Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

12

«Мари-Софи приоткрыла мансардное окошко, сняла с себя форменное платье горничной, разложила его на кровати и достала перламутровую шкатулку – та была спрятана под бельем на самой нижней полке шкафа. Ополоснув лицо водой, что клубилась паром из умывального тазика, девушка открыла шкатулку, вынула оттуда крохотный кусочек душистого мыла и осторожно размылила его между ладоней.

* * *

Те двое дали ей разрешение, когда заглянули к ним с бедолагой в пасторский тайник, хотя она ненароком чуть сама все не испортила. Они спросили ее – да, именно ее, потому что теперь она знала его лучше всех, – безопасно ли оставлять его на попечение поварихи?

Проведя ночь рядом с бедолагой, Мари-Софи почему-то решила, что теперь он останется с ними в гостинице навсегда, что теперь он был вроде старого Томаса, о котором кто угодно мог заботиться, – и она, вопреки своему внутреннему убеждению, ответила, что повариха никакой не новичок, когда речь идет об уходе за больными, что человеку, выхаживавшему раненных на полях сражений последней войны, уж точно не составит труда присмотреть за этим беднягой. (На самом же деле повариха презирала сестринское дело всеми фибрами своей души. Что это за «профессия» такая, говорила она, понятно из истории жизни Флоренс Найтингейл. «О да, она явно была слаба на передок, и уж понятно, какого цвета был ее светильник!»)

Отойдя в сторонку, двое с серьезным видом взялись обсуждать ее слова, и Мари-Софи стало не по себе. Она занервничала и принялась балаболить о «последней войне», будто стараясь убедить их, что с кухаркой все в порядке и что она знает, о чем говорит: «Да, в ту последнюю войну… Разве она не должна была быть последней?»

Тогда двое, стрельнув в ее сторону взглядами, в один голос спросили: «Что это ты о войне тут заладила?»

Их резкий тон ошарашил ее: вопрос вихрем ворвался в уши, гласные звуки слились в один, а согласные рассыпались в диссонирующем хоре, заревевшем в ее сознании. Но по мере того, как внутреннее ухо привыкало к реву, она начала различать в нем голоса тех мужчин, что были ей дороги в детстве. Она услышала истошный вопль директора школы, когда его перепугали ее одноклассники, спрятавшись в канаве, а потом неожиданно выскочив из нее; она услышала приглушенные постанывания дяди Эрнста, который не мог глотать без боли; она услышала, как рыдал в одиночестве на кухне отец, думая, что Мари-Софи и ее братишка Боуи спали. И она услышала кое-что еще – мужской хор в ее голове пел стихотворение о возвращении домой:

 
Как подстреленная птица,
бежит рука твоя
от моей руки.
 
 
Как лунное затмение,
темнеет взгляд твой
от моего взгляда.
 
 
Как тень от пламени,
играет ребенок твой
моего ребенка.
 

Пели сражавшиеся за то, чтобы линия фронта никогда не разлучила этих рук. Пели те, кто хотел сохранить блеск в родных глазах и ради этого смотрел в глаза тому, чего никто не должен видеть. Пели те, кто не знал другой жизни, кроме жизни своих детей…

«И теперь какая-то пигалица, пережив всего-навсего одну мировую, тычет их носом в то, что они не положили конец всем войнам?»

Мари-Софи ответила, что ничего такого не имела в виду, что просто так говорят. На что они с возмущением покачали головами и ушли, оставив ее наедине с бедолагой.

* * *

Мари-Софи натянула тонкие чулочки, по которым нельзя было угадать, насколько они были теплыми, и накинула платье с узором в мелкую розочку. Такой наряд сегодня не помешает, совсем не лишне украсить цветами серые будни, когда небо затянуто тучами и готово вот-вот расплакаться. Достав припрятанную в шкафу помаду, девушка легонько потыкала в нее кончиком мизинца и подушечкой пальца нанесла на губы: не слишком много – для блюстителей нравственности, не слишком мало – для Карла.

