Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

16

Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы.

Зародыш мой видели очи Твои…

Псалом 138:15–16.

«Мари-Софи восстает из образовавшегося у дверей холмика пепла. Жар в пасторской каморке спал, но в воздухе все еще витает дым от ее сожженного тела. Девушка открывает ложное окошко, и дымную завесу вытягивает в прохладную парижскую ночь на картине: на дальнем берегу Сены стоит молодой человек, он прислонился к фонарному столбу и пытается прикурить сигарету. Это – Карл. Мари-Софи отскребает ему лицо – соскабливает краску ногтем указательного пальца, пока не остается ничего, кроме коричневого холста.

* * *

Часы внизу в вестибюле пробили одиннадцать, из столового зала донесся гул веселья: хозяин вернулся домой и пировал со своими собутыльниками, а те мужественным хором распевали ему благодарности за выпивку.

Мари-Софи расхаживала по пасторскому тайнику, заломив руки:

– Что же мне делать?

Раздетый бедолага храпел, укрытый слоем пепла. Присев на кровать возле него, она стряхнула пепел с его лица и рук.

– Теперь я чиста, гореть с тобой было так хорошо… Но они хотят забрать тебя у меня, забрать теперь, когда я хочу, чтобы ты был со мной всегда, хоть ты и храпишь, как поросенок, а я когда-то пообещала себе, что никогда не буду жить с мужчиной, который храпит.

Она смахнула пепел с его губ, и он проснулся. Мари-Софи попыталась улыбнуться:

– Не уходи, а? Ну куда тебе идти? Или ты должен уйти?

– Тссс… – ч уть слышно произнес бедолага, но она уже не могла успокоиться.

– Если ты собираешься уйти, то скажи мне все: от чего ты бежишь, вернешься ли назад? Скажи мне все, я должна знать все!

Бедолага сел на кровати, свесив вниз тощие, словно птичьи, ноги. Мари-Софи помогла ему встать. Он обратился к ней чуть слышным, измученным голосом:

– Где моя сумка? В моей сумке был халат, можешь принести его? И еще у меня была коробка…

Девушка открыла сумку и нашла то, о чем он просил: полуночной синевы халат, расшитый серебряными звездами. Он надевал его медленно, осторожно просовывая руки в рукава, словно человек, вернувший себе утерянное достоинство, но уже не вполне уверенный, что оно для него важно.

– Я покажу тебе все, что нужно увидеть! А коробка? Где она?

– Она здесь. – Мари-Софи поставила коробку на кровать.

Это была овальная шляпная картонка – розовая, изрядно потертая, сплошь покрытая витиеватым мелким орнаментом. На крышке значилось: Dodgson & Tenniel – Hatters of England. Некоторое время бедолага с любовью ее разглядывал.

– Пожалуйста, поставь ее туда…

Чуть слышно вздохнув, он указал на туалетный столик позади себя. Девушка переставила коробку на столик.

– Сюда?

– И, будь добра, завесь чем-нибудь зеркало… Спасибо…

Мари-Софи не понимала, как ей себя вести: что случилось с ее бедолагой? Он больше не был бедолагой, он выглядел скорее как хирург в операционной или мастер черной магии, наставляющий в своей собственной лаборатории снующих вокруг него учеников. А ведь прошла всего-то пара часов с тех пор, как они вместе горели в охваченной пламенем комнате, сплавляясь в одно существо.

Она уязвленно усмехнулась: «Ну-ну, раз ему так угодно, раз он хочет притвориться, будто между нами ничего не произошло, то и пожалуйста – с этого момента я не жду от этих мужиков ничего хорошего!»

Она накинула на зеркало полотенце, исподтишка наблюдая, как бедолага, или кто он там был, развязывал широкую белую ленту, удерживавшую крышку. Побормотав себе под нос что-то на непонятном ей языке, он открыл коробку. Как только он увидел ее содержимое, его лицо оживилось, он наклонился и достал оттуда нечто, что Мари-Софи сочла сложенной шелковой юбкой цвета лосося.

Бедолага подозвал ее:

– Иди сюда…

Она подошла поближе, а он, положив шелковую вещь на стол, вытащил из коробки еще одну такую же.

Девушке совсем перестало это нравиться. Это что, нижнее белье? И, значит, ее бедолага – обыкновенный спекулянт? Вот уж приятно узнать, кого она тут выхаживала!

