Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

V

10

«Гавриил парил над сапфирово-зелеными лугами Царства Небесного, благоговейно прислушиваясь к свисту в своих знаменитых крыльях.

Несмотря на божественную усталость, что растеклась по всему ангельскому телу вплоть до каждого перышка, до каждой пушинки, путешествие домой прошло хорошо, и когда на горизонте засверкали шпили Райского Града, их восхитительное сияние вдохновило ангельский язык на сочинение псалма:

 
О, Иерусалим! Стремится
к тебе душа моя, как птица.
Там свет от куполов струится,
в покрó́вах нитка золотится.
Там сонм твоих детей яви́тся,
в руках – корзинки с шелковицей,
вином душа их взвеселится,
и беды все спешат забыться,
их лик блестит как… как… черепица?
 

Когда Гавриил возвращался уставшим из вояжей, подобных тому, что остался сейчас за его спиной, он не знал зрелища чудеснее Райского Града. Однако в данный момент архангел вовсе не парил над Градом и своей миссии – протрубить к битве на земле и на небе, сражаться в ней и одержать победу – не выполнил. Вместо этого он болтался, наподобие светлячка, в паутине обмана, сплетенной восьминогим Сатаной.

* * *

Была ночь. Гавриил стоял, раскорячившись над Европой, его упругое тело застыло в абсурдной позе: правая ступня – на Гренландском леднике, левая – на Иранском нагорье. Он крепко прижимал к причинному месту подол хитона, из стиснутого кулака неприлично торчал мундштук трубы, сияющая серебром голова была откинута в глубины космоса, а губы, словно у старой девы, строго поджаты.

Единственный признак жизни подавали его глаза: они подрагивали под закрытыми веками, блуждая где-то во сне…

* * *

Вверху, над шпилями, на кристально чистом небосводе, Гавриил видел стекавшиеся к Райскому Граду Господни воинства: серафимы с Метатроном во главе рассекали воздух, распевая: «Кадош! Кадош! Кадош!», офанимы, возвращавшиеся домой из рудников жизненных искр, строевыми звеньями слетали с облаков, а пылающие херувимы кружили в огненных дозорах, охраняя семь городских врат.

Гавриил с удвоенной силой заколотил крыльями, упуская из виду, что усталость, разлившаяся по его телу, была отнюдь не ангельской природы, а человеческой, даже можно сказать – телесной, и возникала из воспоминаний о древних земных временах, когда застукал он сынов Божьих, этих великанов Грегориев, или по-другому – Стражей, в любовных утехах с дочерьми Евы.

Архангел тогда доложил Всевышнему о преступлении и с таким рвением взялся за чистки, что сам Отец счел нужным вмешаться и сделать ему замечание на виду у всех: «Дорогое дитя, мы никого не принуждаем признаваться в грехах, которых они не совершали». Однако Вседержитель прекрасно знал, что двигало Гавриилом в его очистительных порывах, а именно: желание загладить вину за фантазии, что захватили его разум, когда он стал свидетелем кощунственного слияния излучающей свет субстанции Стражей и тленной женской плоти. Поэтому архангелу и было позволено устроить в Раю столько показательных судебных разбирательств, сколько он пожелал.

И все случилось в точности, как задумал Отец: когда рейды против Грегориев были завершены, а их главарь Рёмиил – низвергнут во тьму ада, Гавриилу удалось подавить в себе всякое желание глазеть на порнографию, каковой по сути и являются все сексуальные сношения между смертными и бессмертными. Так продолжалось до тех пор, пока коварный Сатана в подлой попытке отсрочить Судный День не поймал Гавриила в свою ловушку.

