Слишком близко (СИ)

Текст добавлен: 6 сентября 2026, 17:30

Текст книги "Слишком близко (СИ)"

Автор книги: Софья Ларская

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 20

– Ксюш. Ну как ты? Освоилась обратно?

Поднимаю голову от ноутбука.

Климов ставит передо мной бумажный стаканчик с кофе и садится на край соседнего стола. Рукава рубашки закатаны, галстука нет, волосы слегка растрёпаны.

Обычный Климов. Нормальный. Живой.

– Нормально.

Он хмыкает. Отпивает из своего стакана, смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

– Врёшь.

– Работаю.

– Это не одно и то же.

На секунду хочется улыбнуться. Почти получается. Он замечает, склоняет голову набок – будто ждёт продолжения. Но я молчу.

– Илья, иди работать.

– Вот видишь. Даже послать нормально не можешь.

Я всё-таки улыбаюсь. Краешком губ.

Климов внимательно смотрит на меня несколько секунд, потом кивает и поднимается.

– Ладно. Если что – я рядом.

– Спасибо.

Он уходит. Я остаюсь одна.

В международном отделе совсем другая атмосфера. Здесь люди разговаривают, смеются. Кто-то обсуждает отпуск, кто-то спорит из-за поставщика, кто-то несёт документы через весь этаж.

Обычная рабочая жизнь. Та самая, к которой я так стремилась вернуться.

Только внутри пусто.

Открываю почту. Потом таблицы. Потом ещё один отчёт.

Постепенно втягиваюсь. Голова начинает переключаться. Цифры снова становятся цифрами, а не поводом думать о человеке, которого я изо всех сил пытаюсь забыть.

Пальцы бегут по клавиатуре. Экран заполняется строчками. На какое-то время я почти не чувствую той тяжести, что давила на плечи последние дни.

Телефон звонит неожиданно.

Внутренний. Смотрю на номер.

Приёмная.

Сердце делает неприятный толчок.

– Да?

– Ксения Владимировна. Вас вызывает Роман Андреевич.

Голос Веры Александровны спокойный. Нейтральный. Никаких эмоций. Просто информация.

– Хорошо.

Кладу трубку. Несколько секунд смотрю на телефон.

Зачем?

Я больше не работаю у него. Документы сдала. Дела закрыты.

Что ему нужно?

Надеваю пиджак. Поправляю воротник блузки. Выхожу.

Захожу в лифт и невольно смотрю на своё отражение. Бледная. Под глазами круги.

Отлично.

Только жалости к себе сейчас не хватало.

Двери открываются на знакомом этаже.

Выхожу в приёмную. Вера Александровна поднимает взгляд, коротко кивает. Я отвечаю тем же.

Прохожу к кабинету. Останавливаюсь перед дверью.

Стучу.

– Да.

Открываю дверь.

И сразу понимаю – дело серьёзное.

За столом сидит Шахов. Справа от него – Руднев. У окна стоит Седов.

Все трое смотрят на меня. В кабинете непривычно тихо. Даже воздух кажется тяжёлым.

– Садитесь, Ксения Владимировна.

Голос Шахова ровный. Холодный. Официальный.

Последних недель вообще не было. Ни Лондона, ни секса, ни его рук на моём теле.

Сажусь. Спина прямая. Руки на коленях.

Жду.

Шахов открывает папку.

– У нас утечка информации по французскому контракту.

Несколько секунд я просто смотрю на него. Не понимаю.

Потом смысл доходит.

Утечка.

– Закрытые материалы оказались у конкурентов. Эти документы были у вас и у меня. Нам необходимо проверить все обстоятельства.

Внутри становится холодно.

Очень.

Но внешне я не двигаюсь. Даже взгляд не отвожу.

Седов отходит от окна. Достаёт блокнот. Открывает.

– Ксения Владимировна, последние три недели вы работали с этими документами?

– Да.

Он делает пометку.

– Когда последний раз?

– До командировки в Лондон. После возвращения я передала дела.

– Кто имел доступ к вашему кабинету?

Вопросы идут один за другим. Спокойно. Вежливо. Без давления.

И это, наверное, самое тяжёлое. Потому что это не скандал. Не обвинение. Это процедура. Настоящая. Официальная. Холодная.

– Вера Александровна приносила документы. Уборщицы заходили вечером.

