Текст книги "Зародыш мой видели очи Твои. История любви"

Автор книги: Сьон Сигурдссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

«Ну вот, опять она начала о грустном…»

«Это просто времена такие…»

«Обними меня…»

«Хорошо…»

* * *

«У Мари-Софи аж в глазах потемнело: после рассказа о печальной судьбе зоопарка она ощутила себя такой несчастной, что к горлу подкатил ком размером с двенадцатинедельный плод, который, казалось, вот-вот ее задушит. Боль растеклась по каждому нерву, обострив до предела все ее чувства: огонек на огарке свечи отбрасывал по каморке нестерпимо-яркий свет, запах зеленого мыла, исходящий от спящего человека, накатил на нее, как ураган».

«И все из-за этих зверей в зоопарке?»

«Нет, просто их исчезновение заставило ее признать, что она старалась не замечать охватившей мир войны. С головой уходя в повседневные дела и не отклоняясь от привычной рутины по выходным, она сумела сохранить свой мирок таким, каким он был прежде. И, поскольку все, кого она знала, поступали так же, то лишь когда она описала атмосферу в городке моему отцу, к ней пришло осознание, что война – это не только известия о доблестных победах в землях народов низших рас, недостаточно вежливых по отношению к ее соотечественникам, но что эта война также пагубно сказалась на привычной ей кюкенштадтской действительности».

«Ты хочешь сказать, что человек не в состоянии осознать свой удел, пока не опишет его словами и не даст ему название?»

«Да, именно так! Даже Адам и Ева наслаждались своими первыми годами жизни после изгнания из Рая, потому что не понимали, в чем именно заключалось наказание за украденное яблоко. Потребовался юнец Каин, чтобы открыть им глаза на то, что человечество утратило бессмертие. И это неприятное открытие породило новое слово: смерть.

* * *

Легкий стук в дверь выдернул Мари-Софи из горестных размышлений. Перед входом в каморку стояла повариха – с пышащей паром стряпней на подносе и таинственным выражением на лице:

– А вот и я…

Она подмигнула Мари-Софи, но, когда девушка уже собралась принять протянутый ей поднос, повариха еще крепче в него вцепилась и с любопытством вытянула шею:

– А внутрь что, не пригласишь?

Шустро протиснувшись из каморки в комнату номер двадцать три, Мари-Софи захлопнула за собой дверь. Повариха отпрянула от неожиданности и удивленно вытаращилась.

– Ну и ну! – возмущенно фыркнула она, воинственно вытолкнув вперед пышную грудь. – Мне хозяевами этой гостиницы вверено доставить новому гостю обед, а ты вход закрываешь? Когда мне поручают кому-нибудь что-нибудь принести, в данном случае горячий обед: суп, хлеб и вареную капусту с сардельками, то я, как и подобает, ставлю на стол поднос и вежливым тоном, который присущ мне после долгих лет работы в сфере питания и обслуживания, спрашиваю клиента, не желает ли он или она чего-либо еще, после чего и ухожу. И ничто другое на этот раз в мои намерения не входило!

Закатив к потолку глаза и отпустив один край подноса, повариха освободившейся рукой хлопнула себя по лбу и воскликнула:

– И чем я это заслужила?!

Мари-Софи, подскочив к поварихе, подхватила отпущенную сторону подноса, чтобы тарелки с едой не съехали на пол. Ей нужно было как-то умаслить матрону, чтобы та не ринулась прямиком к хозяину и не выплеснула на него историю своей жизни, которая уже изрядно всем надоела и неизменно начиналась словами: «Мне еще и трех лет не исполнилось, когда я испекла свой первый хлеб, до этого мне доверяли лишь месить тесто…» – а заканчивалась так: «…и когда меня в Байройте выгнали с работы за то, что я переспала с исландским тенором Гардаром Хоульмом… Сказала я: переспала?.. Нет, это они так сказали, когда в дело уже вмешался сам Зигфрид – брехун и клеветник! Тогда я и поклялась себе, что никому отныне не позволю вытирать об меня ноги! Да! Тем более этой пигалице, которая еще не родилась, когда я служила у Вагнеров и моей стряпней восхищались величайшие голоса века! И я не намерена мириться с таким обращением здесь, в Gasthof Vrieslander – заведении самого низкого класса из всех, где мне когда-либо доводилось работать! И вам это прекрасно известно!»