Мари-Софи привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть через его плечо. А он разворачивал один шелковый лоскуток за другим, пока не дошел до укутанного в них красного предмета размером с ее предплечье. Она переводила взгляд то на бедолагу – мужчину, гостя, или как его еще назвать после всех этих перемен, – т о на штуковину в коробке. Его глаза светились счастливой радостью, и после короткой паузы от растроганно прошептал ей:

– Ну как тебе?

Мари-Софи была не в силах выдавить слова. Как тебе? Как ей – что? Кусок красного дерева? Или мясного рулета? Что он имел в виду? После всего, что с ними произошло, после всего, что они пережили вместе, он показывает ей какую-то кроваво-красную болванку и хочет знать, что она о ней думает? Тут одно из двух: либо он смеется над ней, либо вконец сбрендил! Но как бы там ни было, она должна ему ответить, ведь он больше не был ее бедолагой, он был гостем, а в ее обязанности входило должным образом обращаться с платежеспособными клиентами, как их называла инхаберина, даже если эти клиенты были абсолютно не в себе.

– Ну как тебе?

– Хмм, даже не знаю…

Она решила прикинуться дурочкой, а он, отступив в сторону, положил ей на плечо руку и ласково подтолкнул поближе к столу.

– Потрогай его.

Он взял ее руку, чтобы направить к предмету, но Мари-Софи отдернула ее.

– Что с тобой? Ты вернула мне то, что они у меня отняли: любовь. Взамен я хочу поделиться с тобой тем единственным, что у меня есть. Не бойся…

– Да это я так, я просто хотела бы сама решать не только, как мне одеваться, что думать или есть, но и все остальное, в том числе как мне выставить палец, чтобы им во что-нибудь потыкать.

– Не тыкай, потрогай легонько…

Мари-Софи осторожно, подушечкой пальца, прикоснулась к предмету. Он оказался прохладным и чуть влажным на ощупь.

– Это что-то вроде глины?

Гость, мужчина, бедолага кивнул.

– И что ты носишься с куском глины в шляпной картонке, будто это твое собственное сердце? Люди могут сказать, что ты… хмм… Когда-то считалось странным показывать – с твоего позволения – любимому человеку, да еще по секрету, кусок глины!

– Подожди!

Стянув с мизинца небольшой перстень, он взялся за дужку и вдавил печатку в глину. Девушка взглянула на него вопросительно.

– Потрогай его сейчас…

Мари-Софи медлила: он ведь сказал, что любит ее, ведь так? Не лучше ли тогда сделать, как он просит? Какая разница, сбрендил он или нет? Будет жаль, если они поссорятся перед расставанием, ведь было так хорошо сидеть с ним, болтать о всякой чепухе, когда он дремал, краснеть, когда он приходил в себя и смотрел на нее, а еще – гореть вместе с ним. Мари-Софи не могла помешать ему уйти, не могла помешать им забрать его. Как она могла это сделать? Наброситься на них, как рысь? Вцепиться в них клыками и разорвать на части? Вместо этих придут другие, и у нее не хватит желудка, чтобы съесть всех, кого она убьет. Да, ей хотелось бы побороться за него, но сейчас она должна довольствоваться тем, что есть: играть с ним в эту абсурдную игру. Он будет счастлив, когда они расстанутся, а она – в недоумении, и это не такие уж плохие эмоции для подобного момента.

– Потрогай его сейчас…

Она осторожно провела кончиком пальца по глиняному комку. О Боже! Комок дернулся, как дергается в ладони червяк, и слегка завибрировал. Что же это такое? Какой-то морской огурец? Девушка никогда не видела живых морских огурцов, но четко представляла, как те должны выглядеть: да, толщиной с предплечье и сужались к тому концу, где у них был рот. Или у этих тварей не было рта? Мари-Софи перевела взгляд на бедолагу:

– А оно кусается?

Мужчина потряс головой и стер отпечаток перстня с глиняного комка. Тот сначала колыхался под его рукой, затем затих и лежал без движения, как полено. Девушка смотрела на того, которого любила: что это за алхимия такая, что за магия?

Он выдвинул из-под стола стул и движением руки предложил ей сесть. Мари-Софи села, ожидая его объяснений. Он задумчиво вздохнул, сложил ладони вместе, будто для молитвы, закрыл глаза, слегка опустил голову и поднес руки к лицу так, что кончики пальцев коснулись носа.