* * *

Когда двое ушли и они снова остались в каморке одни, она изложила бедолаге ту женскую военную премудрость, которой не решилась поделиться с мужской парочкой. Мари-Софи где-то вычитала, что во сне все существа были бесполыми. А так как бедолага находился где-то в другом мире, то и не должен был обидеться на ее историю.

ИСТОРИЯ О СКИТАЛЬЦЕ

После окончания Первой мировой войны бродил по Европе некий скиталец, он навещал женщин, потерявших мужей или женихов на восточных и западных фронтах: во Фландрии, при Танненберге, на Галлипольском полуострове, в Дарданеллах, на Сомме, при Вердене, на Марне, при Витторио-Венето… Женщинам был хорошо знаком этот перечень, а также и связанная с ним безысходность. Скиталец шествовал из страны в страну, из города в город, из дома в дом. Вдов войны было немало, и он не пропустил ни одной.

Глухими темными ночами, когда вдовы лежали без сна, изнывая от тоски по ласковым пальцам на щеке и по упругим мышцам у бедра, в их спальне откуда ни возьмись появлялся скиталец – словно месяц из-за черной тучи. И они принимали его с радостью.

Они всегда находили в нем что-то, напоминавшее им о погибшем, что-то единственное, особенное, делавшее его их мужчиной. Одни узнавали прядку волос, непослушно спадавшую ему на левый глаз, другие – искривленный большой палец правой руки, третьи – родинку у адамова яблока, которую они поцеловали при последнем прощании.

Странник раздевался молча, позволяя вдовам рассмотреть себя, прежде чем ложился к ним под одеяло. Он был холодный после ночных блужданий. И женщины сами направляли все его движения, делая их схожими с теми, что были знакомы им из их отношений с мужьями или женихами.

А наутро он исчезал».

«Я уже слышала эту историю, я знаю, кто этот скиталец!»

«И кто же он?»

«Франко Пьетрозо, безликая канцелярская крыса. Он служил в итальянском военном министерстве – рассылал родственникам погибших уведомления о смерти. Только вместо того чтобы исполнять свои обязанности, он эти похоронки утаивал, находил ничего еще не ведающих вдов, притворялся однополчанином их мужей и говорил, что был в увольнении на похоронах своей матери. Завоевав таким обманом доверие женщин, Франко Пьетрозо пичкал их рассказами о распутстве на фронтах, говорил, что там было предостаточно девушек из Красного Креста, которые «обслуживали» бойцов, и что тех, кто устоял перед искушением, можно было по пальцам пересчитать. Бедные вдовы не имели ни малейшего представления о жизни в окопах (как, впрочем, и сам Франко Пьетрозо) и, полагая, что их мужья живы, здоровы и изменяют им, искали «утешения» у своего конфидента.

В конце концов Франко Пьетрозо попался с поличным: солдат, который был ошибочно записан погибшим, застукал его со своей «вдовой». История гласит, что когда Франко повесили, привратник ада, не найдя в своих книгах преступления «Наставлять рога мертвецам», дал ему от ворот поворот. И его не пропустят туда до тех пор, пока какая-нибудь военная вдова, зная, что он за человек, не признается ему в любви».

«Это звучит убедительно, и я должен признать, что имя этого человека соответствует тому, что мне о нем известно, но, к сожалению, настоящая история не столь красива. Если бы вдовы знали, откуда взялся этот странник, они наверняка не принимали бы его с распростертыми объятиями, нет, они зарылись бы лицом в подушки и, потеряв дар речи, дрожали бы от ужаса, когда это чудовище ложилось рядом с ними под одеяло…

– Он замерз после ночных блужданий, его согреет моя пылающая плоть… – т ак думали они, не замечая, что температура его тела не менялась даже в самый разгар утех.

Он не был холоден после своих долгих скитаний. Его не существовало.

