Текст книги "Лесная быль. Рассказы и повести"
Автор книги: Софья Радзиевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Гани, как ящерица, юркнул в сторону и исчез в темноте. Лошади бесшумно тронулись с места. Всё стихло.
А через час за юртой послышались взволнованные голоса:
– Рахим-бай, это ты? И мулла Ибрагим здесь?
– Кто же их предупредил?
– Их нет. Мы пропали!..
А в крошечной пещерке, высоко на горе, волчонок радостно бросился навстречу хозяину.
– Это ты, Бурре? Ложись, ложись, джаным, вот сюда, тут теплее. Скоро мы побежим с тобой далеко-далеко, в Ош. Там добрый доктор, там коммунисты не дают обижать маленьких. И мы, Бурре, мы оба будем коммунистами!
Волчонок ласково жался к худенькому телу Гани. Его лапка почти зажила и за это время выросла горячая любовь к маленькому человеку, с которым они столько дней и ночей провели вместе.
Бурре лизнул гладившую его руку и сонно зевнул.
Это была вторая ночь, которую Гани провёл в своей пещерке без сна, с волчонком на руках. Но в первую ночь он чувствовал себя другом и покровителем волчонка. А сегодня сердце его переполняло счастье от сознания, что и у него самого нашёлся могущественный покровитель и друг.
К его радости не примешивалось ни малейшей горечи и опасения за свою судьбу. Он не уехал сейчас, но ведь это пустяки. Бурре скоро поправится, и они вдвоём, конечно, дойдут до того удивительного места, где живёт его добрый друг доктор.
Счастье его не было омрачено предчувствием беды.
И однако беда надвигалась.
С первыми лучами солнца на площадке под скалой появилась высокая фигура муллы Ибрагима. За ним шёл Рахим-бай.
– Нас было трое, – отрывисто говорил мулла. – Смотри, вот это твой след, у тебя один каблук ниже другого. А у меня на каблуках вырезаны звёздочки, – вот они. Где след Юсуп-бая? Вот, он в калошах. Но кто же был четвёртый?
Рахим-бай вскрикнул и быстро нагнулся.
– Вот, – глухо сказал он, выпрямляясь, в руках он держал маленький серый мешочек, – здесь поднял, у скалы. За этим выступом стоял четвёртый и слушал. Кто он? Нищий, волчонок, змея, которую я подобрал, чтобы ока ужалила меня.
– Он подслушал наш разговор и сказал об этом приезжему коммунисту! – вскричал мулла Ибрагим. – И теперь тот приведёт кызыл аскеров[15]15
Кызыл аскеры – красноармейцы.
[Закрыть].
– Бежать надо и как можно скорее, – перебил его Рахим-бай. – Но прежде я своими руками задушу этого сына шайтана.
– В Афганистан – одна нам дорога, – опустил голову мулла Ибрагим. – Там не доберутся до нас.
А в это время, весело напевая, по тропинке спускался Гани. Он торопился в аул: нужно много-много дел переделать для злющей Ибадат. Экая досада, что он вчера где-то потерял свой мешочек с волосяными силками, и Бурре сегодня получил только трёх оставшихся с вечера мышей и так просился побегать с ним. Он уже сам начал выкапывать мышей здоровой лапкой. Но мешочек…
– …своими руками задушу сына шайтана, – донеслось до него.
Прижавшись к расщелине, Гани выглянул из-за скалы.
– Так и есть, они, но почему так сердится Рахим-бай? Кого задушить? Доктора? О… – И Гани задрожал и плотнее прижался к холодному камню: он увидел свой мешочек в руке Рахим-бая.
Мальчик не знал ни ласки, ни заботы, но сейчас впервые угрожали его жизни.
«Задушу, как щенка…»
Гани невольно дотронулся до горла, ему стало трудно дышать. Он и Бурре – такие маленькие и слабые. И против них все эти большие злые люди.
Рахим-бай яростно бросил серый мешочек на землю и наступил на него ногой.
– Идём! – сказал он. – Надо собираться. Приедут кызыл аскеры, и наши головы – долой!
Под скалой всё затихло. Дрожа и оглядываясь, Гани выполз из-за угла, чтобы взять мешочек.
Сзади послышались быстрые шаги. Его ударили по голове, и больше Гани ничего не помнил.
