Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"
Автор книги: Сьон Сигурдссон
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
8
«– Т ы справляешься со всем прекрасно, в этом нет никакого сомнения! – хозяин пожаловал к Мари-Софи, когда дело уже шло к ужину, и теперь нахваливал ее заслуги: – Я слышал, что он говорил с тобой, сказал спасибо и уж не знаю, что еще. Они будут довольны! О, они будут чертовски довольны, когда услышат это! Я абсолютно уверен, что ты, как говорится, тот человек большой, кто выполняет дело с душой… или, вернее, та девушка… И тут дело ясное, что ты должна… хм… я думаю, что мы должны… хм…
Стушевавшись, он принялся потирать фляжку в заднем кармане своих штанов:
– Хмм… ты это… подождешь здесь, а? Лучше, чтобы жена… Она лучше умеет… Я это… быстро… одна нога здесь, другая…
Мари-Софи услышала, как он остановился на лестнице и приложился к фляжке, прежде чем отправиться к инхаберине. Та дежурила в столовом зале, который по вечерам превращался в самый обычный кабак. «Этот сброд приходит сюда, чтобы только напиться, не жрет ни грамма! К чему я, спрашивается, сижу каждый божий день по часу и маюсь с этой каллиграфией, составляя для них меню?» Извечный вопрос инхаберины извечно оставался без ответа. Мари-Софи никогда бы не отважилась озвучить то, что знали все: поварихина еда была ужасной, официант – хамло, посуда – вся в трещинах, а выбор блюд в красиво оформленном меню не менялся с тех пор, как высохла краска на вывеске над входом в гостиницу.
Доносившийся снизу гул голосов стал громче, когда хозяин вошел в столовый зал, затих, когда он затворил за собой дверь, и снова усилился, когда хозяин вышел оттуда уже в сопровождении супруги. Мари-Софи слышала, как возмущенное фырканье инхаберины перемещалось вверх по лестнице и как ее супруг, явно в сильном возбуждении, изливался невнятными объяснениями. Однако, переступив порог комнаты номер двадцать три, оба смолкли как по команде.
– Ну? – п рошептал хозяин.
– Что – ну? – так же прошептала в ответ супруга.
– Ну вот, мы здесь!
– Сама вижу, что здесь!
– Я имел в виду… Ох ты ж, нечистая сила! Смотри, как уже поздно! Наверное, лучше, если ты тут сама…
– О нет, ты не сдвинешься с места! – прошипела инхаберина, вцепившись в рукав супруга. – Это твои карточные таланты втянули нас в эту чертову мороку! Так что будь любезен, не оставляй меня одну расхлебывать твое дерьмо!
Мари-Софи осторожно выглянула из пасторского тайника. Инхаберина отпустила мужнин рукав и с улыбкой повернулась к девушке:
– Вот ты где! А мы тут как раз обсуждаем, какая ты молодчина…
– Да, и как раз решили прибавить немного к твоему жалованью за это… хм… ну, за это все…
Ткнув мужа локтем в бок и переведя на него взгляд, инхаберина угрожающе закачала головой. Тот улыбнулся Мари-Софи. Мари-Софи улыбнулась ему: для работавших в гостинице было истинной благодатью, когда хозяин мстил инхаберине, раздаривая персоналу всякие поощрения.
– Да-да! И можешь брать себе выходные все следующие воскресенья!
Хозяин по-заячьи скакнул от супруги, так что та, промахнувшись нацеленным в него кулаком, крутанулась вокруг собственной оси. Он, попискивая, метнулся в коридор, она погрозила ему в спину кулаком. Он просунул голову обратно в комнату и состроил ей рожу, она, сорвав с себя туфли, одну за другой швырнула в него. Он отбил рукой ее послания и щелкнул языком, она застонала. Он захихикал и был таков.
Прикрыв дверь каморки, Мари-Софи терпеливо ожидала, пока ее хозяйка обсуждала с Господом Богом и Сатаной миниатюрность и мягкотелость мужниного пениса. Наконец, наговорившись со всемогущими, инхаберина прокашлялась и ласково обратилась через дверь к девушке:
– Ты там, милочка?