* * *

У архангелов, таких как Михаил или Уриил, немало дел и забот, и потому неизбежно, что время от времени они устают. (Например, в своем выдающемся труде «De Civitate Dei», или «О граде Божьем», блаженный Августин Гиппонский объясняет существование одних и тех же видов животных на землях, отделенных друг от друга океанскими водами, тем, что в дни Сотворения ангелы летали по планете со всяким зверьем и рассаживали его там и сям по указанию Творца. И вряд ли тут нужно добавлять, что это была нелегкая работа. – Вст. ред. Х. Г.) Обычно ангельская усталость значительно отличается от известной нам, смертным. Она не угрожает жизни ангелов, это не то измождение от тяжкого труда от темна до темна, которое способно изнурить труженика и сократить его жизнь. <…> Божественные же существа бессмертны и имеют свое прибежище у высокого престола Господня. От Него они получают духовную и телесную пищу. (Здесь автор пользуется образным языком, а не утверждает, что ангелы созданы из плоти и крови. Напротив, автор верит, что «плоть» небожителей на самом деле есть сияние любви Всевышнего. – Вст. ред. Х. Г.) <…> С другой стороны, что касается греха, то ангелы Божии переживают его похожим образом, как мы переживаем истощение наших сил: грех замутняет лучезарную субстанцию, составляющую тела ангелов, и, вместо того чтобы отражать сияние Яхве, они это сияние поглощают. Переполнившись гордыней, они отпадают от Бога. [6]6
  Из статьи Хельмута Адлера «Об отличительных природах ангелов» в исл. пер. Фридйона Б. Фридрикссона (Лучезарность – бюллетень Общества унисомнистов в Исландии, 3-й выпуск, 1979 г.).


[Закрыть]

* * *

Похотливый трепет, который Гавриил, ничего не подозревая, принял за усталость, навалился на него ночным кошмаром. Даже свет, что струился от золотых крыш Райского Града, был не в состоянии восстановить его силы: ноги налились свинцом, крылья не слушались команд, и, потеряв способность лететь, архангел с оглушительным ревом рухнул на землю.

Когда он очнулся, его окружали лесные заросли, сквозь кроны деревьев проглядывало голубое небо с одним солнцем, десять тысяч солнц и хрустальный небосвод куда-то исчезли, но свет лучей этого единственного светила был настолько ярок, что Гавриил прослезился.

Отерев слезы и поморгав, пока глаза не привыкли к свету, ангел чуть не завопил от ужаса: он лежал, распластавшись на земле, а его голова покоилась на коленях юной девы, коротавшей время плетением венка из роз (Rosa rubrifolia) и веточек розмарина (Rosmarinus officinalis).

Подавив едва не вырвавшийся крик, Гавриил в отчаянии снова зажмурился. Ангел чувствовал такую слабость, что, приди деве в голову поприставать к нему, он в свою защиту и пальцем не смог бы шевельнуть, не говоря уж о том, чтобы взмахнуть крыльями и улететь, прежде чем кто-нибудь прищучит его «in flagrante delicto», как это именуется в книгах Всевышнего Суда. Даже подумать страшно, что он мог бы попасться при таких паршивых обстоятельствах! Нет, это было бы слишком дешевым развлечением для адского сутенера Фарцуфа и его теневых королев! Гавриил решил, что лучше притвориться спящим и быть начеку, но, лишь к нему вернутся силы, взметнуться к голубому небосводу, словно стрела из лука.

Размышления Гавриила были неожиданно прерваны ощущением, будто что-то влажное коснулось его ноги. Что происходит? Неужели она уже принялась его щупать? Он приоткрыл один глаз: ангельские ступни с интересом обнюхивал жеребенок единорога (Monoceros imaginarius) и, казалось, готовился их лизнуть. О, Боже! Как можно притворяться спящим под такой пыткой?

Однако, когда единорог уже собрался приложиться языком к беззащитному ангелу, дева оторвалась от своего занятия и ласково помахала рукой, отгоняя его. Единорожек сердито фыркнул, но повиновался ее жесту и затрусил прочь.