Очнулся он от сильной боли в связанных сзади руках. Руки были грубо вывернуты, почти вывихнуты, и самого его куда-то тащили. Потом с размаху бросили на камни.
– Подыхай тут, щенок, рук об тебя марать не хочу!
И Рахим-бай толкнул его ногой.
Гани тяжело дышал, мысли путались.
– И не надо рук марать, – насмешливо протянул мулла Ибрагим. – Мы оставляем его живым, а дальше… воля аллаха!
– А как ты заметил его? – спросил Рахим-бай. – Я ничего не видел.
– Он из-за скалы выглянул и спрятался. Тебе я не сказал, чтобы он не услыхал. Ловко мы его подстерегли! А теперь скорее едем, аскеры вот-вот нагрянут.
Гани остался один. Он лежал вверх лицом, на связанных руках. Они невыносимо болели. Гани тихонько застонал и открыл глаза.
Жалобный визг, совсем близко, ответил ему.
Гани поднял голову. Так и есть, ведь это его ущелье, а вот пещера, где сидит Бурре. Большой камень задвинут неплотно, и в щель как будто виден острый бурый нос волчонка. Какое счастье, что он не выдал себя визгом: те, наверное, убили бы его.
– Бурре, о Бурре! – тихо позвал мальчик.
Визг и вой усилились. Слышно было, как волчонок бился в пещерке, пытаясь выбраться на свободу. Сегодня он позавтракал не досыта и с нетерпением ждал хозяина, чтобы отправиться на охоту за мышами. А теперь хозяин звал его вместо того, чтобы отодвинуть камень.
Гани с трудом перевернулся. Связанным рукам стало немного легче. Чем это они стянуты? Он повернул голову. О, вышитый платок. Им Рахим-бай всегда вытирал руки после жирной, вкусной еды. И сейчас от платка пахнет бараньим салом. Видно ещё сегодня утром он вытирал им руки. Наверное, плов ел!
Как голоден Гани! Голоднее волчонка, который с плачем бился о камни.
Перекатываясь и извиваясь, как ящерица, Гани дополз до пещерки и приложил лицо к отверстию. Обезумевший от радости волчонок облизал мокрую от слёз щёку.
– Что мне делать с тобой, Бурре? А, понял, подожди!
Встав на колени, Гани плечом упёрся в край камня. Подтолкнул, ещё и ещё. Камень пошатнулся. Ну, сильнее. Сейчас, Бурре, сейчас!
Перевернувшись, камень грузно покатился с горы, а за ним, не удержавшись на связанных ногах, Гани. Он до крови расцарапал щеку, больно ушибся и лежал чуть дыша, а освобождённый волчонок с визгом кидался на него, хватал зубами за руки, лизал лицо и в восторге кружился, ловя собственный хвост.
Залюбовавшись им, мальчик на минуту забыл о собственной участи. Теперь Бурре спасён. Он может ловить мышей, сусликов. А он, Гани? Руки и ноги у него связаны, он умрёт от голода. Ах, как вкусно пахнет платок!
Мальчик извивался в тщетных попытках освободиться. Крупные слёзы текли и сохли на его щеках, а солнце всё сильнее припекало камни, на которых он лежал.
–Пить, как хочется пить!
Счастливая мысль пришла ему в голову. Перекатившись лицом вниз, он с трудом пошевелил руками.
– Бурре! – позвал он. – Возьми.
Волчонок подбежал и уставился на шевелящиеся руки.
Раньше Гани шевелил так прутиком или палочкой, а он хватал и грыз прутик зубами. Наверное, такая же игра! О, да как вкусно пахнет платок! И острые зубы волчонка впились в тряпку. Он рвал засаленные пёстрые лоскутки, которые своим запахом ещё больше возбуждали голод.
Наконец, он вцепился зубами в самый узел платка. Ай, как вкусно жевать! Раз хозяин позволяет… И волчонок жевал и жевал, пока весь узел не остался у него в зубах.
Перевернувшись, Гани схватил его на руки.
– Бурре, ты спас меня! Раньше – я, теперь – ты, ведь мы оба волчата!
Отдышавшись, мальчик развязал платок на ногах. Он тоже хороший, шёлковый. Это, наверное, муллы Ибрагима.
– Нет, Бурре, этот тебе не отдам, хватит и одного. – И Гани подвязал ярким платком свои спадающие штанишки.