Воздух внутри каморки сгустился: вокруг думающего человека клубилась тьма, и тьма эта была настолько глубокой, что девушке показалось, будто за его спиной открылась другая комната. В ней бликами играла золотая стена, отражая сияние семи свечей в канделябре высотой в человеческий рост. Свечи коптили, дым, поднимаясь от пламени, образовывал постоянно меняющиеся знаки или буквы языка, которого она не понимала.

Через секунду эта вечность закончилась, и он выпрямился – уже совершенно бодрый на вид:

– Меня зовут… э-э-э… Лёве. Очень рад с тобой познакомиться! – слегка поклонившись, он улыбнулся смущенно сглотнувшей девушке. – А то, что я тебе показал, то, что покоится сейчас на этих шелковых простынках, – мое дитя, мой сын, если быть совсем точным. И он может стать и твоим сыном тоже, если ты захочешь мне помочь, если захочешь родить его вместе со мной!

Мари-Софи не верила своим ушам. Что такое говорил этот спятивший бедняжка, которого она была не в силах не любить? Его дитя? Их дитя? Этот омерзительный кусок непонятно чего, дергавшийся под ее прикосновением, как обрубок гигантского червя? Надо же, как романтично! Она пересела на кровать, надеясь, что ее движение можно понять как: «Ну что ж, тогда, пожалуй, нам стоит поторопиться!» или: «Вот так новость! Тебя зовут Лёве, да? И у тебя там в коробке сырье для глиняного ребенка? И я могу родить его вместе с тобой? Хм, благодарю за предложение, но разъясни, пожалуйста, что тут к чему? Я же простая деревенская дуреха, много чего не понимаю и по наивности своей думала, что маленькие детки – цыплятки там и всякое другое потомство – получаются совсем другим путем!» Многозначительно приподняв брови, Мари-Софи пожала плечами, он ободряюще улыбнулся ей в ответ, она решительно встала:

– Ну что ж, думаю, лучше дать тебе побыть одному. Ты уже намного бодрее и, наверное, за последние дни по горло сыт и мной, и моей болтовней…

Она направилась к выходу, намереваясь уйти, но уже в дверях обернулась на своего рехнувшегося бедолагу и протянула ему руку:

– Было приятно с тобой познакомиться, господин Лёве… С Вами – я хотела сказать!

Лёве взял руку девушки в свои, посмотрел на нее, потом – на коробку:

– Поверь мне!

И Мари-Софи поняла, что он не отпустит ее руку, и что она готова была ему ее отдать. Их ладони соединились, он повел ее назад в каморку, она повела его назад в каморку…

– Я всю свою жизнь посвятил созданию этого комка: из почвы под Староновой синагогой, из росинок с лепестков роз, что цветут в садах Пражского града, из капелек дождя с брусчатки еврейского гетто и многого, многого другого…

– Из чего еще? Ты обещал рассказать мне все!

В легком темпе субботнего променада Мари-Софи и Лёве прохаживались туда и обратно по каморке, насколько позволяли ее размеры, и он рассказывал ей, как собирал флюиды собственного тела: мокроту, кровь, пот, слизь из носа, костный мозг, экскременты, мочу, слюну и сперму, и годами, медленно, но верно, подмешивал их в глину вместе с обрезками ногтей, волос и чешуйками кожи. Это перечисление коробило девушку, но теперь ничто не могло ее удивить, отныне ничего плохого случиться не могло. Она раскачивала взад и вперед их соединенные руки и даже тихонько подпела бы в такт его речи, если бы ситуация и без того не была достаточно абсурдной.

Когда он завершил свой рассказ, они уже стояли у стола, не сводя сияющих глаз с куска глины в шляпной картонке – с раскрасневшимися щеками, словно родители, любующиеся своим первенцем в колыбели. Мари-Софи крепче сжала его руку: наше дитя!

Девушка чувствовала, как глубоко внутри нее зарождались новые чувства. Они ворочались где-то в утробе и были всего лишь движением, ритмичным движением: думм-та-думм, думм-та-дум! За ним следовали другие движения – случайные, но следующие тому же ритму: та-да, дад-да-да… Теперь ей захотелось снова дотронуться до комка. Ритм в ее голове был настроен на его движения: быстрые подергивания и затем вибрацию: думм-та-думм та-да, думм-та-думм та-да-да.

