Текст книги "Слишком близко (СИ)"
Автор книги: Софья Ларская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
Глава 17
Глава 17
Глава 17
– Ксюша, соберись, – говорю в потолок.
За окном Москва – серая, обычная, своя.
Вчера выплакалась – сегодня тихо. Не лучше, просто тихо.
Встаю. Душ – холодный, резкий, до мурашек.
Одеваюсь. Тёмный костюм, белая блузка.
Смотрю в зеркало.
– Выглядишь нормально, – говорю себе.
Отражение пожимает плечами. Ладно.
Работа. Просто работа.
–
В приёмной Вера Александровна поднимает взгляд.
– Доброе утро, Ксения Владимировна. – Пауза. – Как вам Лондон?
– Дождливо. Но красиво.
– Всегда так. – Усмехается. – Там иначе не бывает.
Прохожу к себе.
Его дверь закрыта. За ней – голос. Телефонный разговор. Не слышу слов – только тон. Резкий. Короткий.
Злой.
Сажусь. Открываю ноутбук.
Пальцы над клавиатурой чуть дрожат.
– Да ладно, – говорю себе. – Работать.
Письма, таблицы, отчёт по Лондону. Слова складываются в предложения.
Минут через двадцать голова переключается. Почти.
–
Выхожу в приёмную за водой.
Его дверь открывается.
Выходит.
Видит меня.
Взгляд – тёмный, тяжёлый. Не холодный. Злой.
– Доброе утро, Роман Андреевич, – говорю ровно.
Молчит секунду. Кивает.
Уходит обратно. Дверь закрывается – не хлопает, но плотно.
Стою с бутылкой.
Вера Александровна смотрит в монитор.
– Атмосфера, – говорит тихо.
– Ага.
Возвращаюсь к себе. Смотрю в экран.
Ничего. Работать.
–
В одиннадцать телефон вибрирует.
Климов: «Харрис сдался?»
Улыбаюсь. «Подписал. Вчера.»
«Уважаю. Расскажешь как?»
«Потом.»
«Загадочная ты стала.»
«Секреты производства.»
«Ну-ну.»
Откладываю телефон. Смотрю в экран.
Работаю.
–
В час дня Полина просовывает голову.
– Идём обедать. Марина уже ждёт.
– А кто за нас работать будет?
– Ты. Потом. Пошли.
В кафе через дорогу садимся в углу. Марина с кофе, смотрит на меня внимательно – один раз, быстро.
– Ты бледная, – говорит.
– Модная.
– Ага.
Заказываем. Полина сразу:
– Ну?
– Что ну?
– Не прикидывайся.
Смотрю в меню. Откладываю.
– Было.
– В смысле – было? – голос тихий, глаза круглые.
– В прямом.
– Ксюха.
– Да.
Марина пьёт кофе, не торопит.
– И как? – не выдерживает Полина.
– Полин, – говорит Марина.
– Что? Это важный вопрос.
– Это не важный вопрос.
– Ладно. – Полина смотрит на меня. – Тогда что сейчас?
Рассказываю. Про самолёт, про руку, про то что сказала ему – пусть всё останется там. Про то как дома плакала.
Говорю спокойно. Суховато. Марина слушает, Полина – нет.
– А может, он влюбился? – выдает Полина.
– Полина.
– Что? Смотри: добивался, Лондон, рука в самолёте. Это не просто так.
– Полина.
– Ладно, молчу.
Марина поворачивается ко мне.
– Слушай. Отпусти ситуацию. Ничего не делай. Вида не подавай. Пусть само устоится.
– А если не устоится?
– Тогда будет видно. Но сейчас – просто работай.
Полина тихо: «Я всё-таки считаю, что влюбился.»
– Полина.
– Всё, всё. Ем.
Едим.
Мысль висит. Я её слышу. Стараюсь не слышать. Не очень получается.
–
После обеда – за стол. Его дверь закрыта весь день. Люди заходят и выходят быстро.
Злой. Это слышно.
Работаю. Не отвлекаюсь. Или делаю вид.
–
К шести офис пустеет. Вера Александровна прощается, уходит.
Собираюсь. Телефон.
Внутренний звонок.
