он сможет поплакать вместе с ней.

21.38. Мари-Софи вскакивает со стула. Жара в каморке становится невыносимой. Девушка срывает с себя кофту:

– Они что там, на кухне, с ума посходили? Решили сжечь сразу весь уголь? Они хотят меня прикончить! Сжечь, как шлюху…

Бедолага видит, как девушка настежь распахивает дверь каморки и раскачивает ее взад-вперед, чтобы охладиться, но вместо этого кажется, будто она раздувает угли. Температура внутри маленького пространства все повышается, и девушка начинает задыхаться:

– О, Боже, здесь как в печи, я уже вспотела почище стеклодува…

Она исчезает из каморки. Бедолага слышит какой-то стук и чертыхание, девушка возвращается в каморку, рыча, как лев в клетке:

– И что ты думаешь? Этот паразит хозяин приказал заколотить окно гвоздями! Я издохну здесь! Я умираю!

Мари-Софи расстегивает пуговицу на вороте платья, отирает с шеи пот. Обои на стенах потрескивают, шипит, вскипая, мебельный лак.

Она бросает взгляд на бедолагу:

– Ты, наверное, уже сварился под этими одеялами!

– Да!

Бедолага отвечает девушке в полный голос, но у нее нет времени удивиться – она полыхает. Мари-Софи сдергивает с него горячее одеяло:

– Вот так будет легче…

Девушка замолкает на полуфразе, ее нетерпимость улетучивается при виде этого человека:

бедолага нелеп, как романская статуя Христа без креста и в подгузнике вместо набедренной повязки. Она идет к двери каморки и, взявшись за раскаленную ручку, закрывает ее:

– Меня изнасиловали…

В уголке ее глаза набухает слеза, она подносит палец к веку. Из-под ногтя вылетает искра, и каморка вспыхивает ярким пламенем».