Бурре жалобно посмотрел на него: ну вот, так весело было драть и жевать эти вкусные тряпки. А теперь нельзя! Правда, он и не пахнет так вкусно. И волчонок погнался за пролетавшей бабочкой.
Через минуту он уже проглотил зазевавшуюся мышь и толстую саранчу. Потом ящерицу, другую… И Бурре быстро набил отощавшее брюшко.
Гани, весело поглядывая на него, растирал онемевшие ноги. Как хорошо, что Бурре может уже сам позаботиться о себе. Ведь им предстоит длинная дорога к другу доктору.
Счастливый своим освобождением, ребёнок забыл о том, что ему самому хочется есть. Но вскоре голод напомнил о себе с удвоенной силой. Гани не ел со вчерашнего дня. Что делать? Вкусных корешков недостаточно.
С камня, на который вскарабкался Гани, ему виден был прилепившийся у подножия горы аул. Три юрты стояли в некотором отдалении от остальных. Это юрты муллы Ибрагима, Рахим-бая и Юсуп-бая. С такого расстояния люди казались совсем маленькими, но всё-таки было заметно, что около этих юрт суетится народу как будто больше, чем около других.
Далеко в степи заклубилась пыль. Ехал отряд всадников человек в двадцать. Острые глаза мальчика заметили, что за их спинами что-то поблёскивало.
«Ружья, – сообразил он, – кызыл аскеры. Что теперь будет? Ведь доктор не успел уколоть людям руки и намазать лекарством. Значит, теперь аскеры всех увезут с собой, как говорили в ауле».
Весь день Гани пролежал за камнем. Он жевал корешки и смотрел. Волчонок, в восторге от целого дня свободы, носился как угорелый. Он выспался на солнце, наелся и, поминутно подбегая, подталкивал мальчика носом в бок или тихонько кусал за ноги. Но Гани, всегда готовый играть, сегодня только гладил его и повторял:
– Отстань, Бурре, не мешай смотреть!
Под вечер отряд выехал обратно. Гани заметил, что всадников прибавилось. А в ауле всё спокойно.
Наконец Гани не выдержал и решил в последний раз спуститься к аулу.
– Посиди пока дома, Бурре, – говорил он, заваливая пещерку. – Завтра пойдём далеко, в город, к доктору.
Волчонок визжал и царапался. Он не хотел опять сидеть один и жалобно завыл, услышав, что Гани быстро спускается с горы: надо узнать, что сделали в ауле кызыл аскеры, и достать чего-нибудь поесть.
Уже хорошо видны юрты. И вдруг Гани заметил мальчиков. Садык, Хашим и Юнус стояли на дороге и о чем-то возбуждённо говорили. Потом они побежали в сторону, где за камнем притаился Гани.
– Вот сюда, – говорил Садык, указывая на высокое дерево, – под корень мать положила большие хурджумы. Всё там есть – лепёшки, баранина, чтобы отец взял и поехал. А кызыл аскеры быстро пришли. И его забрали, и муллу Ибрагима, и Юсуп-бая.
– Они и Гани искали, с собой увезти хотели, – прибавил Хашим. – Зачем это? В тюрьму посадить?
Гани всё слышал. Ещё новая опасность! Что он сделал кызыл аскерам? Неужели весь свет на него ополчился?
– Нет, – вмешался Юнус. – С ними ведь шайтан-доктор был. Он старшему кызыл аскеру говорил: «Я его с собой хочу взять. Найдите его, я боюсь, что эти трое его убили».
– И стоит убить! – злобно сказал Садык. Но в это время раздался голос Ибадат.
– Садык! – кричала она. – Хашим! Идите домой скорее!
– Идём! – крикнул Хашим и прибавил: – Иди я ты с нами, Юнус, а то один съешь всё самое вкусное из хурджума. Пойдём!
И вся тройка побежала вниз.
А за камнем лежал и горько плакал Гани.
– Доктор и меня искал, а я испугался кызыл аскеров, дурак! – сквозь слёзы шептал он. – Кызыл аскеры – друзья доктора и не хотели жечь аула. О, я дурак!
Он плакал, забыв, что его могут услышать. Наконец он опомнился и встал.
Подойдя к старому ореховому дереву, он нагнулся и, вытащив из-под корня мешок, с трудом взвалил его на спину.
– Хорошо, – сказал он, – мы с Бурре пойдём к доктору. Теперь и у нас есть еда. – И тонкая, согнувшаяся под тяжестью мешка фигурка исчезла за деревьями.