– Эээ… да…
– Ты меня хорошо знаешь, ведь так?
– Эээ… да…
– Ты знаешь, что я не из тех, кто станет развращать молодых девушек?
– Эээ… да…
– Ни я, ни мой супруг, мы не потакаем безнравственности в этом доме, верно?
– Эээ… да…
– Хотя многие в нашем положении так не делают, смотрят сквозь пальцы, соблазняются легкой наживой, просто берут и поднимают цену за постой… Понимаешь, о чем я?
– Эээ…
– А мы – нет, мы придаем большое значение порядочным, работящим и богобоязненным работникам и предъявляем такие же требования к самим себе, правда?
– Эээ… да…
– И поэтому у нас работаешь ты, а не кто-то другой, да?
– Эээ… да…
– Я, собственно, не знаю, как тебе это сказать, но слышу, что ты понимаешь, к чему я веду…
– Эээ…»
«Что за выверты у этой инхаберины? Она когда-нибудь доберется до сути? Разве не очевидно, что она пытается попросить бедную девушку переночевать в каморке вместе с этим доходягой. Ой, извини – твою мать вместе с твоим отцом».
«Да конечно же! Мари-Софи проэкала и продакала в ответ на все вопросы инхаберининой викторины. Наконец настал момент сформулировать просьбу, которую оказалось так трудно выразить словами, что потребовалась эта замороченная преамбула, уже начинавшая смахивать на искусство диалектики, открытое после того, как Господь остановил строительство Вавилонской башни. И когда инхаберина наконец задала свой вопрос: а не возражает ли Мари-Софи, и допускает ли возможность обратиться к ней с просьбой, и считает ли, что не случится противоречия с ее нравственными убеждениями, если ей придется провести ночь в пасторской каморке с иностранцем… – д евушка попросила подождать минутку и подошла к кровати бедолаги.
Она посмотрела на него вопрошающе – на его лицо, накрытое скомканным одеялом:
– Остаться мне с тобой здесь на ночь?
Ей показалось, что под одеялом дернулся в хитрой конвульсии уголок его рта и, насколько она могла судить, он кивнул головой.
– Ну-ну, приятель, вот ты, значит, какой!
И Мари-Софи, вернувшись к двери, сказала стоявшей за ней инхаберине, что, конечно же, подежурит над ним, но ей нужен ее матрас, постельное белье и книжка, которую она читает. Раз уж они решили, что она проведет здесь ночь, то вряд ли станут возражать, если она заглянет в книгу.
– Потому что ведь чтение книжки – это как бы своего рода сновидение…
Инхаберина ответила, что исполнит все ее желания, что она ангел, что заслужила только самое лучшее, и на этом удалилась с ликующим «ура!» в душе, а девушка осталась – и это все, что она могла сделать».
«Аминь!»
* * *
«Мари-Софи сидела, затаив дыхание: ну да, вот опять в стене послышалось «шырх-шурх-шурх». А затем какое-то время – опять тишина.
Шырх-шурх-шурх. Тишина. Тишина. Шырх-шурх-шурх.
Звук привлек внимание Мари-Софи, когда инхаберина ушла. Сначала что-то чуть слышно стукнуло, а потом началось это ритмичное пошурхивание, которое, казалось, следовало за ней по каморке: шырх-шурх-шурх у изголовья кровати, а как только она отходила к изножью – шырх-шурх-шурх уже там.
В надежде разгадать природу загадочного явления Мари-Софи вплотную подошла к стене. Прижав ухо к отслаивающимся пузырями обоям, она ждала, когда снова появится странный звук, но ничего не происходило, никакого шырх-шурха не слышалось, он возникал, лишь когда она двигалась по каморке. Чтобы проверить свое предположение, она прошлась туда-сюда по тесному пространству, которое, казалось, начинало приобретать паранормальные свойства. Мгновенно ожив, шырх-шурх-шурх задвигался за ней с удвоенной энергией.