Да, странника не могли тронуть ни зимний мороз, ни женские объятия, ведь его имя не было занесено в книгу жизни, высшая власть не отвела ему места в Творении. Он был создан вдовьей тоской – из бренных останков тех, кого они любили и потеряли. Водой и ветрами несло по Европе части трупов, разлагавшихся на полях сражений. В гнейсовой пещере, глубоко в недрах Альп, а точнее, прямо под девственной вершиной Юнгфрау, собрались коленные чашечки из Фландрии, ногти и тонкий кишечник из-под Танненберга, миндалины, селезенка и сухожилия с Галлипольского полуострова, тазовые кости, глазницы, яички и десны с Дарданелл, легкие, подошвы, голосовые связки и гипофиз из Соммы, корень языка, лопатки и толстая кишка из-под Вердена, лимфатическая система и щечные мышцы из Марны, почки из-под Витторио-Венето… Вместе соединилось это в человека, у которого было все, чем должен обладать мужчина.

Это и был скиталец».

«И ты считаешь, что твои россказни звучат правдоподобнее, чем то, что я сказала о Франко Пьетрозо?»

«Я ничего не считаю, это просто такая история…

* * *

Бедолага дремал под рассказ Мари-Софи, ее, похоже, не заботило, отреагирует он на ее историю или нет. Когда он приходил в себя, ему казалось, что девушка допрашивает его о его перемещениях с 14 августа 1914 года по 11 ноября 1918 года, и только пожимал плечами. Даже если он расскажет ей все, что помнит, медаль за это ей на грудь не повесят: каждый его пук, каждая отрыжка уже были зафиксированы в документах Третьего рейха – все, кроме периода, когда его вывели из лагеря, и до того момента, когда они снова нашли его и поместили здесь, в этой комнате, с этой разговорчивой девушкой.

В дверь постучали. Девушка впустила в каморку пожилую женщину, сказав ей, что для мужчины в постели ничего не надо делать, лучше оставить его в покое, и что она сама вернется через час.

Он пробормотал что-то невнятное и притворился спящим.

* * *

Мари-Софи спрятала в шкаф губную помаду и мыло, причесалась, щелкнула серебристой заколкой для волос, надела кофточку, заперла комнату и спустилась в вестибюль. У стойки стоял хозяин. Увидев девушку, он мрачно сдвинул брови:

– Один час! Ни минутой больше!

Старый Томас, удобно устроившийся у входной двери, попугаем повторил за хозяином:

– Один час! И ни минутой…

Послав им воздушный поцелуй, Мари-Софи поспешила прочь из гостиницы.

* * *

Ее путь лежал через площадь. Остановившись у магазина тканей, она посмотрелась в стекло витрины и поправила локон, что упорно не хотел лежать на своем месте у левого виска. В магазине фройляйн Кнопфлох с деревянным метром в руках склонилась над чудовищной массой черного бархата. Мари-Софи кивнула ей в знак приветствия: фройляйн иногда задешево продавала ей остатки тканей, и их частенько хватало на шаль или даже на платье.

Женщина была слишком занята отмером ткани, чтобы ответить на приветствие, и вместо фройляйн девушке слащаво заулыбался грузный мужчина, стоявший у прилавка с огромной кипой шелковых лент в руках. Его костюм был так тесен, словно он одолжил его у самого себя в юности.

Мари-Софи наморщила нос: с чего это вдруг ей лыбится этот новоиспеченный вдовец? Ослеп с горя? С какой стати такая цветущая девушка станет обращать внимание на буффона, как он? Неужели она выглядит как какая-нибудь шлюха?

Мари-Софи бросила быстрый взгляд на свое отражение в стекле, чтобы убедиться, что выглядела не вульгарнее, чем обычно – то есть во всех отношениях благопристойно, – и столкнулась взглядом с овдовевшим покупателем, который теперь подошел к самой витрине. Ошибки быть не могло: старый греховодник заигрывал с ней. Он провел запачканной сажей рукой по вороху шелковых лент, и его толстые мясистые губы беззвучно произнесли: «Пойдем уляжемся в постель в моей хибаре черной!»