Это доброе деяние изменило отношение ангела к юной деве. Сквозь полузакрытые веки Гавриил видел, что была она не только добросердечна, но и удивительно хороша собой, и он упивался ее красотой, как эликсиром жизни. Чистые голубые глаза, чуть вздернутый нос, розовые щеки, идеально очерченный рот – все это небесным созвездием сидело на ее белоснежном лице. Светлые волосы свободно спадали на плечи, нежные руки, не познавшие греховного бремени, легко порхали над цветочным венком, а под тонким полотном одеяния в такт рукам поднимались и опускались маленькие девичьи груди.

Вряд ли архангелу грозила опасность от столь прекрасной девы, да к тому же непорочной. Последнее подтверждалось ее властью над единорогом, что стоял теперь неподалеку в зарослях, пожевывая бутон змеиной лианы или церопегии укореняющейся (Ceropegia radicans), ползущей вверх по стволу гранатового дерева (Punica granatum).

Гавриилу никогда еще не приходилось бывать в такой близости к слабому полу – даже когда он объявлял Пресвятой Деве Марии, что та будет беременна Спасителем. Великая весть была передана бесконтактным путем: будущая Богородица стояла у кухонного стола и месила хлебное тесто, в то время как ангел преклонил колени в дверном проеме кладовки и чудесные слова, сияя золотым огнем, свободно перелетали между ними по воздуху. И хотя ангел уже потерял счет картинам, подтверждавшим его версию этого события, сейчас он был настолько опьянен красотой девушки и струившимся от ее лона теплом, что в памяти крутилось, будто он тогда прижался губами к правому уху Марии и поцеловал ее.

Гавриил собрал в кучку и вытянул губы: отчего ему не предложить юной деве нечто подобное? То, что приемлемо для самó́й Пресвятой Девственницы, должно быть приятно этой ее младшей сестре, уложившей его голову к себе на колени!

Распахнув свои ангельские очи, он потянулся к девушке. Но та, видимо, вовсе не была так поглощена своей цветочной композицией, как казалось Гавриилу. Ловко выскользнув из его рук, она вскочила на ноги и тихонько прыснула, когда он скатился с ее колен – тяжело, словно мешок с углем.

Ангел сел в траве, пытаясь очувствоваться. Единорог, разлегшись под цветочными фонариками змеиной лианы, издавал идиотские жвачные звуки, а вот прекрасная юная дева будто сквозь землю провалилась. Что за глупости такие – выскакивать из-под него, как из-под какого-нибудь сатира? Не нужно быть теологом, чтобы увидеть, что он – архангел! У кого еще мог быть нимб и шестнадцать крыльев?

Однорогий послал ангелу злобный взгляд.

С трудом поднявшись на ноги, Гавриил подолом хитона отер выступивший на лбу пот. Ему во что бы то ни стало нужно найти деву, она не должна думать, что он хочет ей зла. Нет, это будет совсем некстати, если она такое повсюду разнесет.

Приложив к губам руки наподобие трубы, он кружил по рощице, выкрикивая направо и налево: «Я есмь ангел! Я есмь ангел!» Но ни один из его призывов не получал другого отклика, кроме единорожьего чавканья, которое усиливалось каждый раз, когда ангел произносил слово «есмь».

Гавриилу уже изрядно надоело вести беседу с пищеварительным трактом единорога, но все же для вида решил еще раз повторить, что он – ангел, но теперь прибавил, что он – верный друг непорочных дев. И представьте себе, после этих его слов из куста, попрыскивая, выскочила юная дева.

Подбежав к нему, она надела ему на голову венок и снова отскочила, остановившись поодаль, однако в пределах досягаемости, но лишь он протянул к ней руку, как она с хихиканьем увернулась и отпрыгнула прочь.

Ангел шлепнул себя по лбу. Созидатель символов, сконструировавший единорога и подаривший его девам, был, без сомнения, гением: состояние девственности, очевидно, было не чем иным, как абсурд на абсурде верхом. Если он собрался что-либо возвестить деве, он должен следовать примеру диковинной зверюги с головой антилопы, туловищем жеребца, козлиной бородой, ногами слона, кабаньим хвостом и торчащим посреди лба рогом – высотой в два локтя, да еще и скрученным.