– Кабинет был закрыт во время вашего отсутствия?

На секунду задумываюсь.

– Не уверена.

Седов поднимает глаза.

– Не уверены?

– Я уезжала очень рано. В Лондон. Не помню, заперла ли дверь.

Он записывает. Снова и снова. Каждый ответ. Каждое слово.

Я отвечаю спокойно. Чётко. Без эмоций.

Только внутри всё сильнее сжимается ледяной обруч.

Документы были у меня. Кабинет мог остаться открытым. Распечатки лежали на столе.

Факты складываются не в мою пользу.

Руднев сидит молча. Смотрит в документы на коленях.

Шахов почти ничего не говорит. Только слушает. Иногда переводит взгляд на меня.

Именно это оказывается самым тяжёлым. Не вопросы. Не Седов. Не Руднев.

Он.

Сейчас он выглядит совершенно чужим. Между нами ничего не было. Ни Лондона. Ни секса. Ни его рук.

Наконец Седов закрывает блокнот.

– На сегодня всё. Спасибо.

Поднимаюсь. Ноги слегка дрожат.

– Ксения Владимировна.

Оборачиваюсь.

Шахов смотрит прямо на меня.

– Это формальная процедура. Все сотрудники, работавшие с документами, проходят опрос.

Несколько секунд молчу.

Конечно. Формальная процедура.

– Я понимаю.

Разворачиваюсь. Выхожу.

Дверь закрывается за спиной.

И только тогда делаю вдох.

Лифт спускается вниз медленно. Смотрю на своё отражение. Бледная, как простыня.

Офигеть.

Возвращаюсь в международный отдел. Сажусь за стол. Открываю ноутбук.

Экран светится. Буквы расплываются.

Перед глазами его лицо – холодное, спокойное, официальное, как в первый день. После секса в Лондоне, после его рук на моём теле, после самолёта.

Пытаюсь работать. Пальцы замирают над клавиатурой.

Отвечаю на письма – не помню, кому и что написала.

Согласовываю документы – не помню, какие.

Звоню кому-то по работе – потом не могу вспомнить, с кем говорила.

К шести вечера голова начинает гудеть.

Сдаюсь.

Закрываю ноутбук. Собираю вещи. Ухожу.

Дома – тишина.

Снимаю туфли. Бросаю сумку на кресло.

Иду в душ.

Горячая вода льётся на плечи. Стекает по спине.

Минута. Пять. Десять.

Ничего не меняется.

Выхожу. Сажусь на кровать. Открываю ноутбук.

Пустой экран светится в полумраке комнаты.

Перед глазами – утро. Климов с кофе. Лёгкий разговор. Нормальный человеческий взгляд.

Потом кабинет. Трое мужчин. Вопросы. Протокол.

И Шахов. Чужой. Холодный. Без единой эмоции.

Я больше не могу.

Не могу каждый день видеть его лицо. Не могу делать вид, что мне всё равно. Не могу работать в одном здании и постоянно ждать очередного удара.

Пальцы ложатся на клавиатуру.

Несколько секунд смотрю на мигающий курсор.

Потом начинаю печатать.

«Заявление…»

Глава 21 (POV Шахова)

– Роман. Объясни мне, что происходит?

Голос Лорана звучит так, что я не сразу узнаю его.

Без привычной ленивой усмешки, без лёгкого французского раздражения, с которым он обычно обсуждает правки, сроки и юристов. Холодный. Жёсткий. Такой голос бывает у человека, который уже прочитал что-то плохое и теперь ждёт, кто первым начнёт врать.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на экран ноутбука.

Утро начиналось нормально.

Почта. Две короткие правки по договору с банком. Планёрка с Рудневым через час. Несколько сообщений от Седова по внутренней проверке подрядчиков. Обычный рабочий ритм, в котором всё раскладывается по местам, если не давать голове уходить туда, куда не надо.

К Ксюше.

Сжимаю пальцы на телефоне.

– Что именно?

Лоран коротко выдыхает.

– Le Monde Informatique. Статья вышла час назад.

Я уже открываю браузер.

– Ссылку.

Через секунду на экране появляется сообщение. Перехожу.

Заголовок бьёт по глазам сразу.