У девушки пополз мороз по коже, сердце, запнувшись о слова этой старинной песенки, на миг остановилось. Она отпрянула от витрины, налетев на мальчишку, который был поглощен созерцанием часов на своем запястье.

– О чем я думаю? Время идет – Карл ждет!

Мари-Софи показала ухажеру из магазина язык, фройляйн Кнопфлох вопросительно уставилась на нее, но девушка в ответ лишь пожала плечами. Пусть слащавый негодник врет этой старой деве, сколько ему влезет. Как только заберут бедолагу, Мари-Софи снова станет свободной женщиной и уж тогда начнет извиняться за свои грехи перед всем городом.

Девушка ускорила шаг. Каблучки постукивали по мостовой, отсчитывая время, каждый шаг был равен половине секунды: тик-так, тик-так, значит, в минуте умещалось сто двадцать шагов: тик-так, тик-так, а в получасе – три тысячи шестьсот: тик-так, тик-так, тик!

– Так, у меня осталось пятьдесят четыре минуты!

Она свернула с площади на Блюменгассе [7]7
  Цветочная аллея (нем.).


[Закрыть], где не росло ни единого цветочка. Улочка была не чем иным, как помоечным проулком: вдоль закопченных стен тянулись мусорные баки, и было очевидно, почему домовладельцы не удосужились их даже крышками прикрыть: обстановка должна была соответствовать тем, кто выбирал это место для своих прогулок.

– Остается уповать лишь на то, что Всевышний просто не в курсе, что тут творится. Он подарил людям речь, чтобы те могли дать названия всему сущему, но Ему наверняка покажется, что с наименованием этой убогой помойки они не вполне справились. Вот что бы Он, например, сказал, если бы послал сюда ангела для поднятия духа какого-нибудь грешника, а пернатый вернулся назад с таким описанием: я приземлился на площади, завернул за угол у магазина фройляйн Кнопфлох и нашел грешника в загаженном проулке, который называется Цветочной аллеей? И что людям отвечать, когда Он спросит их об этой промашке? Что здесь в былые времена расстилались цветочные поля? Вот уж не думаю, что Господь в это поверит. Ведь он-то точно знает, что Кюкенштадт построен на совершенно голом куске земли – об этом по ближайшим окрестностям ходит немало шуточек. За такую оплошность Он может взять и совсем лишить нас речи!

Мари-Софи остановилась под табличкой с названием переулка:

– Но на мне цветастое платье, и я иду здесь, значит, сегодня ты можешь называться Цветочно-розовой аллеей. Будем надеяться, что Творец таки передумает лишать нас речи. Мне моя еще как понадобится – чтобы умилостивить Карла!

* * *

В дверях дома стоял герр Абенд-Анцуг, сосед Карла, и, похоже, никак не мог решить, войти ему или выйти. Он был странно одет, совершенно несообразно со временем суток: на нем был наглаженный выходной костюм и лакированные танцевальные туфли. Видимо, он переминался там уже довольно долго, потому что, лишь завидев Мари-Софи, закричал:

– Добрый вечер!

Пожелав доброго дня, Мари-Софи уже собралась было проскользнуть мимо него, но он, скакнув назад, загородил ей вход.

– Говорят, что вы хорошая девушка, и я этому верю!

Он с явным предвкушением ожидал ее ответа. Мари-Софи придала лицу нейтральное выражение, которым она успешно пользовалась в общении с любвеобильными гостями Gasthof Vrieslander: сейчас у нее не было ни времени, ни желания выслушивать разглагольствования о своей персоне.

Герр Абенд-Анцуг решил подкорректировать свое заключение:

– Конечно же, это так!