Мари-Софи огляделась в поисках ответа. Заметив на столе стакан, взяла его и бесшумно приложила к источнику загадки. Сначала она различала лишь шум в собственной голове, но, когда слух обострился, Мари-Софи сообразила, что слушала кого-то, кто слушал ее через стакан с другой стороны стены.
Ее щеки вспыхнули негодованием: конечно же, это подслушивал старый мерзавец Томас, надеясь уловить отзвук греха, который, как все они, казалось, верили, совершался в этой каморке между ней и бедолагой. Ну нет! Она даст ему понять, что знает, чем он занимается там в своих подштанниках!
Мари-Софи отошла от стены: шырх-шурх-шурх. Напряженно вслушиваясь, она отметила, где остановился звук, выждала момент, а потом с силой треснула стаканом как раз по тому месту. Сквозь стену донесся жалобный вскрик, девушка злорадно захихикала: поделом этому старому прохвосту, может, теперь он перестанет щипать ее, пока она заправляет его кровать. Правда, после того как Карл проработал его за приставания, старикашка на некоторое время остепенился и изображал испуг и дрожь каждый раз, когда звучало имя Карла, но потом все опять превратилось в дурдом, как обычно и происходит в этой гостинице. Завидев Карла, Томас при любой возможности принимался орать: «Будь я помоложе, я бы показал этому хлыщу, где раки зимуют, я бы навалял этому трусу, который, вместо того чтобы сражаться за свою страну, отсиживается дома и издевается над старыми солдатами!» Карл парировал, демонстративно вопрошая к месту и не к месту, кто эта старая баба, что целыми днями торчит в вестибюле, давно ли она тут торчит, может, уже откинула копыта, и не пора ли тогда сварить из нее суп для шотландцев?
Кое в чем Карл был прав: старый Томас с годами становился все женоподобней – с высоким, визгливым голосом и уже такой ссохшийся, что жилет, доходивший ему сейчас до самых бедер, точно послужит старикану бальным платьем, когда смерть пригласит его на последний танец. Однако, когда Карл слишком увлекся – разрисовал физиономию старика губной помадой, нацепил ему на голову дамскую шляпу, всунул в узловатые синюшные руки цветочный букет и выволок его, трясущегося, на площадь, чтобы продать на аукционе по дешевке, – тогда Мари-Софи решила, что шутка зашла слишком далеко, и вмешалась.
Карл страшно вспылил: разве не сама она одолжила ему помаду? Не смеялась вместе с другими?
Может, ей хотелось, чтобы этот извращенец и дальше ее лапал? Мари-Софи ответила, что Карл, по ее мнению, больше пыжился самоутвердиться перед бессильным старым пнем, чем ухаживал за ней. Карл сорвался на ноту «си»: «Бессильным? Откуда она это знает? Между ними что, что-то было?» Мари-Софи закрыла дискуссию.
Сейчас она надеялась, что хозяин и инхаберина позаботятся о том, чтобы до Карла не дошла новость о ночи, проведенной ею с бедолагой. Если уж он смог приревновать ее к мальчишке на побегушках и старой гнилушке Томасу, с него станется взбеситься от ревности к прикованному к постели больному. Девушка вздохнула: в этих гонадах меж мужских ног варится ужасный яд!
* * *
Мари-Софи только-только присела на горшок за ширмой, как в пасторский тайник ввалились следующие: инхаберина в обнимку с одеялом, мальчишка с матрасом на спине, повариха с молоком и плюшками на подносе, официант со спичками и связкой свечей, а завершал вереницу хозяин – с небольшим, похожим на Библию, томиком в руках.
Остановив струйку и быстро подтеревшись, девушка вскочила на ноги, натянула трусики, накрыла крышкой горшок и поприветствовала процессию, плавно закружившуюся в тесном пространстве каморки. Пришедшие говорили шепотом, переступали на цыпочках и двигались исключительно медленно. Их заботливая предупредительность была раздута настолько, что одноминутное дело заняло не менее трех четвертей часа. Где Мари-Софи хотела бы положить матрас: у самой кровати или посередине каморки? Может, чуть поближе? Или чуть подальше? А книжку? Положить на стул у кровати? На стол? На шкаф? А? А плюшки и молоко? А? А одеяло? А? А свечки?..