Гавриил громко заржал и бросился за девой. Играя в догонялки, они метались по всей полянке, но силы были, прямо скажем, неравны из-за огромной разницы в возрасте игроков: ангел был ровесником мира, а юной деве шел тринадцатый год. Она была быстра, как лань, и тут же ускользала, даже если ему и удавалось ухватиться за краешек ее платья или лодыжку. Однако прикосновение к молодой плоти было настолько возбуждающим, что ангел был не в силах остановиться и преследовал деву до тех пор, пока, споткнувшись об узловатый корень, не свалился наземь и уже не мог подняться, сколько она его ни дразнила.

Гавриил лежал без сил, грудь одышливо ходила ходуном. Он признал свое поражение: дева не желала благовещения, и ему придется с этим считаться. Может, она захочет поиграть с ним позже? Бросив взгляд в ее сторону, Гавриил увидел, как на нее со спины, выставив вперед свое копье, несется единорог. Но только ангел собрался крикнуть ей, чтобы предупредить об опасности, а зверюга уже завершил свой маневр, и дева с визгом упала в Гаврииловы объятия. Там ей, кажется, понравилось, и она тут же принялась благовестить о своей любви к ангелу. Да уж, девы – поистине странные создания».

«То есть он стал падшим?»

«На окруживших Кюкенштадт луковых полях поблескивает утренняя роса…»

«И что это значит?»

«Сейчас мы отправимся туда…»

VI

11

«Мари-Софи показалось, что она лишь на мгновение закрыла глаза, когда, вдруг очнувшись, поняла, что лежит, укрытая одеялом, на матрасе, на полу, рядом с кроватью бедолаги. С площади доносилоcь громыхание телеги и неспешное постукивание лошадиных копыт. Девушка всполошилась: ей же нужно побыстрее одеться и бежать подготовить все в столовой до того, как постояльцы гостиницы явятся туда вкусить свой утренний кофе с сахаром вприкуску.

Ой, нет! Что она несет? Она же должна быть здесь, в пасторском тайнике, рядом с бедолагой, пока он отсюда не уйдет. Если он вообще когда-нибудь отсюда уйдет…

– Я, видимо, здесь так от старости и помру!

Она потянулась за одеждой, аккуратно сложенной на стуле у письменного стола, и покраснела. Что происходит? Она не помнила, как ее складывала. Неужели бедолага, этот незнакомый мужчина, раздел ее и уложил в постель? И книжка открыта, будто она ее читала. Или это он ей читал, как малому дитя? Может, ночь перевернула весь мир с ног на голову, превратив пациента в сиделку, а сиделку в пациента? Не то чтобы она не знала, что ей думать, но думать о таком было ужасно неловко.

– Я не стану это терпеть ни минутой дольше!

Осторожно вытянув шею, Мари-Софи выглянула из-за края кровати: бедолага спал. Его страдальческое лицо ничего не говорило о событиях прошедшей ночи. Закутавшись в одеяло, девушка поднялась на ноги, сдернула со стула одежду и юркнула за ширму. От ночной вазы тянуло тяжелым духом – вчера вечером она не успела ее опорожнить.

– Я тут совсем с ума сойду!

Держа горшок на расстоянии вытянутой руки, она вынесла его из тайника и поставила в комнате номер двадцать три. Сыроватый свет понедельника протиснулся меж плотно задернутых штор и поблескивал на пылинках, зависших в воздухе в ожидании, что кто-нибудь придет и вдохнет их.

Мари-Софи раздвинула шторы и наполнила легкие новым днем. На противоположной стороне площади, между магазином тканей и лавкой мясника, прислонившись к фонарному столбу, стоял молодой человек. Он пытался прикурить стиснутую между губ сигарету, которая, казалось, жила самостоятельной жизнью и ловко уклонялась каждый раз, как он подносил к ней зажженную спичку.

Девушка улыбнулась его неуклюжести.