Французский контракт. SHAKHOV GROUP. Закрытые условия. Сроки интеграции. Гарантии доступа к системам безопасности. Цифры. Приложения. Пункты, которых не должно быть ни у кого за пределами двух юридических команд.

Лицо не меняется.

Не имеет права.

Но внутри всё собирается в одну жёсткую точку.

Читаю быстро. Сначала заголовок, потом первый абзац, дальше таблицу с цифрами. Ещё ниже – ссылки на «анонимный источник, близкий к переговорам». Формулировки слишком точные. Не журналистская догадка. Не пересказ слухов. Кто-то дал им фактуру.

Закрытую.

– Ты читаешь? – спрашивает Лоран.

– Да.

– Эти данные знали только несколько человек.

– Знаю.

– Роман.

В его голосе появляется раздражение.

– У меня совет директоров через сорок минут. Мне нужно понимать, насколько глубоко это ушло.

Я прокручиваю страницу ниже.

Точные сроки второго этапа. Финансовые гарантии. Доступ к внутренним протоколам безопасности.

Нет.

Это не утечка со стороны французов.

Слишком много наших внутренних формулировок.

– Я разберусь.

– Быстро, – жёстко говорит Лоран. – Потому что сейчас это выглядит так, будто вы не контролируете собственные документы.

Он отключается.

Я ещё несколько секунд смотрю на экран.

В кабинете тихо.

За стеклянной стеной приёмной ходит Вера Александровна, кто-то проходит по коридору, но всё это далеко. Слишком далеко.

Данные знали двое.

Я.

И Ксения.

От этой мысли в груди неприятно дёргается что-то злое. Даже не потому, что она возникает. Потому что формально она обязана возникнуть.

Формально.

Я нажимаю кнопку внутренней связи.

– Седова ко мне. Срочно.

Через несколько минут он входит.

Без лишних вопросов. Без стука почти. Останавливается у стола, смотрит на меня и сразу понимает, что обычного разговора не будет.

Молча разворачиваю к нему экран.

Седов наклоняется, читает. Ему хватает нескольких строк.

– Когда?

– Час назад.

Он выпрямляется. Лицо спокойное. Почти неподвижное.

– Статья реальная. Данные точные?

– До последней цифры.

Седов снова смотрит на экран.

– Редакция источник не раскроет. По французам пойдёт официальная проверка, но начинать надо здесь.

– Я знаю.

– Кто имел доступ к документам?

Смотрю на него.

– Я и Белова.

Седов не меняется в лице. И правильно.

Он не Руднев. Не будет ни сочувствовать, ни делать вид, что вопроса нет.

– Доступ к её кабинету?

– Вера Александровна. Уборка вечером. Курьеры, если оставляли пакеты через приёмную. Ключ у Беловой и у меня. На аварийный случай.

Седов кивает.

– Компьютер?

– Корпоративный. Доступ через её учётную запись. Логи поднимешь.

– Подниму. Камеры тоже. Нужен период.

– С момента как начала работать со мной.

Он быстро записывает.

– Опросить всех, кто мог иметь доступ к кабинету. Веру Александровну, уборку, курьеров, админов, всех, кто приносил документы. И Белову.

На последнем слове воздух в кабинете становится плотнее.

Он поднимает взгляд.

– Всех?

– Всех. По отдельности.

Седов пару секунд смотрит прямо.

Потом спрашивает:

– Начать с неё?

Я закрываю статью.

– Да.

Он кивает и выходит.

Остаюсь один.

Открываю статью снова, хотя уже запомнил каждый абзац. Смотрю на цифры, сроки, закрытые пункты, и в голове складывается простая, грязная схема: кто-то взял документы, передал французскому журналисту или посреднику, ударил не только по контракту, но и по репутации.

В нормальной ситуации я бы думал только об этом.

О каналах. О доступах. О том, кто выигрывает.

Но сейчас перед глазами появляется не статья.

Ксения.

Чёрт.

Не должна она сейчас сидеть на месте подозреваемой.

Но будет.

Потому что это протокол.

Если я уберу её из опроса, её имя появится в расследовании ещё быстрее.

Компанию не спасают чувствами.

Я нажимаю внутренний.

– Вера Александровна, вызовите Ксению Владимировну. В мой кабинет. И Руднева тоже позовите.

Голос у меня получается сухой.

Официальный. Как и должен.