Сосредоточившись на глубоком цвете комка, она вслушивалась в свои чувства и вдруг обратила внимание на дыхание Лёве, стоявшего рядом с ней. Он дышал через нос – целенаправленно и с расстановкой. Мари-Софи слышала звук, с которым воздух проталкивался сквозь его ноздри, так что в груди посвистывало, а крылья носа вибрировали. «Надеюсь, он не простудился, он же так слаб, это может его убить…»

Мари-Софи хотела лишь повернуться к Лёве и напомнить, чтобы он о себе позаботился, не схватил простуду, когда вдруг: думм-та-думм дад-да-да, думм-та-думм та-да, думм-та-думм дад-да-да – и она превратилась в чувство, а он – в дыхание, размеренно входившее и выходившее из его тела. И она вдруг поняла, что ее глаза были закрыты: «И его глаза тоже закрыты, но я все равно четко вижу этот комок – мое дитя!»

Они повернулись друг к другу, и их взгляды под закрытыми веками встретились».

«О, Боже, как это прекрасно!»

«Да, Мари-Софи и Лёве встретились в глазах друг друга и вступили в то затемненное преддверие души, где обычно обитают любовники, когда вместе закрывают глаза, где сознание колышется на розовых занавесках, и мы смотрим внутрь, когда смотрим наружу. Девушка шагнула в витальную темноту мужчины, а он шагнул в ее темноту. Она посмотрела себе в глаза, но в зрачках отражалось не ее лицо, нет, там внутри, в обрамлении арочных окон, стоял он и смотрел на самого себя ее глазами: думм-та-думм та-да, думм-та-думм дад-да-да. Девушка слышала, как пульсировало чувство в ее теле, в котором теперь находился Лёве, и ощущала, как дыхание ее нового тела перекликалось с ритмом думм-та-думм, как все это сливалось в гармонии, усиливая друг друга: думм-та-думм, тис-с и тсви-и в ноздрях.

Он указал на комок – и теперь она сумела различить в его бесформенности ребенка. Он осторожно погладил глину ее руками. Она протянула вперед его ладони и положила их на тыльную сторону собственных кистей, а затем последовала за ним в его движении по еще неоформленному материалу. Под вогнутой ладонью образовались макушка и затылок: да-ти-и… И шея… Чуть вверх – и появился подбородок… Ребро ладони обозначило рот, щипок большим и указательным пальцем – нос, мизинцы, вдавившись в глину, наметили глазницы и приподняли лоб. Бережно придерживая шею, он в мгновение ока сформировал плечи: думм-та-думм и тсви-и, тис-с та-да!

Она следовала руками за его движениями и одновременно бросала взгляды на свое тело, наблюдая, как оно работало, как колыхались ее плечи, когда он, уверенно вспарывая глину, высвобождал короткие пухлые ручки, собирал излишки, скатывал их в маленькие пупырышки и пристраивал на груди, создавая крошечные сосочки. Кончиком указательного пальца он разметил грудную клетку, остальными пальцами прочертил на ней линии: квис-с думм-та! Сделав паузу, пересчитал ребра: один, два, три…

– …двенадцать!

Мари-Софи вздрогнула от неожиданности, услышав свой мужской баритон, и тихонько засмеялась. Лёве поднял на нее глаза, приложил к губам палец, словно собирался шикнуть, но вместо этого послал ей воздушный поцелуй, а затем продолжил работу.

Подсунув руки под комок, он оформил с обеих сторон по два нижних ребра, провел сложенными ладонями по животу, соскользнул вниз, к паху, вдавил ногти больших пальцев в глину, расчленил ее надвое, отделив друг от друга ножки: думм-та-думм да-ти, квис-с та-думм да-а-а.

Вылепив ножки и ступни, Лёве остановился, задумчиво растирая в ладонях остаток глины. Он оглядел девушку в своем теле, отодвинул краешек закрывавшего зеркало полотенца и посмотрел на себя в ее теле. Она нежно прикоснулась к его щеке:

– Я знаю, о чем ты думаешь, но мне хочется, чтобы это был мальчик. Мне хочется, чтобы у меня был маленький мальчик, непохожий на других: миролюбивый мальчик, который вырастет хорошим человеком.

Скатав между пальцев крошечный пенис с мошонкой, Лёве прилепил их в паху глиняного ребенка:

– Теперь не возникнет сомнений, какого он пола!