– Ну, ты только глянь на него – все такой же неловкий дурашка…

Это был Карл. Высунув руку в фоточку, Мари-Софи помахала ему.

Карл решил в последний раз пойти на приступ несокрушимой сигареты, но та опять победила. Он бросил взгляд в сторону гостиницы. Мари-Софи увидела, что он ее заметил, и сделала знак рукой, чтобы он подошел поговорить с ней. Карл передернул плечами, сдвинул шляпу на затылок, выдернул из губ сигарету, швырнул ее на землю, раздавил носком ботинка, круто развернулся и зашагал прочь, не ответив на приветствие девушки в окне.

– Что же они со мной сделали!

Мари-Софи задохнулась от ярости: к черту ее выходной, который она пропустила вчера, к черту, что ей пришлось менять подгузники взрослому мужику, до которого ей не было никакого дела, но она не позволит хозяину и инхаберине лишить ее жениха! Мари-Софи надоело быть послушной девочкой!

Услышав, что входная дверь гостиницы открылась, она вскарабкалась на подоконник и выглянула в открытую форточку. На тротуаре перед домом, причащаясь из фляжки, стоял хозяин. Из дома вышел мальчишка, неся в руках небольшой стол:

– Сегодня никто снаружи сидеть не будет, сегодня будет лить как из ведра – это кому угодно понятно! – отставив стол в сторону, мальчишка уставился в небо.

– Мне твоя синоптика до лампочки. Раз жена сказала устроить уличное кафе, мы так и сделаем. Как по мне, так всем идиотам, что рассядутся здесь изображать вместе с моей супружницей эту манерную чепуху, полезно получить молнией по башке. А вот и тебе одна! – хозяин влепил мальчишке затрещину. – Н у-ка быстро тащи стулья, метеоолух!

У Мари-Софи от злости сжались кулаки: она была по горло сыта оплеухами, которыми хозяин щедро одаривал мальчишку каждое утро в надежде, что это облегчит его похмелье. «Ну, гляди же! Я позабочусь, чтобы мальчишкин прогноз сбылся! Только намокнет не мальчишка, а эта свинья!» Соскочив с подоконника, она сходила за горшком, а потом устроилась таким образом, чтобы можно было украдкой следить за происходящим внизу и выплеснуть из горшка так, чтобы ее не заметили.

Она ждала удобного момента. Мальчишка расставлял стулья вокруг стола, а хозяин мельтешил перед ним, придираясь к тому, как далеко они поставлены, да в какую сторону повернуты – с похмелья у него всегда обострялось чувство дистанций и пропорций».

«О, мне это тоже знакомо! Проснулась я как-то раз дома у одного композитора, не удивлюсь, если это тоже было в понедельник утром. Вхожу я, значит, в гостиную, а он сидит в чем мать родила за роялем и выстукивает на нем какую-то сонату…»

«Ты знакома с людьми искусства? А вот я никого такого не знаю…»

«Жаль, они очень забавные, много пьют и постоянно себя жалеют».

«Мой отец с такими общался, но никогда не приводил их к нам домой».

«Ну, короче, где я остановилась? Ах, да… Сидит, значит, композитор, склонил над клавиатурой свою огромную голову – и на нем ничегошеньки, кроме причиндала. В кудлатой шевелюре играет солнце, левая рука, как паук, перебегает с клавиши на клавишу, сплетая удивительные созвучия, в то время как желтые от никотина пальцы правой руки сжимают авторучку и с ее помощью отлавливают звуки в паутину нотной бумаги, на линиях которой уже поблескивают черные нотные знаки – словно мухи в…»

«Ну и кто теперь рассказывает историю в истории?»

«Я…»

«А кто терпеть не может отступлений?»

«Я…»

«И что тогда нужно сказать?»

«Извини».

«То-то же!

Мари-Софи твердой рукой держала свою чашу гнева, следя за тем, чтобы ничего не пролилось через край. Хозяин и мальчишка внизу были поглощены вычислением пропорций и не замечали, что над их головами, словно позолоченное грозовое облако, парит ночной горшок.