– Ксения Владимировна. Роман Андреевич просит зайти.
Ставлю сумку.
– Хорошо.
Иду. Стучу.
– Да.
Захожу.
Он за столом. Ноутбук закрыт. Смотрит.
Тихо. Только вентиляция гудит.
– Садитесь.
Сажусь.
Молчит. Открывает папку – зачем-то. Закрывает.
– По лондонскому контракту… – начинает. Замолкает.
Сам слышит, что не то.
Пауза.
– Ксюша.
Вздрагиваю. От имени. От голоса – тихого, не его.
– Роман Андреевич, – говорю ровно. – Не надо.
– Мы работаем вместе. Я не хочу, чтобы про меня говорили. Что было – было. Всё осталось в Лондоне. Больше не повторится.
Встаю.
Беру сумку. Иду к двери.
Не оборачиваюсь.
–
В приёмной пусто. Тихо.
Иду к лифту. Нажимаю кнопку.
Жду.
Двери открываются.
Захожу.
Смотрю на своё отражение в зеркале. Бледная. Спокойная. Только пальцы всё ещё трясутся.
– Ну и ладно, – говорю себе.
Глава 18
– Доброе утро, Вера Александровна.
Она отрывается от монитора.
– Доброе, Ксения Владимировна.
Голос у меня ровный. Лицо, надеюсь, тоже.
Волосы собраны. Костюм тёмный. Блузка застёгнута почти под горло. Никаких локонов, никаких открытых ключиц, никаких попыток выглядеть лучше, чем нужно для обычного рабочего дня.
Работа. И всё.
Из кабинета Шахова доносится его голос. Дверь закрыта, слов не разобрать, но интонации хватает. Резко. Коротко. Зло.
Отлично.
Значит, настроение у нас сегодня совпадает.
Прохожу к себе, закрываю дверь и ставлю сумку на стул. Ноутбук открывается не с первого раза – цепляюсь пальцем за крышку, тихо ругаюсь себе под нос и всё-таки включаю.
Почта. Таблицы. Отчёт по Лондону.
Пальцы ложатся на клавиатуру.
Ровно. Без дрожи.
Сижу, смотрю в экран и заставляю себя дочитать первое письмо до конца. Потом второе. Потом открываю таблицу с итогами переговоров и начинаю править формулировки в примечаниях.
Через двадцать минут звонит внутренний.
Ну конечно.
– Да.
– Отчёт по Лондону переделайте.
Ни «доброе утро». Ни «Ксения Владимировна». Ничего.
Прекрасно.
– Что именно не устроило?
– Таблица по срокам. Блок гарантий. И перевод письма Харрису. Через час хочу видеть новую версию.
– Хорошо.
Кладу трубку. Смотрю на экран. Через час так через час.
Переделываю таблицу. Проверяю сроки, сноски, приложения, убираю лишние формулировки. Письмо Харрису открываю отдельно. Там и так всё нормально, но Роман Андреевич сегодня решил есть людей живьём, значит, письмо тоже виновато.
Отправляю.
Через семь минут приходит ответ.
«Сроки в таблице вынести отдельно. Перевод письма слишком мягкий».
Сжимаю челюсть.
Слишком мягкий.
Конечно.
Переписываю.
Следом приходит ещё одно письмо. Нужно срочно поднять старую версию приложения. Потом ещё одно – сверить французские правки с финальной английской редакцией.
К половине одиннадцатого перед глазами уже пляшут цифры.
Но я работаю. Ровно. Без эмоций.
Если позволю себе чувствовать – всё развалится. А я не собираюсь разваливаться из-за мужчины, который вчера держал мою руку в самолёте, а сегодня прессует через отчёты.
В дверь заглядывает Полина.
– Можно?
– Если ты не с правками от Шахова, то можно.
Она заходит, прикрывает дверь и кладёт на край стола папку.
– Мне подпись нужна была. И заодно проверить, жива ли ты.
– Жива.
Полина смотрит на меня внимательнее.
– Ты сейчас сказала это таким голосом, будто сама себе не веришь.
– Полин.
– Молчу.
Не молчит, конечно. Подходит ближе, наклоняется к столу и глазами пробегает по моему экрану.