Мари-Софи лишь вздернула уголки губ, но эта реакция его вполне устроила, и он хихикнул:

– Матушка знает, что говорит! – т еперь стало ясно, что герр Абенд-Анцуг загородил девушке путь не для того, чтобы та помогла ему решить застигшую его на пороге дома экзистенциальную дилемму; и он продолжил: – Чего не скажешь о той свинье, которую, я полагаю, вы пришли навестить. У нас тут не слишком много требований к мансардным жильцам, но это уже перебор! Мы самих себя не слышали: он тут такой погром устроил, когда вернулся утром!

Мари-Софи побледнела.

– Да! То «Интернационал» горланил, то мебелью гремел, или кто его знает, чем там еще. Кто-нибудь мог бы быстренько позвонить в полицию! – герр Абенд-Анцуг с подчеркнутой серьезностью заглянул девушке в глаза.

Мари-Софи не знала, что и думать: Карл крушил мебель и распевал «Интернационал»? Он же терпеть не мог коммунистов – они с ним плохо обошлись. Карл как-то прочитал ей стихотворение – призыв к борьбе, которое он по наущению радикалов сочинил для профсоюза трубочистов, но те его так и не опубликовали. Он, должно быть, здорово наклюкался. Если застукают за коммунистическими делишками, неприятностей не оберешься.

– Да-да, именно так! Мы с моей матушкой как раз обсуждали, как печально представлять вас в лапах этого животного. Матушка так и сказала: «Что она стелется перед этим Карлом, такая хорошая девушка?» И еще добавила: «Ей найти достойного жениха – раз плюнуть! Такой-то красавице!»

– Благодарю вас с вашей матушкой за добрые слова в мой адрес, но, судя по тому, что я сейчас услышала, бедняжка Карл, должно быть, болен. Я лучше пойду за ним поухаживаю, чтобы вы с вашей матушкой могли помечтать в покое, а не под его тарарам.

Мари-Софи вежливо откланялась герру Абенд-Анцугу, однако это произвело на разодетого господина совсем противоположный эффект, и он повел себя с ней даже чересчур галантно, учитывая, что она была всего лишь скромной горничной.

– Возможно, фройляйн согласится со мной поужинать… Или как еще назвать роскошную трапезу в середине дня? Видите ли, меня призывают в армию воевать со славянами, мой поезд уходит сегодня вечером, и поэтому сейчас у меня время ужина.

Герр Абенд-Анцуг опустился на одно колено, и Мари-Софи мысленно помянула Всевышнего. Этот герр явно не верил в победоносную войну, раз собрался сделать ей предложение прямо здесь, на пороге.

– Все они хотят сделать нас вдовами…

Герр Абенд-Анцуг сконфуженно глянул на бормочущую себе под нос девушку, закатал штанину, сунул пальцы в носок, выудил оттуда тугой, перетянутый затасканной резинкой рулончик купюр и стряхнул с него крошки от печенья:

– Моей матушке было бы несказанно приятно, если все здесь увидят, что я обедаю в хорошем ресторане с такой девушкой, как вы.

Мари-Софи мило ему улыбнулась и отрицательно потрясла головой:

– Благодарю вас за беседу, герр Абенд-Анцуг. И сделайте одолжение вашей матушке, вернитесь живым домой.

При этих ее словах он поднялся с колена, отступил в сторону и потянулся ко лбу в поисках шляпы, которой там не было.

* * *

Мари-Софи осторожно постучала в дверь Карла, но ответа не последовало. Она постучала сильнее, прислушиваясь к движению в комнате. Что за черт, о чем он там думает? Ей с таким трудом удалось вырваться с работы, а он даже не соизволил вылезти из постели. Так разобидеться за одно-единственное пропущенное воскресенье в так называемом зоопарке – это уж слишком! С силой шлепнув ладонью по двери, она решительно развернулась:

– Ну и дуйся дальше!

Этажом ниже открылась дверь, и на лестничной площадке возникла седовласая старушка ростом с семилетнего ребенка:

– Чтобы разбудить герра Мауса, нужны иерихонские трубы, дитя мое!