– А так не лучше? – схватив стул, мальчишка демонстративно, с громким скрипом, задвинул его под стол.

Хозяин заскрежетал зубами.

– Или, может, так? – м альчишка снова выдвинул стул из-под стола. – А? Или чуть поближе?

Стул со скрипом и визгом елозил туда-сюда по тротуару. Хозяин занес руку для оплеухи. Мари-Софи выпустила из горшка водопад золотистой жидкости.

У хозяина перехватило дыхание, когда поток холодной мочи обрушился на его голову, заструился по шее за шиворот и дальше под рубашку вниз по телу. Мальчишка задрал кверху улыбающееся лицо. Подмигнув ему, девушка исчезла в окне, втянула за собой чашу гнева, скакнула с подоконника и юркнула в пасторский тайник.

Осторожно прикрыв за собой дверь, она прислушивалась к воплям хозяина. Его проклятия звучали, как птичий гвалт, что было весьма под стать сегодняшнему утру, и она подхватывала их за ним и повторяла. В глазах бедолаги застыл вопрос, но она шикнула на него – на человека, которого ей было поручено разговорить и разговоров с которым она сама так жаждала. Дернув за шнурок звонка у дверного косяка, Мари-Софи различила далеко внизу, на кухне, еле слышное позвякивание:

– Надеюсь, они пришлют к нам с едой парнишку.

Бедолага с серьезной миной кивнул. Лучше уж соглашаться с этой девицей, которая начинает день с пируэтов с ночным горшком в руках. Судя по ее поведению, она была здесь как дома – в этом месте, похожем на декорацию к грандиозной вхоратории. Осматриваясь со своего ложа, он уже давно заметил следы укусов на черных шелковых подушках, оторванный ноготь, застрявший в обоях над кроватью, и красный креповый абажур, затеняющий лампочку и призванный скрасить несовершенства плоти.

Взгляд бедолаги скакал по каморке – если его догадки верны, то здесь точно должно найтись что-нибудь, напоминающее об Отце и Сыне.

– Доброе утро!

Мари-Софи склонилась над бедолагой. Ей показалось, что он полностью проснулся, и хотя, как и вчера, он будто ее и не слышал, – его глаза вращались в глазницах, как два ошалевших волчка – она была настолько довольна своим первым за этот день свершением, что ей просто не терпелось пожелать кому-нибудь доброго утра.

«Ага! Вот оно где!» – его взгляд остановился на висевшем над дверью латунном распятии величиной с палец.

Мари-Софи изучала лицо бедолаги: может, этим своим взглядом он тоже говорил ей «Доброе утро»? Будет символично, если он начнет поправляться как раз тогда, когда на нее напало непреодолимое желание задать хозяину головомойку.

Лицо бедолаги сморщилось в подобии улыбки: ничто так не укрепляло телесных сил христианина, как знание, что Небесные Отец и Сын неусыпно приглядывают за каждым его движением.

«Интересно, чему это он улыбается?» – Мари-Софи проследила за взглядом бедолаги. О Боже! Не горшок ли это на столе? И к тому же – пустой!

Бедолага наблюдал, как девушка, метнувшись к столу, схватила горшок и исчезла с ним за ширмой. Распятие окончательно убедило его в том, что он находился в борделе. И, стало быть, девушка – эта утренняя птичка, суетившаяся вокруг своей ночной вазы, и есть сирена-путана, чья роль заключалась в том, чтобы запудрить ему мозги и добиться признаний.

Он слушал, как девушка чертыхалась за ширмой: да, видимо, народ здесь начинает утро с ожидания «парнишки» с завтраком. Бедолага уже представил себе этого «парнишку»: светлоглазый мускулистый великан лет сорока, чья фамилия начинается на последнюю букву алфавита и который ненавидит весь мир за то, что в первый школьный день его имя зачитали последним в классе.