К тому времени, когда уже не оставалось ничего другого, кроме как уложить девушку на книгу, укрыть ее плюшками с молоком, пристроить матрас на письменном столе, чтобы она могла его читать, пока ела спички и пила свечной воск, все уже вдоволь насмотрелись на бедолагу, что спал посреди всей этой суеты, словно ангел. Инхаберина щелкнула пальцами, ее армия выстроилась за ней послушной шеренгой, и они, выходя гуськом из каморки, запели – очень тихо, но очень задорно – колыбельную верного Танни:
Две птички-невелички, гав-гав-гав,
Пальчики проворные, гав-гав-гав,
Сладко распевают, гав-гав-гав.
Верный Танни
Охраняет их.
Две маленькие рыбки, гав-гав-гав,
Пальчики резвые, гав-гав-гав,
Сладко распевают, гав-гав-гав.
Верный Танни
Охраняет их.
Рыжая шевелюра посыльного была кисточкой на поющем хвосте, выползавшем из комнаты номер двадцать три. Обернувшись в дверном проеме, мальчишка сунул руку себе за пазуху:
– Это тебе, один уцелевший утром на кухне…
Он протянул Мари-Софи что-то завернутое в салфетку и вслед за остальными исчез в коридоре.
* * *
Присев на краешек кровати бедолаги, Мари-Софи разглядывала подарок. Видимо, это и был тот самый объект позора: пухлощекий пряничный мальчишка с торчавшим кверху членом. Девушка неслышно засмеялась. Хорошо, что хоть кто-то в этой гостинице был таким забавно-чокнутым.
Бедолага заворочался – Мари-Софи, не отрываясь, смотрела на пряничного бесстыдника, ее дыхание стало глубже. Бедолага застонал – девушка провела пальцем по покрытому глазурью туловищу, ее веки отяжелели. Бедолага кашлянул – она заглянула в его бездонные черные глаза, ее голова поникла на грудь. Пряничный мальчишка кашлянул…»
IV
9
«В ночь после прибытия моего отца в Кюкенштадт подсознательная жизнь обитателей городка вырвалась на свободу. Всем что-то снилось, и ангелу Фройде пришлось изрядно покрутиться, перескакивая из одного умственного пространства в другое и добросовестно документируя все, что там происходило».
«И что же людям снилось?»
«У нас сейчас нет времени углубляться в каждый сон и каждый кошмар, но раз тебе хочется получше узнать душу городка, я могу рассказать о нескольких, которые, как мне кажется, верно отражают его историю и дух времени».
«Да, расскажи!»
(ИЗ ДНЕВНИКА СНОВ АНГЕЛА ФРОЙДЕ) «Я захожу в мансарду с покатым потолком, и мне кажется, что это моя комната. У стены справа стоит школьная парта, над ней – полки, на полках стоят книги, лежат морские камешки и ржавая корона. На кровати под окном сидит бледный ребенок. Я не вижу, девочка это или мальчик. В руках у ребенка – картонная коробка.
Я подхожу к ребенку. В коробке лежит маленькая щука: она живая, но крепко примотана бинтами к щепкам-шинам, глаза ее заклеены лейкопластырем. Я вспоминаю, что пришла сюда, чтобы снять с рыбы этот лейкопластырь. Я знаю, что, если этого не сделать, она ослепнет».
Гертруда А., домохозяйка, 47 лет.
* * *
«Я на палубе круизного лайнера, там еще какие-то люди, все слишком легко одеты, хотя небо сплошь затянуто тучами. Девочка, на вид не старше семи лет, с плетеной корзинкой в руках расхаживает от пассажира к пассажиру и предлагает им глазированные свиные ножки. Пассажиры со снисходительными улыбками отказываются от лакомства, и это начинает меня бесить: ножки щедро покрыты глазурью почти в дюйм толщиной.