У Мари-Софи вырвался тихий смешок, а он, отщипнув кусочек крайней плоти, пристроил его в промежности, а затем вдавил туда верхний сустав мизинца – появилась прямая кишка. Девушка увидела, как к его щекам прилила кровь, и почувствовала разлившийся по ним жар. «Так вот, оказывается, как я выгляжу, когда краснею… – подумала она, думм-та-квис-с ти-да. – И даже довольно хорошенькая! Как же мало мы знаем о себе, как мало видим себя, когда другие знают о нас все».

Он посмотрел на нее, и ей захотелось его поцеловать. Она чмокнула его в шею – в то место, где ей самой нравилось, когда ее целовали, и поцеловала неожиданно крепче, чем намеревалась. Он отклонил голову назад, вытянул к ней губы, надеясь на продолжение, но она улыбнулась:

– Не будем отвлекаться…

Лёве смущенно вздохнул и вернулся к созиданию. Девушка, чуть отступив от стола, разглядывала комок, все больше и больше напоминавший настоящего ребенка. Глядя на его пропорции, было трудно представить, что это нелепое тельце когда-то вытянется и приобретет вид взрослого человека.

* * *

ПРЕВРАЩЕНИЕ Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Йозеф Л. обнаружил, что он у себя в постели превратился в гигантского младенца. Лежа на нетвердой, как мягкая пуховая подушка, спине, он видел, стоило ему поднять голову, свой вздутый, розовый живот с выпуклым, еще не зажившим, пупком; на верхушке живота еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. У него были убого тонкие по сравнению с остальным телом конечности, которыми он беспомощно размахивал у себя перед глазами, совершенно неспособный их контролировать…»

«Ой, ну хватит уже историй!»

«Но это литературная аллюзия!»

«И что с того?»

«Она придает истории Мари-Софи и бедолаги, моего отца, глубину и позволяет ей найти отклик в мировой литературе!»

«Да мне без разницы! Расскажи-ка лучше о ребенке, расскажи мне о себе!»

«Ах, ты это имеешь в виду?»

«Да! Думм-та-думм – или я ухожу!»

«Ну тогда ладно! Квис-с-с!»

«Та-да!»

«Ти-и!

* * *

Лёве осторожно поднял комочек, который должен был стать ребенком, и перевернул его на живот. Быстрыми пальцами прошелся по спине, придал форму лопаткам и позвонкам, бедрам и ягодицам, подколенным ямочкам и лодыжкам: да-да-ти думм-та-думм квис-с.

– Мое дитя! – подумала Мари-Софи, когда он снова перевернул комок на спину. – И на кого же ты похож, мой сыночек?

Лёве сосредоточенно раскатывал пальцы для ручек и ножек, рисовал линии на ладонях и подошвах, подскабливал глину на висках и в подзатылочной ямке, вылепливал ушные раковины, которые разместил чуть повыше на черепе ребенка.

Мари-Софи положила руку на плечо любимого:

– Мы должны дать ему лицо… Знаешь, он немного смахивает на моего брата и, может быть, на меня саму: эти ушки, маленькие и слегка оттопыренные… ага… как у теленочка…

И она наблюдала, как он придавал глине черты: у мальчугана было чистое открытое лицо, высокие брови, высокие скулы, пухлые щечки, чувственные губки с ярко выраженной купидоновой дужкой. Открыв комку рот и просунув туда палец, Лёве старательно втирал глину в нёбо, в десны и в маленький язык, а потом повернулся к девушке, стоявшей возле стола в его теле.

– Будь добра, открой, пожалуйста, рот…

Мари-Софи сделала, как он просил, и стояла, смущенно уставившись ему в лицо, пока он проводил пальцами обеих рук по ее влажному языку.

– Спасибо!

Он разгладил глину под глазами ребенка, а затем принялся подправлять его тут и там. Девушка закрыла рот: перед ними лежал спящий младенец, удивительным образом похожий на них обоих, и ее вдруг охватила необъяснимая тревога. О чем они, черт возьми, думают? Такое крошечное существо лежит голышом в замызганной картонной коробке! Они явно знают о детях не больше, чем обо всем остальном на свете! Вот уж две белые вороны! Разве можно доверять новорожденных детей таким людям, как она и бедолага?

Ей захотелось взять ребенка на руки – сейчас же, немедля! – и прижать его к своей груди. Ей хотелось покрепче обнять своего сына, нежно покачивать и ободряюще убаюкивать его какой-нибудь ласковой ерундой, которой наши губы отвечают на тепло беззащитного детского тельца.