Бедолага потратил остаток сил, чтобы стереть с лица улыбку и провалиться в забытье. Из-за ширмы донесся вздох облегчения, и в горшке запела звонкая струйка.

* * *

Мари-Софи едва успела закончить свои дела за ширмой, как дверь в комнату номер двадцать три открылась.

– Ага, наверное, это сам хозяин пожаловал или инхаберина. Ну что ж, им полезно поучиться собственноручно подавать людям завтрак. Как знать, может, в конце дня они окажутся без помощников, ведь неизвестно, что к тому времени будет с Мари-Софи!

Накрыв горшок крышкой, девушка поспешила навстречу пришедшему.

Инхаберина выглядела невыспавшейся и хмурой:

– Нам нужно поговорить.

Мари-Софи улыбнулась самой ласковой из своих улыбок: у инхаберины каждая минута сна была на вес золота. До войны она состояла в Обществе унисомнистов, и, хотя сейчас движение было запрещено, «унисомы» собирались каждую ночь в нижнем слое астрала – для синхронизации.

«Не что иное, как повреждение нервов от избалованности! – заключила повариха, ссылаясь на слова инхаберины, которые та доверила ей по секрету: семья инхаберины считала, что она принизила себя, выйдя замуж за водопроводчика, который сегодня был владельцем Gasthof Vrieslander. – Е сли он вообще чем-то «владеет»!»

Старый Томас, в свою очередь, утверждал, что ихаберина так ценила сон, потому что у нее там, на каком-то из высших слоев астрала, был роман с индийским махараджей, а причина, по которой «владелец» это все позволял, заключалась именно в этих кавычках, или попросту – ляжках супруги, меж которых «владелец» существовал.

Однако сегодня инхаберину можно было пожалеть: никто не заслужил, чтобы их будили облитые мочой мужья. Мари-Софи приняла из рук женщины поднос:

– Как мило с вашей стороны лично принести для него еду!

Инхаберина сморщила нос:

– Ты сегодня не скупишься на любезности, Мари-Софи, но не пытайся пустить мне пыль в глаза, я думаю, ливня, которым ты так щедро окатила моего супруга, нам сегодня на двоих хватит!

Девушка неуверенно поглядывала на инхаберину: она надеялась увидеть мальчишку, чтобы вместе с ним посмеяться, или хозяина, чтобы еще подсыпать соли на рану его унижения, потребовав компенсацию – отпуск и тому подобное – за инцидент с Карлом. Но вступать в распри с женщиной, готовой убить за минуту послеобеденной дремы, она не решалась.

Инхаберина бросила на Мари-Софи холодный взгляд:

– Он как с ума сошел, я слова не могла понять из его причитаний, подумала, что в городе случилась бомбежка и только я одна могу ее остановить! – она поджала губы. – Думаешь, приятно духовно мыслящему человеку просыпаться под такой аккомпанемент? Под брань и вопли облитого мочой мужа?

Девушка нервно сглотнула: это по ее вине инхаберина была низвергнута с астрального плана, из объятий индийского принца да прямо в грязно-серое кюкенштадтское утро. И, конечно же, Мари-Софи, виновница такой ужасной перемены, ничего хорошего не заслужила.

– Скажи, как по-твоему, это нормально будить жену, запрыгнув к ней в кровать мокрым, как пес после купания? Вопя о мести? – и нхаберина взглядом будто гвозди вбивала девушке под ногти. – Н у, говори же!

Мари-Софи поджала пальцы под бортики подноса:

– Что говорить?

– Что взрослые мужчины так себя не ведут!

Мари-Софи с трудом подавила вдруг подкативший к горлу смешок: инхаберина не собиралась устраивать разгон, ее не волновали мужнины несчастья, она пришла сюда за сочувствием! Девушка возблагодарила судьбу за столь удобный случай усугубить разлад между супругами, настроившими против нее жениха.

– Ну? – инхаберина сердито притопнула. – Или ты, может, на его стороне в этом домашнем насилии?