Я подзываю девочку и зачерпываю из корзинки целую пригоршню ножек. Как только я вонзаю зубы в первую и сахарное покрытие с восхитительным хрустом разламывается у меня во рту, люди один за другим начинают взлетать в воздух.
Они зависают над палубой, но чем больше глазури с ножек я обгладываю, тем выше они поднимаются. Мне кажется, что это им по заслугам – за невежливое обращение с маленькой девочкой, и я налегаю на ножки до тех пор, пока вся толпа не исчезает в небе.
С мостика ко мне на палубу спускается капитан лайнера, благодарит крепким рукопожатием и произносит: «Они, как скорпионы… облака…»
Капитан – наш мясник Аксель».
Конрад Б., окулист, 68 лет.
* * *
«Черноволосая девушка в розовом платье жестами указывает мне следовать за ней на лесную поляну. Я сначала не узнаю ее, но потом понимаю, что это Элиза, моя бывшая одноклассница.
В центре поляны стоит детская коляска, она покрыта инеем, хотя на улице жарко и светит солнце».
Фердинанд С., часовой мастер, 35 лет.
* * *
«Я стою перед гостиницей с целью снять женщину. Когда я захожу в фойе, мне навстречу выходит медсестра, и я понимаю, что это больница. Медсестра спрашивает о цели моего визита. Я отвечаю, что пришел забрать фотографии.
Она ведет меня по оклеенным обоями коридорам, указывает на дверь в большую палату и просит меня там подождать. Я осматриваюсь. Больничные койки кажутся мне шикарными ложами с балдахинами.
Женщина возвращается. Она совершенно голая. Меня охватывает похоть, я обнимаю ее и провожу рукой по ее вульве. Когда я засовываю внутрь нее свой палец, ее живот внезапно выпячивается и тут же снова вжимается – и вот я уже держу в руке рулончик фотопленки».
Вильхельм Д., смотритель железнодорожных путей, 23 года.
* * *
«Я стою у плиты и жду, когда нагреется чайник. Пока вода закипает, я ставлю на поднос блюдечко и чашку с ложечкой. Потянувшись к сахарнице, отдергиваю руку: ее отверстие заплетено паутиной.
Орудуя чайной ложечкой, я пытаюсь достать паука из паутины живым, но оказывается, что он уже мертвый. Он падает в сахарницу.
Я осторожно разгребаю сахаринки в поисках паучьих лапок, которые, отвалившись от тушки, рассыпались по всей сахарной поверхности. Подойдя к окну, я начинаю ложкой выгребать за него сахар и обнаруживаю там же, в сахарнице, шкурку и мясо форели. Их я тоже выбрасываю за окно.
Спустя некоторое время мне приходит в голову, что это, возможно, не лучшая идея, что под окном может кто-нибудь быть, например, играющие дети. Я высовываюсь из окна и вижу, что внизу поблескивают два донышка шляп-цилиндров. Под шляпами – двое мужчин. Они поднимаются вверх, стоя в строительной корзине. Когда я уже почти исчезаю в окне, они, будто почувствовав мое присутствие, смотрят вверх. Это – женщины».
Хельмут Е., пастор, 51 год.
* * *
«Я веду за руку маленького сына Клары. Мы идем в церковь, но двигаемся очень медленно, потому что шнурки на его ботинках то и дело развязываются. Я снова и снова завязываю их – они должны быть завязаны, когда пастор будет его крестить».
Кете Ф., акушерка, 80 лет.
* * *
«Георг протягивает мне красный воздушный шарик, но я отказываюсь его брать».
Аксель Г., мясник, 56 лет.
* * *
«Я – в кафе «Берсерк». Напротив меня за соседним столиком сидит мужчина. Он поглощен чтением воскресного выпуска «Kükenstadt-Anzeiger».
Я вижу передовицу: «В Мильхбурге казнен последний слепец!» Газета перевернута вверх ногами.
Это кажется мне безумно смешным, но засмеяться у меня не получается – такое чувство, будто мой рот плотно набит твердой глиной, которую я не могу ни проглотить, ни выплюнуть».