На этом пункте поварихиной тирады на хозяина обычно находило исступление, и он набрасывался на виновника, ругая того последними словами. Мари-Софи была уверена, что он пошлет ее выгребать уголь, а за бедолагой поручит ухаживать поварихе или Бог знает еще кому, что было просто немыслимо.

– Ох-ох, как же все это странно… – м ягко опустив руку на плечо поварихи, девушка усадила ее на кровать в комнате номер двадцать три. – Ч уднó́ для всех нас! Я сама не знаю, что мне думать: сижу вот целехонький день над чем-то, что вроде бы ничто и в то же время что-то ужасно загадочное…

Подняв на девушку понимающий взгляд, повариха сочувственно похлопала ее по ляжке:

– Мы как раз обсуждали внизу, на кухне, по тебе ли эта работа, и мнения разделились. Мы, конечно, не совсем в курсе, что именно тебе доверили, но вот официант думает, что вряд ли прилично поручать тебе такое… Ты такая молоденькая, и… сама знаешь… наедине с незнакомым мужчиной? – повариха стрельнула взглядом по упруго выпиравшей груди девушки. – М ожет, официант прав? Я имею в виду, эта комната, где вы находитесь… сама понимаешь…

Мари-Софи вспыхнула: кому могло прийти в голову, что она «обслуживала» бедолагу? Повариха собственными глазами видела его утром на кухне, и нужно быть физически и психически не в себе, чтобы разглядеть в этом оборвыше, без сил вывалившемся из дверей кладовки, обезумевшего от похоти донжуана. К тому же поварихе было хорошо известно, что Мари-Софи ‒ порядочная девушка!

– Ой-ой, ты покраснела! И молчишь! Не волнуйся, мы не станем носиться с этим известием по всему городу. С нас взяли обещание никому не рассказывать о том, что он здесь, и мы ни в коем случае не должны дать другим гостям понять, что в доме что-то происходит. Я, правда, сказала старому Томасу, но он же, в конце концов, как один из нас, да и никто его болтовню всерьез не принимает…

Мари-Софи предпочла промолчать: о чем они там вообще думают – хозяин с инхабериной? У поварихи и старого хрыча из соседней комнаты были самые длинные во всем Кюкенштадте языки. Они не гнушались ни одной человеческой слабостью и с одинаковым усердием разносили истории как о финансовых затруднениях судьи, так и о запорах пасторской супруги. Старый Томас считал распространение сплетен своим долгом – он писал историю Кюкенштадта, а повариха старалась в меру своих слабых сил поддерживать моральный уровень кюкенштадтцев. Да уж, теперь все жители городка, хотят они того или нет, наверняка услышат о непристойных делишках, что творятся в пасторском тайнике в Gasthof Vrieslander.

– Ну, ладно, мне пора…

Повариха сделала вид, что собирается уйти, однако не сдвинулась с места в надежде, что повисшее в воздухе неловкое молчание вознаградит ее какой-нибудь новостью. И лишь когда они посидели какое-то время молча, она поднялась с кровати и протянула девушке поднос:

– Мальчишка придет потом и заберет посуду, а мне нужно отлучиться в город. Ты не стесняйся жаловаться, если этот там чего выкинет… – она погладила Мари-Софи по щеке. – Д ай мне знать, если что не так, мы все тут на твоей стороне. Как думаешь, все будет в порядке?

И, не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты».

7

«Мари-Софи чувствовала отупление от монотонности этого дня и оттого, что ей доверили что-то непонятное, но явно очень важное и что лишь ей одной было под силу: сидеть в солнечный воскресный день взаперти, в затемненной комнате, наедине со спящим незнакомцем.