– Да вы что? Почему, думаете, я устроила ему сегодня королевский душ? Да потому что он и ко мне применяет насилие!

Инхаберина задохнулась:

– Эта скотина!!

Она уже собралась вылететь из комнаты, но Мари-Софи, отставив в сторону поднос, крепко вцепилась в руку хозяйки и удержала ее: инхаберина была зла на мужа сильнее, чем предполагала девушка, – она жаждала крови. И хотя это было бы не так уж и плохо, инхаберина была достаточно здравомыслящей женщиной, чтобы сознавать, что встретит со стороны властей больше понимания, укокошив супруга за изнасилование персонала, а не за то, что он прервал ее ночные грезы, тем не менее гостевой дом не мог позволить себе быть замешанным в расследовании убийства сейчас, когда от них зависела жизнь бедолаги.

– Это не то, о чем вы подумали!

– Ну? – и нхаберина не могла скрыть разочарования. – О н тебя не изнасиловал?

Мари-Софи возмущенно хмыкнула:

– Я никому не позволю меня насиловать, а уж тем более – простите – вашему мужу!

* * *

Бедолага терпеливо слушал Мари-Софи. Усевшись на край кровати, она кормила его сваренной на воде кашей вперемешку с рассказами о своих подвигах. Когда она вошла в каморку с подносом, он изображал забытье. Несчастный собирался держаться на грани голодной смерти до тех пор, пока они не сдадутся и не пристрелят его, но девушке, видимо, был дан приказ пихать в него еду независимо от того, был он в сознании или нет. И Мари-Софи послушно усадила его, нацепила на него слюнявчик и принялась добросовестно перекладывать овсянку с тарелки ему в рот. Бедолага бессильно шевелил челюстями, стараясь растерять изо рта достаточно каши, чтобы убедить ее в том, что находился в другом мире. Он задавался вопросом, была ли эта абсурдная история, которую она ему рассказывала, частью данного ей задания? Возможно, в историю были вплетены секретные детали, призванные подтолкнуть его к неосторожным комментариям? К чему-нибудь столь же наивному, как: «Да? И она дала тебе выходной, чтобы встретиться с женихом?» (На допросах они превращали самые невинные его показания в доказательства международного заговора против непреложного воззрения Фюрера на действительность.) Однако, по мере развития повествования, он начал сомневаться в том, что ее рассказ был заучен наизусть и разыгрывался как спектакль – настолько он был непоследовательным и нелепым.

Закончив кормить бедолагу, Мари-Софи позвонила вниз и вынесла поднос с посудой в комнату номер двадцать три. Инхаберина была слишком рассерженной и вряд ли поверила, что ее супруг пытался вклиниться между Мари-Софи и Карлом. Но если мешать девушке ее возраста встречаться со своим суженым – не насилие, то что это вообще? Тогда одному Богу известно, что было у хозяина на уме! И хотя инхаберина терпеть не могла ни самого Карла, ни его визитов в гостиницу, сегодня она разрешила девушке отлучиться на час во время полдника. Правда, сама она посидеть с бедолагой не могла, так как вместе с супругом собиралась отправиться в окрестные деревни за яйцами, поэтому в то время, пока не будет Мари-Софи, над ним подежурит повариха.

Когда мальчишка пришел забирать поднос и они с ним нахохотались до изнеможения, Мари-Софи накропала короткое послание на салфетке, аккуратно сложила ее, нарисовала сверху свой значок – бабочку – и попросила мальчишку отнести записку Карлу. Это было легкое поручение и стоило недорого – один поцелуй в щеку.

Насвистывая под нос «Его имя – Вальдемар, и он просто вундербар!», Мари-Софи вернулась в пасторскую каморку к своему подопечному.

Теперь оставалось только ждать. Те двое должны явиться в полдень, чтобы получить отчет о состоянии бедолаги. Инхаберина обещала позаботиться о том, чтобы они разрешили оставить бедолагу под присмотром поварихи».