Элиза Х., секретарша, 29 лет.
* * *
«Я ругаюсь со своей матерью. Укрытая одеялом, она лежит на полу гостиной.
– Вставай! Мы идем кататься на лыжах с Тристаном и Изольдой!
– На лыжах? Но ты же даже плавать не умеешь!
Я начинаю плакать».
Жизель И., повариха, 62 года.
* * *
«В мою гостиную набились все жильцы нашего дома, а на улице перед домом собралась куча народа. С моим радиоприемником что-то не в порядке. Гюнтер, торговец лошадьми, сидит на подоконнике и кричит толпе внизу то, что доносится из приемника – что-то похожее на смесь пения и смеха. Я понимаю, что не всем по нраву то, что они слышат».
Карл «Блитц» И., пенсионер, 73 года.
* * *
«В магазин входит пьяный мужчина и просит меня починить пиджак, который порван у него под мышкой. Я приказываю ему уйти, но он пропускает это мимо ушей и просит меня пришить висящую на одной нитке пуговицу на ширинке его брюк. Я отвечаю, что если он сию же минуту не уберется, я попрошу полицейского вышвырнуть его вон, и тогда мужчина просит принести ему стакан воды.
Когда я собираюсь обойти пьянчугу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, то замечаю в его глазах игривый огонек. Мгновение я колеблюсь и затем говорю: «Конечно-конечно, господин, в Кюкенштадте мы не отказываем в глотке воды тем, кого мучает жажда».
Однако в подсобке я обнаруживаю, что водопровода там больше нет и все стаканы и чашки куда-то исчезли. Я кричу мужчине, что мне нужно вымыть стакан, прошу его немного подождать, после чего бесшумно выскальзываю через заднюю дверь и стучусь к парикмахеру, но тот печально сообщает, что у него вода тоже кончилась и что все чаши для бритвенной пены разбились.
Та же история повторяется везде, куда бы я ни подалась: кондитер в отчаянии – у него нет ни воды, ни мерок, а в кафе вообще чрезвычайное положение – клиенты выпили всю воду и разворовали все чашки и стаканы.
Я перехожу из дома в дом, с улицы на улицу, выбираюсь за город, иду через поля и луга, пока не упираюсь в густой лес, и тогда наконец сдаюсь.
В этот же момент рядом со мной возникает низенькая избушка, которой раньше там не было. Я думаю, что, раз даже в лучших домах страны не нашлось ни капли воды, ни посуды для питья, безнадежно искать это у обитателей столь бедных жилищ. Но тут в дверях избушки появляется седобородый старец, тычет в мою сторону ржавой поварешкой и спрашивает: «Что ты готова отдать за старую поварешку?» И я отвечаю: «Мою душу!»
Он протягивает мне поварешку и спрашивает: «Дуб или виноградная лоза?» Я, полагая, что он имеет в виду рукоятку, отвечаю: «Дуб». Улыбнувшись мне, старик тянется к ветке дуба, что растет за избушкой, а крону раскинул над ее крышей, срывает листик, укладывает его на свою ладонь и сжимает в кулаке. Сквозь его пальцы начинает сочиться кристально чистый сок, который до краев наполняет поварешку.
Я хочу поблагодарить старика, но вдруг оказываюсь там, где началось мое путешествие, и слышу, как в зале магазина прокашливается пьянчуга. Ступая очень осторожно, чтобы не пролить ни капли дубовой воды, я выхожу к пьянчуге и, извинившись, что ничего другого под напиток не нашлось, протягиваю ему поварешку. Тот отвечает: «Моя жажда благодарит тебя за тот эликсир жизни, который она видит в этой благородной чаше». Взявшись за посудину обеими руками, он залпом опустошает ее и по-мужски выдыхает. Затем задумчиво произносит: «Дуб или виноградная лоза?»
У меня перехватывает дыхание: передо мной в одном лице стоит отшельник, продавший мне поварешку, и сам Фюрер в одном из его многочисленных обличий, которыми он пользуется, когда путешествует по стране, заботясь о своих подданных. И я знаю, что не продала ему свою душу – она уже давно ему принадлежит».