– Он опять?
– Он работает.
– Он тебя сожрёт, если так продолжится.
– Пусть попробует.
Полина тихо фыркает.
– Вот теперь узнаю человека.
Забирает папку и уходит.
А я снова поворачиваюсь к экрану.
Через десять минут приходит ещё одно письмо от Шахова.
«Зайдите».
Я смотрю на эти семь букв и почему-то чувствую, как внутри поднимается злость. Не страх. Не волнение.
Злость.
Встаю, поправляю блузку – машинально, хотя с ней всё в порядке, – беру папку и выхожу.
В приёмной тихо. Вера Александровна печатает. Я прохожу мимо и стучу.
– Да.
Захожу.
Шахов сидит за столом. Папка раскрыта, ноутбук отодвинут в сторону. Он поднимает взгляд коротко, будто просто отмечает моё появление, и тут же возвращается к документам.
– Садитесь.
Сажусь.
– По лондонскому отчёту.
Ну разумеется.
Он разворачивает ко мне лист.
– Здесь переделать. Здесь убрать. Здесь не хватает ссылки на приложение. И письмо Харрису всё ещё слабое.
– Я переписала его по вашим замечаниям.
– Значит, замечаний было недостаточно.
Смотрю на него. Он тоже смотрит. Спокойно.
По-деловому.
Между нами ничего не было. Он не сидел рядом в самолёте, не держал мою руку, не молчал потом до самой Москвы.
В груди неприятно царапает.
Я опускаю взгляд в документы.
– Хорошо. Переделаю.
Работаем.
Он диктует правки, я записываю. Потом придвигает ноутбук ближе, открывает письмо, указывает на фразу. Его плечо почти касается моего. Запах знакомый – дорогой парфюм, кофе, что-то тёплое, мужское.
Горло пересыхает.
Я не отвожу взгляд от экрана. Не дам ему увидеть.
– Здесь жёстче, – говорит он.
– Насколько?
– Так, чтобы Харрис понял с первого раза.
– Харрис и так понял.
– Тогда пусть поймёт второй.
Поворачиваю голову.
Он близко.
Очень.
Взгляд тёмный, собранный, лицо спокойное, только челюсть напряжена.
– Вы сегодня особенно придирчивы, Роман Андреевич.
– А вы сегодня особенно хорошо держитесь, Ксения Владимировна.
Пальцы сильнее сжимают ручку.
Вот как.
– Это замечание по работе?
– Наблюдение.
– Тогда к отчёту оно отношения не имеет.
Он молчит пару секунд.
Потом смотрит в экран.
– Продолжим.
И мы продолжаем.
Только работать рядом с ним теперь сложнее. Раньше было страшно, потом злило, потом кружило голову. Сейчас всё вместе. И хуже всего то, что я помню его другим. Не холодным. Не деловым. Помню его руку на своей руке в самолёте.
Через полчаса он отпускает меня.
– Переделайте и пришлите до двух.
– Хорошо.
Выхожу.
Закрываю дверь и на секунду останавливаюсь в приёмной. Воздух в лёгкие входит не сразу.
Вера Александровна поднимает глаза.
– Вам воды?
– Нет. Спасибо.
Иду к себе. Сажусь за стол. Открываю документ. Работа.
Просто работа.
К двум я отправляю новую версию. Откидываюсь на спинку кресла и тру переносицу. Глаза уже ноют от монитора.
Через несколько минут решаю отнести распечатку сама, пока он не прислал ещё десять писем.
Беру папку, иду в приёмную.
– Роман Андреевич у себя? – спрашиваю Веру Александровну.
– Да. Можете зайти.
Стучу.
– Да.
Захожу.
Он у окна, говорит по телефону. Видит меня, кивает на стол. Я кладу папку, собираюсь выйти, но он заканчивает разговор.
– Подождите.
Останавливаюсь.
Он подходит к столу, открывает папку.
– Садитесь.
Сажусь.
Опять документы. Таблицы. Переводы. Он придвигает ко мне распечатку, я достаю ручку, мы сверяем пункты. Всё почти нормально, но «почти» для Шахова сегодня недостаточно.
Короткий стук. Дверь открывается, не дождавшись ответа.