Бурре точно взбесился. Он больше не хотел сидеть в пещере. Он выл и кидался на стены и чуть не разбередил лапу, пытаясь подкопаться под камень, загораживающий путь к свободе.
Вдруг он притих и прислушался: чу, знакомые шаги…
Гани быстро отодвинул камень и, подкатив его к обрыву, пустил вниз. Камень с грохотом ринулся по откосу, вздымая тучи пыли и увлекая за собой другие камни.
– Больше он нам не нужен! – весело воскликнул Гани. – Завтра мы уходим, Бурре, рано-рано утром, вон туда, куда уехали аскеры. А сейчас давай есть, мы с тобой ещё никогда такой еды не видали!
И вечернее солнце осветило последними золотыми лучами удивительную картину: на большом плоском камне, над самым обрывом, ниже которого начинался ореховый лес, сидели волчонок и смуглый голыш. Между ними стоял большой хурджум. Волчонок с рычанием обрабатывал баранью голову, мальчик – баранью лопатку, отрывая от неё куски сочного мяса.
– Бурре, – говорил мальчик. – Мяса много, ешь, сколько хочешь. Набирайся сил, завтра мы пойдём к доктору.
Солнце уже легло спать, а мальчик всё ещё сидел на площадке, обхватив руками голые коленки. Сытый волчонок слегка вздрагивал и рычал во сне, и только бледная луна видела, как уснул и мальчик, положив голову на мягкую шерсть зверька.
Утро застало их в дороге.
Гани сгибался под тяжестью больших хурджумов, перекинутых через плечо. Правда, хороший ужин и роскошный завтрак сильно их облегчили. Гани знал, что мясо долго не продержится, и не сдерживал аппетитов – своего и приятеля.
– А как мясо съедим, будешь ловить мышей, – сказал он волчонку и похлопал его по спине. – Лепёшки все себе оставлю, я ведь мышей и лягушек не ем.
Бурре подпрыгнул и лизнул хозяина прямо в нос: солнце сияло, и они (он это чувствовал) отправлялись в длительное путешествие. Мир был прекрасен.
Гани любил лазить по горам. Ему нравился простор открывавшегося перед ним горизонта и за горами чудилась другая жизнь, заманчивая, но туманная и неясная, а сейчас мечты его приняли определённую форму. Отдельные фразы о новой жизни, услышанные им от доктора, всецело завладели его фантазией.
И волчонок изменился, когда понял, что его больше не будут запирать в пещере-тюрьме. Ловкость, с которой он находил себе пропитание, была просто изумительна.
Идти равниной, по которой приехали кызыл аскеры, Гани не решался; его могли поймать друзья Рахим-бая. Надёжнее было пройти через перевалы. Разговоры о дороге в Ош он слышал часто и помнил хорошо.
В горах не было недостатка в источниках чистой холодной воды, но там, за тремя перевалами, будет уже равнина, по которой легче идти, но надо запасать воду, иначе пропадёшь. У Гани была тыква, а в хурджуме нашлась чашка, из которой можно поить Бурре.
– Дойдём! – весело сказал он. В это радостное утро всё казалось просто и легко.
Боясь, чтобы не разболелись не привычные к долгой ходьбе лапы волчонка, Гани несколько раз останавливался на отдых. Волчонок выразительно тыкался носом в хурджум. «Что ж, развязывай», – говорили его глаза.
Гани доставал кусок мяса и братски делил его с приятелем. Себе он отламывал ещё кусок лепёшки.
– А ты полови мышек, – говорил он волку.
Кончив еду, они блаженно раскидывались на солнце и дремали, потом кувыркались, боролись и, освежившись таким образом, шли дальше.
Первая ночь застала их на перевале, и Гани чуть не замёрз, кутая свои голые плечи в зелёный шёлковый платок.
– Тебе хорошо, – укорял он утром знатно выспавшегося волка, у тебя шуба-то вон какая! Нет, теперь будем ночевать внизу, там теплее.
Волк не возражал, а утреннее солнце изгнало само воспоминание о ночи.
На третий день им долго не попадалась вода. Волк давно уже высунул длинный красный язык и, казалось, с укором посматривал на хозяина: «Почему, мол, в тыкву не налил воды?»
Вдруг он остановился, принюхался и что есть мочи кинулся вверх по обрыву.