Она слегка поклевала принесенную поварихой еду и отпила пару глотков ежевичного компота. Хотя она уже здорово проголодалась, ей было неловко объедаться на виду у лежавшего в постели скелета. Сам бедолага есть не хотел, он даже никак не отреагировал, когда она вошла в каморку с благоухавшей на подносе едой. И сколько бы Мари-Софи не подносила к его носу аппетитную сардельку, разбудить его не удалось.

– Что это за человек такой, в самом деле? Ему так жизненно необходим хороший обед, а он от жирненькой свиной сардельки нос воротит!

Девушка бросила на бедолагу мимолетный взгляд, из-под одеяла донеслось громкое урчание, и она сокрушенно покачала головой:

– А в животе завывает, будто тринадцать тысяч котов в ловушке!

Как бы ей пробудить его аппетит? Может, он хотел бы поесть в одиночестве? Так часто бывает со всякими оригиналами, а насколько она могла судить, он здорово отличался от других людей. Возможно, именно поэтому она и присматривала за ним, именно это и делало его особенным? Да, она ухаживала за ним для этих двух мужчин, которые, по-видимому, из любви к чудакам взваливали на себя (а по большей части – на других) нелегкое бремя: помочь этим редкостным побегам расцвести и не погибнуть в руках нехороших людей. А причина, по которой она должна была замечать и запоминать все, что он мог сказать, заключалась, конечно же, в том, что на редкостных побегах распускаются удивительные листочки и невиданные цветы. И как же повезло сейчас хозяину, этим двоим, бедолаге, да и самой Мари-Софи, что она унаследовала от своей бабушки особую садовую смекалку и кое-что в садоводстве понимала.

– Вряд ли есть большая разница в том, как выхаживать иерусалимский артишок или тебя!

Мари-Софи поспешила усадить бедолагу в постели, подоткнула со всех сторон подушками, поставила поднос ему на колени и вложила в безжизненно разжатые ладони вилку и нож.

– Тут весь фокус в том, чтобы растение полить и оставить в покое, потому как ни один цветок не станет ни расти, ни крепнуть, если на него без конца пялиться. Поэтому я поставлю стул здесь, у двери, сяду к тебе спиной, и посмотрим, съешь ли ты хоть что-нибудь.

Взяв от письменного стола стул, она устроилась на нем, как сказала.

– А пока ты будешь есть, я расскажу тебе историю об одной странной старухе. Думаю, тебе будет полезно послушать о чудá́чке вроде тебя самого, да к тому же я сама уже давненько не слышала этой истории, а она мне кажется очень забавной. Старуха эта жила в лесу, который охранял мой прадедушка – он служил лесником, – и она, как и ты, не любила есть при других. Как тебе такая история?

Ответом ей было урчание в животе бедолаги.

СТАРУХА И КАЙЗЕР Когда-то в самой чаще леса, в своей избушке, жила старуха. Она была затворницей и не водила дружбу с жителями окрестных деревень и ферм, только каждую субботу приходила на рынок с грибами и кореньями, а также мазями и отварами, которые готовила сама из лесных трав. И лишь то отличало старуху от других диковинных птиц (а их в округе было немало, и жили они там спокойно со всеми своими причудами), что она ни за что не садилась за еду с другими торговцами в конце рабочего дня, зато никогда не стеснялась справлять нужду у всех на глазах, а особенно в то время, когда все обедали.

Причина подобного поведения, а также того, что никто не обращал внимания на столь дурные манеры, заключалась вовсе не в том, что старуха стеснялась других, следовала особым запретам на застолья или была ведьмой, как думали про нее местные дети, нет, причиной всего этого было то, что когда-то она вкушала пищу с самим кайзером. И тут дело ясное: человек, отобедавший за одним столом с кайзером, становится выше общепринятых правил этикета.