Виктория.
Дорогой костюм, планшет в руке, идеальная укладка. Она заходит так, будто кабинет ей давно знаком. Будто не нужно спрашивать разрешения.
Я не поднимаю головы от документов, но вижу её боковым зрением.
Шахов смотрит не на неё.
На меня.
На долю секунды.
Потом переводит взгляд.
– Подожди за дверью.
Голос ровный. Но жёсткий.
Виктория останавливается. Улыбка на её лице почти не меняется, только глаза становятся внимательнее.
– Конечно.
Дверь закрывается.
Я ставлю галочку naprotiv нужного пункта.
Рука не дрожит.
Не дрожит, потому что я ей не разрешаю.
– Здесь всё готово, – говорю. – Осталось только письмо.
Шахов смотрит на меня.
– Вы ничего не хотите спросить?
Поднимаю глаза.
– По письму?
На его лице что-то меняется. Едва заметно.
– По письму.
– Тогда нет.
Дописываю последнюю правку, закрываю папку и встаю.
– Я отправлю финальную версию через пятнадцать минут.
– Ксения.
Уже у двери останавливаюсь.
Не оборачиваюсь сразу. Даю себе секунду.
Потом поворачиваюсь.
Он смотрит на меня так, будто собирается сказать что-то совсем не про работу.
Не говорит.
– Через пятнадцать минут, – произносит он.
– Да.
Выхожу.
В приёмной Виктория сидит на диване, листает телефон. Поднимает взгляд и улыбается.
Спокойно.
Почти доброжелательно.
– Много работы? – спрашивает она.
– Достаточно.
Киваю и прохожу мимо.
Не ускоряюсь.
За спиной открывается дверь кабинета Шахова. Виктория встаёт.
Я захожу к себе и закрываю дверь.
Финальная версия письма уходит через двенадцать минут.
Потом я просто сижу и смотрю на экран.
В дверь стучат.
– Да.
Полина входит без своей обычной улыбки. Садится на край стула, вытягивает ноги и смотрит на меня.
– Она там долго была.
Я не спрашиваю, кто.
– И улыбалась, когда выходила.
– Ну и что.
– Ну и ничего. Просто говорю.
– Спасибо за сводку.
Полина морщит нос.
– Не огрызайся. Я на твоей стороне.
– А я ни с кем не воюю.
– Конечно.
Она смотрит на меня ещё секунду, потом встаёт.
– Ладно. Работай.
Уходит.
Я остаюсь одна.
Экран перед глазами светится таблицей, только цифры расплываются. Моргаю, заставляю себя читать строку. Потом ещё одну.
Она там долго была.
И улыбалась.
Мне какая разница?
Я снова кладу пальцы на клавиатуру.
Через пять минут понимаю, что не написала ни слова.
В четыре нужно спуститься на другой этаж, отнести документы в юридический отдел. Беру папку и выхожу.
Захожу в лифт.
Двери уже закрываются, но в последнюю секунду створки снова расходятся.
Виктория.
– О, Ксения, – говорит она мягко. – Успела.
Входит.
Мы остаёмся вдвоём. Лифт едет вниз. Смотрю на цифры над дверью.
– Как вам работается с Романом? – спрашивает она.
Голос спокойный. Даже тёплый.
– Нормально.
– Он сложный.
– Я заметила.
Виктория улыбается, будто я сказала что-то милое.
Пауза тянется несколько этажей.
Она смотрит не на меня, а на своё отражение в дверях лифта.
– Он не умеет любить. Он умеет обладать.
Пальцы сжимают папку.
Вот оно.
Тихо. Мягко. Почти заботливо.
Поворачиваю голову.
– Зачем вы мне это говорите? Меня это не касается.
Двери открываются.
Виктория выходит первой. Оборачивается уже в коридоре.
– Конечно.
Улыбается и уходит.
Двери закрываются.
Я остаюсь в лифте одна. Смотрю на свои руки. Папка чуть согнулась под пальцами.
«Он не умеет любить. Он умеет обладать.»
Лифт едет дальше, а я стою и не могу заставить себя разжать пальцы.
Когда возвращаюсь к себе, закрываю дверь и кладу папку на стол. Сажусь. Открываю ноутбук.