Она входит.

И на секунду замирает.

Видит меня. Руднева справа. Седова у окна. Понимает, что это не рабочий вопрос, не правки, не очередное письмо.

Понимает всё слишком быстро.

Вот за это я всегда и цеплялся в ней.

Соображает на ходу. Держит удар. Даже сейчас.

– Садитесь, Ксения Владимировна.

Она садится напротив. Папку кладёт на колени, пальцы сжимают край картона.

Почти незаметно.

Но я вижу.

Замечаю, как она выпрямляет спину. Как поднимает подбородок. Как смотрит не на Седова, а сначала на меня, пытаясь понять, кто сейчас перед ней сидит.

Мужчина, который держал её руку в самолёте.

Или генеральный директор, у которого произошла утечка.

Сегодня – второй.

Другого варианта у меня нет.

– У нас утечка информации по французскому контракту, – говорю я. – Закрытые материалы оказались у конкурентов. Эти документы были у вас и у меня. Нам необходимо всё проверить.

Она молчит.

Даже не моргает сразу.

Только пальцы на папке сжимаются чуть сильнее.

Дошло.

Седов отходит от окна и открывает блокнот.

– Ксения Владимировна, вы работали с этими документами последние три недели?

– Да.

Голос ровный.

– Когда вы последний раз работали с ними?

– До командировки в Лондон. После возвращения я передала дела.

– Кто имел доступ к вашему кабинету на административном этаже?

Она думает секунду.

– Вера Александровна. Она приносила документы несколько раз. Уборщицы вечером. Курьеры могли оставлять пакеты через приёмную.

– Кабинет был заперт во время вашего отсутствия?

Пауза.

Короткая.

Но она есть.

– Не уверена. Я уехала рано утром в Лондон. Возможно, не заперла, если кому-то понадобились бы документы, пока меня нет.

Седов записывает.

Руднев смотрит в стол.

Ему это не нравится.

Мне тоже.

Только у него есть право это показывать плечами, взглядом, молчанием. У меня нет.

– Документы хранились в ноутбуке или в распечатанном виде?

– В основном в ноутбуке. Но были распечатанные версии. На столе, в папках.

– Кто знал, где они лежат?

– Роман Андреевич. Вера Александровна могла видеть. Возможно, Полина заходила с бумагами. Но целенаправленно никто не спрашивал.

Седов задаёт следующий вопрос.

Потом ещё.

Про доступ к ноутбуку. Про пароль. Про флешки. Про почту. Про распечатки. Про то, кто был в кабинете после её отъезда.

Она отвечает.

Чётко.

Без лишних слов.

Не оправдывается. Не спрашивает, почему именно её. Не пытается смотреть на меня с обидой, хотя имеет право.

Вот это бьёт сильнее. Я вижу, как она держится.

Как горло у неё двигается, когда она сглатывает. Как пальцы несколько veces разжимают и снова сжимают край папки. Как она выбирает слова, чтобы не сказать ничего лишнего, чтобы не дать эмоции вырваться наружу.

И всё равно отвечает.

Ровно.

Моя девочка.

Мысль приходит резко. Не вовремя. Неправильно.

Я отсекаю её сразу.

Она не моя.

Она сама ушла.

И сегодня сидит здесь как сотрудник компании, которую я обязан защитить.

Седов закрывает блокнот.

– На сегодня всё. Спасибо.

Она встаёт.

Движение спокойное.

Только слишком аккуратное.

Как у человека, который боится, что если сделает быстрее, то не выдержит.

– Ксения Владимировна.

Она оборачивается.

Смотрит на меня.

Прямо.

И я впервые за весь опрос позволяю себе сказать не вопрос, не пункт процедуры, а то, что должен был сказать раньше.

– Это формальная процедура. Все сотрудники, работавшие с документами, проходят опрос.

Она молчит секунду.

В глазах ничего лишнего.

Ни слёз. Ни просьбы.

Только этот спокойный, почти выжженный взгляд.

– Я понимаю.

И выходит.

В кабинете несколько секунд никто не говорит.

Потом Руднев тихо произносит:

– Это была не она.

Я смотрю на закрытую дверь.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Поворачиваюсь к нему.

– Протокол.

Руднев качает головой.

Не спорит.

Он слишком давно работает со мной, чтобы спорить там, где решение уже принято. Но я вижу, что он думает.