Ильзе К., торговка тканями, 52 года.
* * *
«Фройляйн Р. велела мне зайти к ней после занятий. Я жду ее в коридоре возле классной комнаты. Она просит меня войти.
Фройляйн Р. стоит у доски с классным журналом в руках и наблюдает за белой кошкой. Кошка лежит на столе на открытом атласе и котится черными котятами на Атлантический океан. Котята выскальзывают из нее, как по конвейерной ленте, и отвечают жалким писком, когда фройляйн Р. зачитывает имена моих одноклассников. Я с ужасом жду, когда очередь дойдет до меня».
Генрих Л., 13 лет.
* * *
«Мы играем в индейцев: я, мой брат Томас и наш друг Герман из соседнего дома. Томас – индеец, он прячется от нас. Мы находим его в бойлерной и связываем. Томас быстро освобождается от пут, но вместо того, чтобы продолжить играть и выбрать, кто из нас будет вместе с ним ковбоем, он открывает бойлер, снимает с себя всю одежду и бросает ее в огонь».
Клаус М., учитель музыки, 39 лет.
* * *
«Я бегу по гребню крыши, скатываюсь на полусогнутых ногах вниз и останавливаюсь на самой кромке. Я здесь не один, в нескольких метрах от меня вперевалку что-то движется. Сначала мне кажется, что это какое-то панцирное животное, крот или огромный еж, но, когда я подхожу поближе, оказывается, что это один из Россумских универсальных роботов. Он размером с новорожденного ребенка и карабкается вверх по крыше.
Я решаю догнать его, чтобы узнать, умеет ли он говорить. Когда робот переваливается через гребень и с жутким грохотом катится вниз с другой стороны, до меня долетают женские голоса.
Спрятавшись за одним из дымоходов, я осторожно выглядываю из-за него.
Внизу, у края крыши, стоят мать с дочерью из соседнего дома. Они смеются над роботом, что лежит в водосточном желобе на спине – беспомощный, как букашка. Мне хочется прикрикнуть на них, но я не могу вспомнить, как их зовут, а без этого, мне кажется, я ничего не могу сделать.
Я наблюдаю за матерью и дочерью: когда они вдоволь насмеялись, дочь носком туфли переворачивает робота на ноги, а мать задирает до середины бедра подол своего платья. Робот начинает карабкаться вверх по ее ноге».
Эрик Н., трубочист, 31 год.
* * *
«Старуха натравливает на меня барана, петуха и лошадь. Я бегу от них во весь дух».
Хенкель О., историк, 97 лет.
* * *
«Я – на заднем сиденье несущегося с огромной скоростью автомобиля. Впереди сидят мужчина в черном и Сара Леандер. Мне кажется, что у нее на шее красная бархотка. Мужчина поворачивается к Саре, и в салоне становится нестерпимо жарко, когда он произносит: «Я сейчас заторможу!»
Голова женщины срывается с плеч и падает мне на колени».
Ханна П., школьница, 16 лет.
* * *
«Домашний питомец моей бабушки – тигрица.
Бабушка растит ее у себя на кухне уже шесть лет, и теперь пришло время выгулять тигрицу на улице. Вблизи она кажется забавной и дружелюбной с детьми, но издалека видно, как блестят ее когти и клыки в оскаленной пасти.
Водить ее на прогулки – моя обязанность».
Гюнтер К., печатник, 59 лет.
* * *
«В моем шкафу висит фрак, с него что-то капает».
Фрида Р., учительница, 39 лет.
* * *
«Раннее весеннее утро, я иду на работу. Когда до городской ратуши остается несколько метров, наступает вечер. Я останавливаюсь и раздумываю, не вернуться ли мне домой. И тут вдруг слышу прерывистое постукивание мотора. Оно доносится из-за забора, который окружает дом пастора Хельмута.
Неожиданно я оказываюсь у него во дворе. Кто-то волнообразной линией разложил по всему двору яблоки, и я иду вдоль этой линии. Стук мотора становится все громче, и вот я уже стою за домом. Там никого нет, а звук доносится сверху.