Мари-Софи инстинктивно провела рукой по своей плоской мужской груди, вдруг пожалев, что была не в своем теле. Однако ей не хотелось отвлекать Лёве, который сосредоточенно наносил завершающие штрихи на тело их ребенка, и поэтому она лишь беспокойно переминалась с ноги на ногу за его спиной. А что она могла сказать? Верни мне мою грудь? Ну уж нет. И она просто шепнула:

– А ему не холодно? Может, его чем-нибудь укрыть?

Лёве как раз закончил разглаживать глину и теперь прорисовывал морщинки на коленках и локтях. Не отрываясь от работы, он отвечал девушке, будто разговаривая с самим собой – замолкая каждый раз, когда формировал на теле ребенка очередную складку:

– Он ничего не чувствует… Пока… Почувствует позже… Подготовь что-нибудь… Одеяльце…

Мари-Софи провела пальцем по своему лбу – по лбу мужчины в ее теле:

– Вот здесь, на лбу… Можешь провести у него такую же линию?

Лёве внимательно осмотрел собственное лицо:

– А нужно ли ему быть так похожим на меня?

– Да, это красивая линия… И она явно образовалась не от беспокойства или гнева, она просто есть тут и все. Это так загадочно, когда младенцы каким-то образом отмечены, когда в их внешности или поведении есть что-то такое, что обычно появляется в результате долгой жизни. Тогда кажется, будто они пришли к нам откуда-то издалека, даже, возможно, с каким-то посланием для нас. Я считаю, что людям очень полезно, когда рядом с ними живут такие дети.

Лёве кивнул и поднес ко лбу ребенка ноготь указательного пальца».

«Да, эта линия на лбу у тебя действительно есть!

Можно, я ее потрогаю?»

«Позже! Сейчас на это нет времени – у них ведь не целая ночь впереди…

Мари-Софи любовалась, как проворно Лёве сновал ее пальцами по детскому тельцу. Процесс создания подходил к концу, и она уже не могла дождаться, когда затрепещут и поднимутся веки ребенка и жизнь отразится в его глазах в первый раз.

Да, кстати! Они же должны дать ему зрение! Лёве молча стоял у стола, критическим взглядом окидывая свое творение. Мари-Софи подняла к лицу его – свою – руку и указала ему на свои – его – глаза. Утопив большие пальцы в глиняное лицо мальчика, Лёве расширил глазницы:

– Они там, в кармане брюк…

Достав из шкафа брюки, девушка опустила руку в левый карман, но там ничего не было – он оказался дырявым.

– Я заштопаю…

– Нет, не надо, в этот карман я кладу то, что может или даже должно потеряться. Пешеходам мало что приносит большее удовольствие, чем находки на дороге, так я участвую в неформальном обменном рынке на тротуарах. А то, что я сам нахожу и хочу оставить для себя, я держу в другом кармане… – о н смущенно хмыкнул, услышав свой девичий голос.

Мари-Софи сунула руку в правый карман – и действительно, там, среди мелочи и бумажного мусора, лежал кожаный мешочек. Сквозь кожу она нащупала два шаровидных предмета – два глаза, предназначенных их мальчугану.

Приняв из ее рук мешочек, Лёве выудил оттуда два карих глазных яблока и два кадра кинопленки. На одном из них виднелся Адольф Гитлер, произносивший речь, на другом – он же за обедом, вытирающий со своего галстука пятно подливки.

Лёве уложил по кадру в каждую глазницу, опустил на них глазные яблоки и закрыл разрезы между век остатками набившейся под ногти глины. Работа была окончена.

Мари-Софи и Лёве заглянули друг другу в глаза, снова обменялись телами и осмотрели плод своих рук: на туалетном столике, в вульгарной пасторской каморке, спрятанной за комнатой номер двадцать три, на втором этаже гостиницы Vrieslander, в городишке Кюкенштадт, что на берегу Эльбы, лежал полностью сформировавшийся ребенок. И они увидели, что их творение было хорошо весьма. Теперь оставалось лишь зажечь в маленьком глиняном тельце жизнь.

Мой отец взялся за перстень и попросил мою мать сделать то же самое. Вместе они вдавили печать в нежную плоть – как раз посередине между грудиной и гениталиями. Я ожил – и очи ее увидели меня.

Часы на городской ратуше пробили двенадцать. Последний удар повис над городком, как преждевременное прощание.

В дверь постучали…»