Что я сделал ей больно.

И он прав.

Седов убирает блокнот.

– Я начну с камер и логов.

– Докладывайте.

Они выходят почти одновременно.

Остаюсь один. В кабинете снова тихо.

Только теперь эта тишина не рабочая.

Тяжёлая.

Открываю статью ещё раз, но не читаю. Перед глазами всё равно она. Как сказала «я понимаю». Как ушла. Как не обернулась.

К вечеру Седов возвращается.

– Роман Андреевич.

Я поднимает взгляд от документов.

– Говори.

– Отсматриваем камеры. Период большой. Записей много, точного времени утечки пока нет. Параллельно подняли логи доступа к её ноутбуку и входы на этаж.

– Результат?

– Пока ничего, что можно положить на стол.

– Продолжайте.

– Да.

Он не уходит сразу.

– Что ещё?

– По Беловой прямых оснований нет. Только доступ к документам и незапертый кабинет.

– Я знаю.

Седов кивает.

– Докладывать каждое утро?

– Каждое утро. И если появится что-то раньше – сразу.

Он выходит.

Я остаюсь за столом до позднего вечера.

Почта. Звонки. Юристы. Французы.

Кризисная коммуникация.

Все говорят правильно. Все задают правильные вопросы. Все ждут от меня правильных решений.

Я их принимаю. По одному. Холодно. Быстро.

Без права отвлекаться.

Но стоит кабинету опустеть, как в голове снова появляется её взгляд.

Не статья. Не Лоран. Не конкуренты.

Она.

Как сидела напротив трёх мужчин и понимала, что её проверяют.

И как всё равно сказала: «Я понимаю».

На следующий день я приезжаю раньше обычного.

Офис ещё полупустой. Вера Александровна только включает компьютер в приёмной, здоровается тихо и сразу уходит к кофемашине. Я закрываюсь в кабинете, открываю почту, отвечаю на письма, провожу короткий созвон с Рудневым.

Обычный ритм.

Почти.

Седов с утра не докладывает.

Это раздражает.

К одиннадцати я уже дважды смотрю на телефон.

Пусто.

В половине двенадцатого дверь открывается резко.

Без стука.

Седов входит.

И по его лицу я понимаю: нашёл не то, что ожидал.

– Роман Андреевич, я хотел уточнить ещё несколько вопросов у Беловой.

– И?

– Её нет на работе. Телефон недоступен.

В кабинете становится тихо.

Смотрю на него.

– Повтори.

– Белова не вышла на работу. Телефон недоступен. Последний раз в сети была вчера вечером.

Удар приходит не сразу.

Сначала – злость.

Резкая.

Чистая.

На ситуацию. На себя. На неё тоже, потому что какого чёрта она не на работе и не отвечает.

Потом всё лишнее отсекается.

Остаётся только одно.

Найти.

– Ищи.

Седов чуть склоняет голову.

– Если после опроса она пропала, это может выглядеть как попытка уйти от проверки.

Я поднимаю на него взгляд.

– Нет.

Одно слово.

Седов замолкает.

– Она не сливала контракт, – говорю жёстко. – И не сбегала от проверки. Ищи её, а не версию подгоняй. Камеры, маршруты, такси, входы, выходы, коллеги, дом. Всё.

– Понял.

– И продолжай архив по кабинету. Если она не брала – брал кто-то другой.

Седов выходит.

Я встаю и подхожу к окну.

Город внизу живёт как обычно.

Машины. Люди. Серая полоса дороги.

Со вчерашнего вечера.

После того как она вышла из этого кабинета.

После того как я посадил её напротив Седова и Руднева и позволил задавать вопросы, на которые сам знал ответ.

Не она.

Не она, чёрт возьми.

Но это я знаю.

А она?

Что она увидела?

Трое мужчин в кабинете. Официальный тон. Холодное лицо. Формальная процедура.

И меня.

Меня, который не сказал: «Я знаю, что это не вы».

Потому что протокол. Потому что компании.

Сжимаю ладонь в кулак.

Хорошо, Шахов.

До чего доигрался?

Через несколько часов Седов возвращается с планшетом.

– Есть кое-что.

Я беру планшет.

На экране запись с камеры коридора.

Дата – день, когда мы с Ксенией были в Лондоне.