Работать.
Перед глазами – его рука в самолёте. Тёплая. Спокойная. Всё уже решено. Можно просто взять мою руку – и держать.
Потом – его взгляд сегодня утром.
Злой.
И Виктория.
Спокойная, красивая, уверенная.
Трясу головой.
Нет. Хватит.
Телефон вибрирует рядом с клавиатурой.
Климов.
«Ксюш. Кофе после работы? Или что покрепче. Выбирай.»
Смотрю на экран. Секунду. Две.
Я устала. От Шахова. От Виктории. От этого кабинета. От себя.
Печатаю:
«Давай.»
Ответ приходит быстро.
«Тогда заберу тебя в шесть. Решим по дороге.»
Смотрю на сообщение и неожиданно улыбаюсь.
Нормально. Просто кофе.
Просто выйти из офиса с нормальным человеком и поговорить о чём-нибудь не про Шахова.
В шесть офис уже пустеет.
Вера Александровна собирает сумку.
– Хорошего вечера, Ксения Владимировна.
– И вам.
Она уходит.
Я закрываю ноутбук, складываю бумаги в папку, беру сумку. В кабинете тихо. За стеной тоже. Дверь Шахова закрыта.
Хорошо.
В дверях появляется Климов.
Без пиджака, рукава рубашки закатаны, волосы чуть растрепались к вечеру. Вид у него такой, будто день был адом, но он всё равно решил не сдаваться.
– Готова?
– Почти.
– Это женское «почти» или человеческое?
– Опасный вопрос.
Он улыбается.
– Понял. Жду молча.
– Невероятная мудрость.
– Я вообще быстро учусь.
Фыркаю, беру сумку и выхожу.
Идти рядом с ним легко.
Он не давит. Не смотрит так, будто читает меня насквозь. Не заставляет каждую секунду помнить, что у меня есть тело, дыхание и сердце, которое может вести себя как предатель.
Мы идём к лифтам.
– Я сегодня думал, что после Лондона ты будешь сиять как человек, победивший британцев, – говорит Климов.
– Британцы оказались живучими.
– Но ты победила?
– Не одна.
– Скромность украшает, но мешает карьерному росту.
Усмехаюсь.
– Запишу.
– Могу провести тренинг. «Как хвалить себя и не краснеть».
– Мне кажется, ты сам на нём провалишься.
– Я? Никогда. Я великолепен.
Смеюсь.
Не громко. Но по-настоящему.
И в этот момент вижу Шахова.
Он стоит у холла, телефон у уха. Разговаривает с кем-то, но замолкает, когда замечает нас.
Климов ещё что-то говорит рядом. Кажется, про кофе. Или про тренинг. Я почти не слышу.
Потому что Шахов смотрит.
Не на Климова.
На меня.
Тяжело. Молча.
Так, будто весь день, все его правки, всё это давление через работу были только началом, а сейчас он увидел то, что окончательно выводит его из себя.
Я держу взгляд.
Секунду.
Ещё одну.
В груди становится тесно.
Климов рядом наклоняется ко мне чуть ближе.
– Ты чего?
– Ничего.
Шахов всё ещё смотрит.
Сверлит взглядом так, что кожа между лопатками начинает гореть.
Я не выдерживаю первой.
Отворачиваюсь.
Смотрю на Климова, заставляю себя улыбнуться и делаю шаг к выходу.
– Пойдём.
Спиной всё ещё чувствую его взгляд.
Даже когда двери офиса остаются позади.
Глава 19
Глава 19
Глава 19
– Белова, вы вообще документы читаете перед тем как приносить?
Замираю на пороге.
Вот так, значит.
Руднев сидит у окна. Нога на ногу. Смотрит в стол – не на меня, не на Шахова. Просто в стол. Ему неловко. Видно по плечам, по тому, как он слегка морщится.
Мне тоже должно быть неловко. Должна краснеть, оправдываться, хватать папку и бежать переделывать.
Шахов листает. Методично. Без спешки. Переворачивает одну страницу, вторую, третью. Останавливается. Разворачивает лист ко мне.
– Здесь.