Они повстречались, когда старуха была молодой девушкой, а кайзер – простым принцем. Будущий венценосец охотился со своей свитой на дроздов, когда заметил, как в густой подлесок шмыгнула лиса. Принц сразу понял, что это был не простой зверь, нет, это была золотая лисица, которую видели в лесу с тех давних времен, о которых помнили лишь самые древние старики. Поймать ее было заветной мечтой каждого охотника, но, так как она была невероятно хитра и изобретательна, ей всегда удавалось улизнуть от их пуль и стрел. Охотник был не охотник, если у него не имелось своей истории о встрече с невиданным зверем, о том, как он уже было ухватился за этот ее золотой хвост и как она верткой змеей выскользнула у него из рук. В доказательство правдивости рассказчик поднимал вверх два пальца, чтобы продемонстрировать своим слушателям приставшую к подушечкам блестящую пыль, и тогда те, что имели занудный обычай переиначивать все пословицы, говорили: «Лисе цену узнаешь, как потеряешь!»

Одним словом, золотая лисица была для многих недосягаемой мечтой, и юного принца охватило неистовое желание поймать ее. Он крикнул своим спутникам, но те были так увлечены стрельбой по дроздам, что не услышали его и не заметили, как он, пришпорив арабского скакуна, бросился за зверьком.

Погоня продолжалась по всему лесу – вдоль его и поперек. Золотая лисица неслась по лесным ложбинам, сквозь кустарник, подныривала под корни деревьев, перепрыгивала через ручьи. Принц упивался ловкостью своего жеребца, с азартом преследуя добычу. Ему очень хотелось поймать лисицу живой, чтобы преподнести ее в подарок отцу и тем самым смягчить его гнев. Они с отцом повздорили из-за отношений принца с женщинами, или, вернее сказать, из-за отсутствия у принца аппетита к адамову ребру. Это обстоятельство стало настолько известным в мире, что другие правители на высочайших собраниях без конца подтрунивали над кайзером.

А лиса мало-помалу завлекала своих преследователей все глубже в лес – дальше, чем они когда-либо заходили, и принцу пришлось жестко погонять своего любимца, когда заросли крапивы стали такими густыми, что жеребец с трудом находил опору для копыта.

Наконец золотая рыжуха выдохлась, и принцу удалось загнать ее в угол на полянке, окаймленной густопереплетенными зарослями. Осадив коня, он развернул его боком, отрезав лисе путь. Так приближался он к ней с великой осторожностью, а она, припав почти к самому дерну, подозрительно мерила взглядом человека, который подошел к ней ближе, чем кто-либо другой. Этот взгляд, пылавший ненавистью, овладел мыслями принца, и ему на мгновение показалось, что он столкнулся с тайной, бесконечно большей, чем обычная плутовка, чья хитрость сделала ее легендой среди деревенских увальней.

Вдалеке громыхнул раскат грома, и жеребец под всадником заволновался. Чтобы сдержать его, принц натянул поводья, а когда снова взглянул на лису, она, казалось, исчезала у него на глазах:

золотая шубка утратила свой блеск, и зверек медленно растворился, просочившись сквозь землю. Не веря собственным глазам, принц потер их и потряс головой: на полянке не было никакой лисицы, а вместо нее на траве лежали две белоснежные жемчужины.

Принц с досады скрипнул зубами, но решил, что лучше вернуться в Осенний дворец с двумя жемчужинами, чем с пустыми руками. Он спешился, привязал коня к низкой ветке и направился вглубь полянки. Но не успел он наклониться за жемчугом, как над лесом сверкнула молния, отразившись на острых, как иглы, страшных клыках лисицы – прямо у его пальцев. Принц поспешно отдернул руку, а лиса, теперь уже черная как смоль, поднялась на задние лапы и прошипела: «Несчастный человек, ты еще вспомнишь, как неразумный зверь сыграл с тобой шутку!» И с этими словами она метнулась стрелой мимо принца, между конских ног – и прочь с поляны.