– Куда ты, куда ты, Бурре? – закричал Гани, но и сам побежал, доверяя чутью зверя.
И правда, в углублении скалы еле сочилась тонкая струйка воды и пропадала в расселине.
Волк жадно лизал мокрые камни.
– Постой, дурачок, – отодвинул его Гани и подставил под струйку чашку. – Пей! Здесь и привал устроим.
Напившись вволю и наполнив тыкву, мальчик стал спускаться вниз, как вдруг почувствовал укол и резкую боль в ноге.
Взглянув под ноги, Гани похолодел от ужаса: по тропинке, быстро извиваясь, ползла маленькая, пыльного цвета змейка.
– Смерть! – в тоске прошептал мальчик. Но через мгновение решительно схватил острый обломок ножа и, размахнувшись, глубоко надрезал укушенное место. Ещё минута – и он всё тем же зелёным платком туго перетянул ногу выше пореза и пополз обратно к ключу, с трудом волоча свалившиеся с плеча хурджумы. В голове его смутно мелькнула мысль, что если ему придётся несколько дней пролежать больному, надо иметь воду под рукой.
Очнулся он от жалобного воя Бурре. Волчонок лизал его лицо и руки, ощетинившись, с рычанием нюхал больную ногу и, отойдя, заливался унылым воем.
Гани пошевелился и застонал. Нога распухла, как бревно, так что перевязка врезалась в неё.
Бурре снова подошёл к Гани и, подталкивая носом в руку, заглядывал в глаза с такой любовью и участием, что мальчику стало как-то легче на душе.
– Бурре, джаным, – сказал он, – не отходи от меня, мне с тобой легче.
И волчонок, словно поняв его, ласкаясь, лёг и прижался к нему всем телом.
Солнце спускалось, на голых остывших камнях мальчика била лихорадка. Он впал в беспамятство.
Сколько дней прожил он между жизнью и смертью, этого Гани не знал. Приходя в сознание, он жадно пил воду, иногда съедал кусочек превратившейся в камень лепёшки, давал Бурре, но немного, смутно соображая, что тот может прокормиться и чем-нибудь другим. И волчонок не настаивал, но, по-видимому, уделял охоте мало времени, потому что, когда бы Гани ни пришёл в себя, он всегда находил его рядом.
Ногу Гани развязал, и сам не помнил – когда, и даже нашёл в себе силы отползти с камня на землю.
Наконец, настал день, когда мальчик по-настоящему пришёл в себя. Нога его почти не болела, опухоль спала, но во всём теле была слабость, и невероятно хотелось есть.
Гани засунул руку в хурджум, нащупал последний кусок лепёшки. Размочив в воде, он проглотил его в одну минуту и почувствовал себя лучше. Но откуда взять ещё еды?
Оглянувшись, он заметил, что волчонка не было поблизости. Ужас охватил мальчика. А что, если Бурре надоело сидеть с больным и он убежал и больше не вернётся?
– Бурре, о Бурре! – воскликнул Гани дрожащим голосом.
Лёгкий топот быстрых ног послышался в ответ, и перед мальчиком появился волчонок с только что задушенным молодым сусликом в зубах.
Гани протянул к нему руки.
– Бурре, милый Бурре, джаным, ты пришёл, ты меня не оставил!
Волчонок подбежал к нему, видимо, сам сильно обрадованный, и, положив суслика, принялся лизать тонкую, как палочка, руку хозяина.
Новая мысль пришла в голову мальчика. Суслик – сырое, но всё-таки мясо. Он съест его, и у него будут силы пойти накопать кореньев и идти дальше.
Он протянул руку. Бурре ощетинился и тихо заворчал.
– Бурре, – жалобно сказал Гани, – отдай мне суслика, ты ещё поймаешь. Ведь я отдавал тебе всё и мышей ловил. – И он взял суслика в руки.
Волчонок нерешительно смотрел на него. Инстинкт борьбы за добычу и любовь к человеку боролись в нём. Но вот шерсть на нём опустилась, и он отошёл в сторону, уже без злобы наблюдая за Гани. А тот, преодолевая слабость и отвращение, ножом снял с суслика шкурку и выпотрошил его.
– Это твоя доля, – сказал Гани волчонку, и тот, окончательно умиротворённый, подошёл и, покорно получив свою часть, тут же проглотил её.