Смотрю. Одна цифра. Одна чёртова цифра в приложении на сорок страниц. Ошибка есть. Но мы оба понимаем – дело не в ней.
– Исправлю.
Голос ровный. Пальцы не дрожат.
– Исправьте.
Забираю папку. Разворачиваюсь. Выхожу.
Дверь закрывается за спиной. В приёмной тихо. Вера Александровна поднимает голову.
– Всё в порядке?
– Да.
Улыбаюсь. Даже получается.
Иду к себе. Закрываю дверь. Ставлю сумку на стул. Сажусь. Кладу папку на стол. Не открываю.
Смотрю в стену.
Белую. Пустую. Ничего.
Несколько секунд. Потом минута. Потом ещё.
За окном серый день. На часах почти одиннадцать. Кто-то идёт по коридору – каблуки стучат, удаляются. Где-то звонит телефон. Вера Александровна что-то говорит в трубку, приглушённо, вежливо.
А я сижу и думаю.
Лондон. Номер отеля. Секс. Его руки на моём животе утром, тяжёлые, тёплые.
Самолёт. Его рука на моей. Просто так. Не спрашивая. Уже давно решено.
Потом Москва. Тишина в машине.
Потом – холод.
Первый день после возвращения. Он даже не посмотрел на меня, когда я зашла в приёмную.
Второй день – письмо. Правки там, где всё уже было правильно.
Третий – замечания к таблице, которую я переделывала три раза.
Четвёртый – срочные отчёты к вечеру, хотя он знает, что сроки не горят.
Пятый – придирки к переводам. К формулировкам. К запятым.
Я считала. Молча. Переделывала. Не спорила. Держалась.
Сегодня – при Рудневе. При свидетеле.
Не просто так. Специально. Чтобы показать моё место. Чтобы напомнить: «Ты никто».
В груди тяжело. Давит где-то под рёбрами. Но внутри становится удивительно тихо.
Потому что наконец перестаёт бороться. Сжиматься. Надеяться.
Хватит. Просто хватит.
Выпрямляюсь. Кладу руки на стол. Смотрю на свои пальцы. Сжимаю в кулак. Разжимаю.
Беру папку. Встаю. Иду к двери.
Не к Марине. Не домой.
К нему.
В приёмной никого. Вера Александровна куда-то вышла. Руднев выходит из кабинета как раз в тот момент, когда я подхожу к двери. Видит меня. Замечает папку, моё лицо. Слегка морщится.
– Ксения Владимировна.
– Кирилл Сергеевич.
Он будто хочет что-то сказать. Открывает рот, закрывает. Не говорит. Проходит мимо, и я слышу, как его шаги удаляются к лифту.
Жду. Слышу сигнал лифта, звук открывающихся дверей. Лифт уезжает.
Тогда стучу.
– Да.
Захожу.
Шахов один. Сидит за столом, листает какой-то документ, но, когда вхожу, поднимает взгляд.
– Что-то ещё?
Подхожу к столу. Кладу папку перед ним. Не сажусь. Стою. Смотрю прямо в глаза.
– Роман Андреевич.
Молчит. Ждёт.
– Я не ваша собственность.
Ни один мускул на его лице не двигается. Только глаза становятся внимательнее.
– И я не собираюсь больше работать с человеком, который срывает на мне злость.
Тишина. Такая плотная, что слышу, как вентиляция гудит под потолком. Вера Александровна вернулась – слышны её шаги, стук клавиш.
– Я не хочу больше работать с вами. Переведите меня обратно в международный отдел.
Внутри всё удивительно спокойно. Ни страха, ни злости. Только ясность. Решение уже принято, давно, просто сейчас оно наконец оформляется в слова.
Шахов смотрит. Долго. Очень долго. Потом слегка сжимает челюсть – едва заметно.
– Хорошо.
Киваю.
Вот и всё. Никаких «почему». Никаких объяснений. Никаких попыток остановить.
Именно это бьёт сильнее всего. Не придирки, не холодность, не даже унижение при Рудневе. А то, что он так легко соглашается. Меня никогда и не было.
Но я не показываю.
– Спасибо.
Разворачиваюсь. Иду к двери. Не оборачиваюсь.