Обезумев от страха, скакун встал на дыбы, принц бросился к нему, пытаясь осадить, но жеребец сорвался с привязи и сбил своего хозяина наземь.

Когда принц пришел в себя, он уже был не на поляне, а лежал в бедной, но опрятной кровати. В воздухе витал аппетитный аромат сдобренного пряностями супа, из соседней комнаты доносилось тихое женское пение. Откинув искусно расшитое лоскутное одеяло, которым укрыл его благодетель, принц со стоном поднялся на ноги и прихрамывая подошел к окну. После падения у него ныло во всем теле, а лоб горел так, как будто к нему прилепили кусок раскаленного угля.

В залитом дождем оконном стекле принца встретило жалкое зрелище: лицо было покрыто синяками и ссадинами и увенчано пестрой тряпкой для нюхательного табака. Под тряпкой, у самых корней волос, несколько плотных листьев прижимали к его лбу кусочек угля. «Я выгляжу, как карикатура на Данте, – буркнул принц, а он был известен своим интересом к литературе и изобразительным искусствам, и добавил: – И у меня абсолютно голая задница».

Оглядевшись в поисках своей одежды и нигде ее не увидев, он решил снова улечься в постель. Когда он уже карабкался на кровать, выставив кверху свой розовый августейший зад, в комнату вошла молодая девушка. Она не засмеялась, она была красивой, она была его спасительницей и держала в руках поднос с ломтем хлеба и миской горячего ароматного супа.

Пока принц угощался супом, девушка поведала ему, что, когда разразилась гроза, она собирала в лесу свои травы и, припустив от дождя во весь дух, едва не угодила под копыта жеребца, исполнявшего на тропинке пляску святого Витта. Вскоре после этого она наткнулась на израненного мужчину, что лежал без сознания у самой кромки болота, которое проглотило немало хороших парней. Этим мужчиной у болота как раз и был принц. Конечно, она не могла оставить его там лежать в такую ужасную погоду и притащила его сюда, к себе домой. Поэтому он и сидит сейчас здесь и ест суп. Кстати, как суп-то, вкусный?

Принц был вынужден признать, что суп был сущее объеденье.

Буря бушевала в лесу семь дней и семь ночей. Что в продолжение всего этого времени происходило между принцем и девушкой, никто не знает, но на утро восьмого дня он распрощался, окрепший и в заштопанных портках, а на прощание подарил ей перстень. Это была изысканнейшая драгоценность – из белого золота, с двуглавым орлом, инкрустированным рубинами.

Через три месяца после того, как у нее останавливался будущий кайзер, девушка перестала появляться на рынке и объявилась лишь по прошествии шести месяцев. Люди подозревали, что она выносила ребенка и что родился у нее мальчик, которого она спрятала в лесной пещере. Но сколько народ ни отправлялся в экспедиции и походы на поиски ребенка, его так и не нашли, что подтверждало, насколько его мать хорошо знала лес. Ей, постоянно бродившей по самым глухим его закоулкам в поисках трав и ягод для мазей и эликсиров, не составило бы труда скрыть в темных дебрях младенца.

Говорили, что девушка прятала своего сына и наследника престола, потому что он должен дождаться времен, когда страна столкнется с великими бедами и лишениями и люди будут готовы принять его в качестве своего духовного и мирского вождя, который укажет им путь в грядущие столетия. А до тех пор, пока он не выступит из укрытия, защищенный своим происхождением, добродетелями и сокровищем, которое для него оставил отец и которое хранится с ним в пещере, он не будет стареть, и ему не прибавится ни дня свыше двадцати одного года.

Что же до девушки, его матери, то она старела, как и все другие, и превратилась под конец в эксцентричную старуху, что жила в одиночестве в самой чаще леса, не следовала ни божьим, ни человечьим законам и торговала на рынке своим товаром. В конце концов она померла, уткнувшись лицом в кашу, и не оставила ни единого намека на местонахождение пещеры, юноши или дивного сокровища. Когда обыскали ее жилище, то нашли лишь то, что обычно бывает в лачугах старых знахарок.