С трудом поднявшись до середины лестничного пролета, она простерла к девушке руку:

– Я тут с полудня ношусь вверх-вниз, как чертик на ниточке, все пытаюсь его разбудить, хотя и предпочла бы этого не делать, он такой хороший, когда спит, – в искривленных подагрой пальцах торчала сложенная салфетка с нарисованной на ней бабочкой: это было послание Мари-Софи к Карлу. – Сюда приходил подросток, чтобы доставить герру Маусу это письмо, но сказал, что боится герра Мауса, и я вызвалась передать письмо вместо него. Забери это, милая, не люблю держать у себя письма чужих людей, мне всегда хочется их прочитать, а ты ведь все равно уже здесь.

Девушка спустилась к чертику на ниточке и взяла из ее рук салфетку.

– Передай мальчонке мои приветы, такой приятный молодой человек, прочистил мне раковину на кухне, рассказывал всякие нелестные истории о твоем женихе и взял за все про все как за кружку пива.

Старушка хихикнула и захромала по ступенькам вниз. Девушка покрутила в руках собственное послание: может, попытаться еще раз постучаться? Хотя бы только для того, чтобы поздороваться с ним, может, тогда он будет в лучшем настроении, когда они встретятся в следующий раз? Но прежде, чем Мари-Софи решила, как ей поступить, послышался шепот:

– Она уже убралась к себе?

В проеме приоткрытой двери поблескивали покрасневшие глаза Карла. Девушка утвердительно кивнула своему любимому: на его бледном помятом лице отпечатались глубокие складки от подушки, в которых угадывался текст: «Что-то неразборчиво… снова неразборчиво… бедолага… бедолага…»

Приоткрыв дверь пошире, он сделал ей знак подняться к нему на площадку. Мари-Софи потрясла головой, ей совсем не нравился его вид: он был наполовину одет или наполовину раздет, светлые волосы прилипли ко лбу, правая лодыжка замотана окровавленным носовым платком.

– Я проторчала здесь уже четверть часа, у меня нет времени!

Обхватив голову руками, Карл простонал:

– Другим тоже нужен уход, не только этому выродку в Gasthof Vrieslander.

– Что?

– Для этого, которого вы прячете у себя в гостинице, у тебя время есть!

Девушка испуганно оглянулась:

– Ты-то что об этом знаешь?

– Я знаю, что ты провела с ним ночь. Что мне еще надо знать?

– Может, я просто почитала у себя книжку и легла спать, как обычно? Мне нечего скрывать!

– Что-то света я в твоем окне не видел!

– Ты что, шпионил за мной? Ты ошивался на площади, чтобы шпионить за мной?

– Я оберегаю тебя! Ты – женщина, которую я люблю!

– Откуда мне знать, может, ты сам переспал с кем-нибудь, а потом торчал на площади у всех на виду, чтобы я ничего не заподозрила!

– Пффф!

– И где ты тогда умудрился так нализаться?

– Нализаться? Да я простыл!

– Ну еще бы!

– Пффф!

– Если вы собираетесь и дальше выяснять отношения, делайте это у себя в комнате! – и з квартиры напротив выскочил тучный мужчина и принялся размахивать пером авторучки под самым носом у Карла. – П одъезд является местом общего пользования и предназначен прежде всего для входа и выхода из здания!

– И это у вас называется зданием? – в звизгнул Карл, но тут же схватился за голову из-за пронзившей ее боли.

Тучный сосед поспешно отдернул авторучку к себе и профессиональным взглядом оценил лицевую экспрессию Карла:

– Это хорошо! Хорошо!

С этими словами рисовальщик ретировался восвояси, захлопнув за собой дверь.

– Встретимся в воскресенье в парке… Если захочешь… – Мари-Софи начала спускаться по лестнице.

– Жид!

Девушка застыла на полушаге, когда слова долетели до ее ушей.

– Он – жид!

Мари-Софи бросила взгляд наверх: Карл исчез с лестничной площадки, но дверь в его комнату оставалась полуоткрытой».