Выхожу в коридор. Дверь за мной закрывается.
И только здесь, в пустом коридоре, делаю вдох. Полной грудью. Так, что лёгкие наполняются до боли.
Всё. Закончилось.
–
Марина поднимает голову от компьютера, когда я захожу. В её кабинете уютно – мягкий свет, цветы на подоконнике, на стене календарь с прошлым месяцем.
– Ксения? – Она откладывает ручку, смотрит внимательно.
Подхожу к столу. Кладу папку с заявлением – я успела написать его у себя, по дороге, буквально несколько строк.
– Переведите меня обратно в международный отдел.
Марина берёт документ, читает. Поднимает взгляд.
– Роман Андреевич в курсе?
– Да.
Пауза. Она смотрит на меня – спокойно, без жалости, но очень внимательно. Оценивает, действительно ли я этого хочу.
– В международный?
– Да.
Молчит несколько секунд. Потом кивает.
– Понятно.
Открывает программу, что-то печатает. Берёт заявление, ставит подпись. Я стою напротив и смотрю в окно за её спиной. Небо серое. На подоконнике фиалка, пыльная, но живая.
Всё происходит быстро. Решение давно ждало только оформления.
– Уверена?
Поднимаю взгляд. Марина смотрит тепло, по-женски. Не как HR, а как человек, который понимает больше, чем говорит.
– Да.
Кивает. Протягивает бумаги.
– Хорошо.
Беру документы. Пальцы не дрожат. За это спасибо.
– Спасибо, – говорю.
Она улыбается уголками губ. Тепло. Не спрашивает лишнего. От этого становится почему-то ещё тяжелее, но я не показываю.
Выхожу из её кабинета, иду к себе.
–
До вечера – несколько часов. Разбираю документы. Папки. Отчёты. Переписки с французами, с британцами, с юристами. Сохраняю файлы, передаю доступы, складываю всё аккуратно на стул.
Захожу в кабинет к новому руководителю – Илье Климову. Он поднимает голову, хмурится, когда видит папки в моих руках.
– Ксюш? Ты чего?
– Перехожу к тебе. Обратно. Шахов отпустил.
Смотрит, молчит, потом кивает.
– Понятно. – Пауза. – Ну, добро пожаловать домой.
Улыбается. Я тоже улыбаюсь. Легче. Хотя не намного.
Он не спрашивает. Только говорит:
– Стол готов. Данные сейчас перенастрою.
– Спасибо.
Возвращаюсь к себе. Складываю последние бумаги.
В начале шестого беру последнюю стопку – самые важные документы, которые должны остаться у Шахова. Иду по коридору. Знакомый путь. Стучу.
– Да.
Захожу.
Он сидит за столом. Работает. Утро с Рудневым, мой визит, разговор – не было ничего.
Подхожу. Кладу папки на край стола. Ровно. Аккуратно.
– Всё готово.
Смотрит на бумаги. Потом на меня. Взгляд тёмный, спокойный, непроницаемый.
– Да.
Поворачиваюсь к двери. Медленно. Не хлопаю.
– Ксения.
Останавливаюсь. Рука на дверной ручке. Не оборачиваюсь сразу. Даю себе секунду.
Потом поворачиваюсь.
Он смотрит прямо на меня. В кабинете тихо. Даже вентиляцию не слышно. Только моё дыхание.
– Хорошо работали.
В груди что-то сжимается. Болезненно. Вдруг, остро. Вот и всё? После Лондона, после самолёта, после его руки на моей, после всех взглядов, после того, что было и чего не было – просто «хорошо работали».
Сглатываю. Киваю.
– Спасибо.
Разворачиваюсь. Открываю дверь. Выхожу.
Не оборачиваюсь.
–
Дверь закрывается.
Шахов остаётся один. Смотрит на папки. Отчёт по Лондону, таблицы, копии писем. Всё подписано, всё готово.
На столе – ещё кое-что. Чёрная ручка. Простая, не его. Он не сразу замечает. Минуты через две или три – тянется, берёт в руки.
Крутит между пальцев. Смотрит.
Молча.
Потом открывает верхний ящик стола. На секунду замирает. Кладёт ручку внутрь.
Закрывает.