А принц стал кайзером. Насмешники прозвали его «девственный король» за то, что его имя никогда не упоминалось вкупе ни с одной женщиной, кроме той девушки, которая давным-давно одним осенним днем спасла его от печальной участи сгинуть в болоте. Он заделался большим энтузиастом художественной вышивки и разведения лебедей, растратил всю казну на разные искусства и рискованные предприятия и утонул молодым и вопиюще бездетным – как написали официальные летописцы. А правдивость этой короткой истории подтверждается таким фактом: при посмертном освидетельствовании его тела выяснилось, что приватный орган принца был позолоченным.

Тут следует добавить, что еще долгое время после этих событий дети, игравшие у самой кромки леса, слышали, как в подлеске, словно лис, шебуршился юноша, а девушки, которые отваживались зайти чуть подальше, чувствовали на себе взгляд молодого мужчины. И каждая из них мечтала, как однажды встретит на безлюдной лесной тропинке внебрачного кайзерова сына и что вспыхнет между ними любовь, и заживут они вместе, и будут жить долго и счастливо.

Но с тех пор прошло уже слишком много времени, лес давно утратил свое сказочное очарование, золотой лисицы никто не видел с тех пор, как умерла старуха, дети перестали бояться таинственного юношу, а девушки теперь отправляются на поиски женихов в большие и маленькие города. Что и я сделала, и нашла здесь моего Карла.

На этом сказке конец, а кто слушал – молодец.

* * *

– Спасибо…

Эта неожиданная реплика бедолаги так ошарашила Мари-Софи, что она чуть не свалилась со стула. Однако, когда она обернулась со словами «на здоровье», то увидела, что он снова взялся за старое: с закрытыми глазами откинулся на подушку. Он съел все, кроме сардельки.

– Ну все равно на здоровье!

Мари-Софи подумалось, что те двое зря просили ее следить за ним, словно кот за мышиной норкой. Никаких мелочей, чтоб их подмечать, в поведении бедолаги не было, он вообще никак себя не вел, был слишком слаб для этого. Он оживлялся, лишь когда она забывала о нем или притворялась, что не замечает его. Она почувствовала, что потихоньку начинает постигать свои неясные обязанности.

Дверь в комнату номер двадцать три опять открылась, и Мари-Софи встрепенулась: сколько можно? Она была по горло сыта этими бесконечными приходами-уходами. Какой смысл помещать сюда эти мощи, а затем лишать их отдыха, тишины и возможности снова принять человеческий облик?

– Ей-богу, покоя тут как в туалете на детском дне рождения!

Порывисто вскочив, она рванулась навстречу визитеру и сердито распахнула дверь пасторского тайника:

– Ну что там опять?

– Хехе, правильно сказала повариха: «девчонка что-то совсем нервная стала…» – забубнил вполголоса официант, уткнувшись носом в свою бабочку и сделав вид, что не заметил раздражения Мари-Софи. – Я пришел забрать поднос с посудой… Если мне будет позволено, хехе. Мы подумали, что негоже посылать сюда мальчишку, неопытный еще, сопливый…

Он прищурился, пытаясь разглядеть, что было за ее спиной в каморке. Демонстративно хмыкнув ему в лицо, девушка пошла за подносом, а официант продолжил беседу со своим конфидентом – бабочкой:

– Вот это, значит, и есть «Парадиз»? Хехе, давненько хотелось увидеть его своими глазами, хотя, конечно, в свое время мы были немало наслышаны…

– Можешь передать хозяину, что пациент поел и поблагодарил за еду!

Мари-Софи сунула поднос официанту в руки.

– Пациент? Ты сказала «пациент»? Он что, больной? Чем-то заразным?

– Нет, я называю его пациент, потому что это очень смешное словечко, оно рифмуется со словом «коффициент»!

И Мари-Софи захлопнула дверь перед самым носом у официанта».