Время – после обеда.

Коридор административного этажа пустой. Потом появляется Виктория.

Идёт спокойно.

Не оглядывается.

Подходит к двери кабинета Беловой.

Заходит.

Несколько секунд я просто смотрю на экран.

– Перемотай дальше.

Седов касается экрана.

Виктория выходит через несколько минут.

С пустыми руками.

Спокойная.

Такая же уверенная, как всегда.

– Какого хрена ей там делать?

Седов молчит.

И правильно. Ответа пока нет.

– Косвенные доказательства, – говорит он. – Время совпадает. Она была в кабинете, когда Беловой не было. Но прямых доказательств, что она взяла документы, пока нет.

– Что ещё?

– Поднимаем логи. Проверяем, была ли активность с компьютера Беловой в это время. Смотрим, кто ещё проходил по этажу.

Я возвращаю планшет.

– Продолжай.

– Да.

Он выходит.

Я остаюсь стоять посреди кабинета.

Виктория.

Конечно, не доказано. Пока только запись.

Но внутри уже складывается холодная, неприятная линия.

Она заходила.

Она умела входить туда, куда её не звали.

И она была слишком спокойна все эти дни.

Сажусь за стол. Открываю статью. Закрываю. Бессмысленно.

Теперь в голове не статья.

Ксения.

Которую я вызвал официально, холодно, как чужую.

Которая сидела передо мной и держалась так, словно если даст слабину, её просто раздавит.

Которую я отпустил одной фразой про формальную процедуру.

И которая после этого не вернулась.

Поздно вечером в дверь стучат.

– Да.

Заходит Марина. Молча кладёт планшет на стол.

На экране – письмо. Пришло вчера вечером.

Заявление об увольнении. Белова Ксения Владимировна.

Глава 22 (POV Шахова)

– Найди её.

Седов молчит секунду. Не переспрашивает. Понимает без лишних слов.

– Роман Андреевич, уже работаем. Телефон выключен, дома нет. Поднимаем камеры, обзваниваем знакомых, коллег. Проверяем родственников.

Я смотрю на планшет. Экран светится – заявление. Белова Ксения Владимировна. Вчера вечером. После того как вышла из моего кабинета.

– Времени нет.

– Понял.

Седов отключается.

Кладу телефон на стол и снова смотрю на планшет.

Белова Ксения Владимировна.

Несколько строчек. Обычный документ.

Такие заявления через мои руки проходят постоянно. Кто-то приходит, кто-то уходит. Одни не выдерживают темпа, другие находят место получше. Жизнь компании от этого не останавливается.

Должна была не остановиться и сейчас.

Не получается.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза.

Перед ними сразу появляется она.

Не та, что стояла напротив меня во время опроса.

Самая первая.

Входит в кабинет. Смотрит прямо в глаза. Не суетится. Не пытается понравиться. Не улыбается через силу.

Я тогда спросил:

– Работать в таком режиме сможете?

– Смогу.

Коротко. Уверенно. Именно это меня тогда и зацепило.

Не внешность. Не фигура. Не глаза.

Характер.

Потом она спорила со мной на совещаниях.

Злилась. Краснела.

Пыталась держаться спокойно и каждый раз выдавала себя взглядом.

Приходила утром с кофе и здоровалась первой.

Закатывала глаза, когда считала, что я придираюсь.

Однажды уснула над документами и до последнего убеждала меня, что просто задумалась.

Я усмехаюсь. Глухо. Без веселья.

Чёрт.

Когда это произошло?

В какой момент я начал знать её привычки лучше собственных?

В какой момент начал искать её взглядом в приёмной?

В какой момент день без неё стал неправильным?

Поднимаюсь и подхожу к окну.

Москва живёт своей жизнью.

Огни. Машины. Люди.

А я стою здесь и впервые честно признаю вещь, от которой отбивался несколько месяцев.

Мне мало Лондона. Мало её поцелуев. Мало того, что между нами было.

Мне нужна она.

Целиком.

Со всеми её спорами. Упрямством. Характером.

С её невозможной привычкой всегда говорить правду в лицо.

И поэтому заявление лежит передо мной как приговор.

Любовницу потерять неприятно.

Человека – совсем другое.

В кабинете тихо, только вентиляция гудит где-то под потолком – монотонно, как напоминание, что ночь только началась.