На краю крыши стоят две женщины и смотрят вниз, на меня. Одна из них – в длинном черном балахоне, с затянутыми в узел волосами, другая – с короткой стрижкой и в нежно-голубом платье. Та, что в платье, обхватила сзади ту, что с узлом, и прижимает ладони к ее лону. Машинный звук исходит из-под балахона, и я понимаю, что из-за этого заикающегося мотора и наступил вечер».
Манфред С., служащий городской управы,
43 года.
* * *
«Я смотрю, как папа щекочет маму. Мама так сильно смеется, что я убегаю на кухню. Там сидит какой-то дядя в шлеме и смотрит в пустую тарелку. Я подхожу к нему и спрашиваю:
– Что, твоя мама тебя дома не кормит?
Он в ответ тоже спрашивает:
– Побудешь моей мамой?
Я отвечаю:
– Только до завтра.
Тогда дядя берет ножницы и начинает обрезать мне ногти. Когда обрезки укрывают все дно тарелки, он говорит:
– Теперь, мамочка, тебе нужно поплакать, иначе не будет мне супа».
Имоген Т., 7 лет.
* * *
«Я открываю дверь, перед ней стоит прокурор в сопровождении двух полицейских. Прокурор протягивает мне ордер на обыск.
Я впускаю их в свой вагончик. Полицейские направляются прямиком к книге, что лежит на стуле у моей кровати. Они открывают книгу наугад, вырывают из нее страницу и протягивают ее прокурору. Тот складывает страницу, как салфетку, поднимает перед собой и серьезно кивает полицейским: сгиб напоминает профиль американского еврея Эрика Вайса, который научил меня трюку семи узлов.
Я подворачиваю кончик языка к самому его корню, но отмычки там нет».
Др. У., иллюзионист, (?) лет.
* * *
«Мы с моей дочерью Хильдой стоим на скальном утесе. Со стороны моря появляются семь самолетов и с громким ревом пролетают над нами.
Я не узнаю ни марки машин, ни сверкающих на их крыльях знаков и поэтому не решаюсь им помахать.
Развернувшись, самолеты снижаются и приземляются на поросшей низкой травой лужайке, что тянется к утесу, к месту, где стоим мы. Я иду к самолетам, а Хильда не обращает на них никакого внимания и продолжает играть. Когда я подхожу почти к самым машинам, из кабин вылезают пилоты и снимают шлемы. Это черные козлы.
Я поворачиваюсь и бегу назад, к Хильде, но летчики обгоняют меня. Они окружают Хильду кольцом и начинают стыдить ее за какие-то поступки, которых, я знаю, она не совершала».
Маргарета В., портниха, 28 лет.
* * *
«Я стою у алтаря вместе со своей женой – мы во второй раз сочетаемся браком. Кто-то хлопает меня сзади по плечу, и мой шафер, рейхсмаршал люфтваффе Геринг, улыбается мне.
Я оборачиваюсь и вижу, что скамья, где, как мне казалось, сидел мой сын Сиги, пустая».
Сигизмунд В., банковский служащий,
63 года.
* * *
«У меня в гостях моя золовка, в руках у нее – рулон материи, который, по ее словам, ее попросили мне передать. Ткань надлежит использовать на шторы. Я спрашиваю, как зовут дарителя, но золовка ничего не отвечает и уходит.
Я разворачиваю ткань: на розовом полотне отпечатаны картинки нашего с мужем совокупления в самых неожиданных позах. Это меня нисколько не шокирует. Я рассматриваю рисунки с большим интересом, и чем дальше раскручивается рулон, тем все бледнее становятся изображения Боуи и все четче – мои.
На последнем раппорте узора я остаюсь одна и занимаюсь любовью сама с собой».
Гретель Х., рабочая,
22 года.
* * *
«Я сижу за штурвалом биплана. На задних сиденьях – две женщины, они зовут меня МакХит. Я – бессмертен».
Рудольф З., мальчик на побегушках,
17 лет.