Холодно внутри. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Больно – хорошо.

Возвращаюсь за стол. Наливаю кофе. Не пью. Смотрю на стакан, пока он не остывает. Отодвигаю.

Усмехаюсь. Сухо, в пустоту.

Отлично сработал, Шахов.

Сначала сделал вид, что между нами ничего нет. Потом посадил напротив Седова. Итог – заявление на увольнение.

–

В три ночи звонит Седов. Голос усталый – долго тащил тяжёлое.

– Роман Андреевич. Пока ничего. Телефон выключен. По адресу регистрации не появлялась. У друзей не ночевала. Проверяем биллинг, такси, камеры, вокзалы.

Смотрю в окно. Там темнота.

– Ищи.

– Да.

Бросаю телефон на стол. Если с ней что-то случилось… Дальше мысль не идёт. Не даю ей идти.

–

Всю ночь не сплю. Не работаю. Сижу в темноте.

Кофе остыл. Наливаю новый. Тоже стынет.

Перед глазами – её лицо. Как уходила. Как не обернулась. Как сказала: «Я понимаю».

Внутри всё сжимается. Потом отпускает. Потом снова.

К семи утра дверь открывается. Седов входит быстро. В руках лист бумаги. Лицо помятое, под глазами круги. Он тоже не спал.

– Нашёл.

Кладёт бумагу на стол. Адрес. Дача родителей. Подмосковье.

– Проверил через базу. Соседи подтвердили. Машина во дворе. Свет горел ночью.

Встаю. Пиджак уже в руках.

– Ключи.

Седов протягивает. Я беру.

Выхожу. Лифт едет вниз медленно – назло. В зеркале – небритый мужик с красными глазами, с тенью на пол-лица. Плевать.

–

Машина на трассе. Сам за рулём.

За окном – лес, серое утро, лужи, встречные машины. Время тянется.

Думаю, что скажу. Первый раз в жизни не нахожу слов. На переговорах – всегда знал. С конкурентами, с партнёрами, с женщинами – знал. Сейчас – нет.

Только её лицо. И холод в груди. Сжимаю руль, челюсть сводит. Расслабляю. Снова сжимаю.

–

Дом старый, деревянный. Лес вокруг, сырая земля, тишина – только птицы где-то далеко.

Глушу двигатель. Выхожу. Поправляю пиджак – машинально. Подхожу к калитке, потом к двери.

Стучу.

Секунда. Другая. Третья.

Замок щёлкает. Дверь открывается.

Она стоит на пороге. В большом сером свитере. Волосы распущены, бледная, под глазами тени. Не спала. Смотрит без удивления – как будто знала.

Молчит. Я молчу. Потом отступает в сторону. Захожу.

–

В прихожей темно. Тикают часы где-то на кухне. Пахнет деревом, старыми вещами, покоем.

Стоим друг напротив друга. Близко. Не касаемся.

– Зачем приехал? – Голос спокойный, усталый.

– Не подпишу заявление.

– Не имеешь права.

Смотрит прямо. Без страха. Без истерики.

Права. Не имею. Но я здесь.

– Почему? – спрашивает.

– Не хочу, чтобы ты уходила.

Секунду молчит. Потом качает головой.

– После того как устроил мне допрос? После того как смотрел на меня как на предателя?

Каждое слово ложится точно. Без крика. Без истерики. Именно поэтому больнее.

– Ты даже не попытался меня защитить.

– Я защищал компанию.

Она усмехается. Устало. Грустно.

– Вот именно.

Тишина. И в этот момент до меня доходит то, что не доходило всю ночь.

Для меня это был протокол. Расследование. Проверка. Работа.

Для неё – нет.

Для неё это был я. Я, который посадил её напротив себя. Я, который смотрел на неё холодно. Я, который не сказал самой простой вещи: что знаю – это не она.

Провожу ладонью по затылку.

– Я испугался.

Она хмурится.

– Чего?

– Что ошибаюсь.

Молчит. Смотрит внимательно.

– Но знаешь, что самое паршивое?

Ждёт.

– Я ни секунды не верил, что это ты.

В комнате становится совсем тихо. Даже часы перестают слышаться.

– Тогда зачем? – спрашивает почти шёпотом.

– Потому что привык всё контролировать.