Жирный сырой суслик был отвратителен, но Гани хотел жить. Он съел его целиком, разгрыз и высосал нежные косточки и почувствовал, что новые силы влились в его ослабевшее тело. Волчонок прилёг около него.
– Поймай мне ещё суслика, Бурре, – попросил Гани, прижимая к себе лохматую голову друга. – Поймай ещё суслика, и мы пойдём дальше, я снова буду ставить силки для тебя.
Его ослабевшему мозгу казалось, что волк понимает его, и он не удивился бы, услышав от него ответ на человеческом языке.
В первый раз Гани заснул спокойным сном выздоравливающего.
Каково же было его изумление и радость при пробуждении: волчонок стоял над ним с самым добродушным видом, а рядом с ним лежал суслик, большой и жирный.
Прошло несколько дней, и из ущелья на равнину, опираясь на палку, с пустой тыквой на плече, вышел коричневый полуголый мальчик.
Волчонок, вернее молодой волк, радостно скакал около него.
– Идём, идём, Бурре! – говорил мальчик. – Ты меня хорошо откормил, видишь, я совсем жирный. Теперь мы уже скоро придём к доктору.
Но говоря это, «жирный» мальчик тяжело налегал на палку. Нога не болела, но ещё плохо слушалась, словно чужая. Однако он уже мог ставить силки на мышей и сусликов.
Мальчик бодрым взглядом окинул расстилавшуюся перед ним бесконечную равнину…
Тихий тёплый вечер. У открытого окна больницы разговаривали молодая женщина врач, только что приехавшая на работу, и заведующий хозяйством, человек с недобрым взглядом.
– Наш главный врач Русанов, вы увидите, очень серьёзный работник, – говорил завхоз. – И человек отличный, но взбалмошный. Представьте себе, сам ездит в дикие горы, уговаривает киргизов привить оспу. Недавно его чуть не зарезали, еле вырвался, какой-то мальчишка его предупредил. И вы знаете – бредит этим мальчишкой! Во время бегства он случайно встретил отряд красноармейцев по борьбе с басмачами, так с ними вернулся на розыски. Красноармейцы выявили виновных и арестовали их. А он всё мальчишку искал. А тот пропал, может, зарезали его за донос. Теперь Русанов сам не свой. «Не могу, говорит, забыть, что мальчик не захотел волка в беде покинуть. И погиб из-за меня». Ещё раз в горы ездил. Здесь всех предупредил: если придёт мальчик, который доктора ищет, ко мне ведите. А мальчишка, знаете, почему с ним сразу не поехал? У него волчонок остался больной в пещере. «Пропадёт, говорит, без меня. Я потом приеду!» И Русанов места себе не находит. Смешно, право!
– Не смешно, а мерзко, – вырвалось у молодой женщины с таким жаром, что завхоз отступил от неё. – Мерзко, что вы смеете так об этом говорить! И я тоже себе места не нашла бы, если бы такой мальчик, спасая меня, сам погиб.
Завхоз собирался что-то возразить, но в эту минуту во дворе раздались возбуждённые голоса:
– Доктора! Главного врача, скорее! Его мальчик пришёл с волком!
Молодая женщина кинулась к двери. Доктор выбежал раньше.
Перед крыльцом, опираясь на палку, стоял маленький мальчик, почти голый. Рваные штанишки были подпоясаны лохмотьями зелёного шёлкового платка, в руке он держал обрывок верёвки. Другой конец её был обмотан вокруг шеи крупного волчонка, настороженно жавшегося к нему.
Коричневая кожа мальчика, казалось, была натянута на голые кости. Он, видимо, еле держался на– ногах от истощения.
– Мы пришли, я и Бурре, – тихо сказал мальчик. – Мы долго шли, – продолжал мальчик в абсолютной тишине. – Меня змея укусила, я больной лежал в горах, меня Бурре кормил, сусликов носил. – И рука мальчика легла на голову волчонка. – Собаки хотели разорвать Бурре, я не дал. Вот укусили (нога мальчика была замотана тряпкой). Злые люди хотели убить Бурре, я тоже не дал. Мы убежали. Мы пришли, я и Бурре. – И, пошатнувшись, Гани упал бы на землю, если бы его не поддержали заботливые руки доктора. Это был обморок.
Волк глухо, но выразительно зарычал. Доктор выпрямился и, не скрывая, вытер рукой слёзы.
– Принесите ему супу скорее, – сказал он. – На первых порах с ним нельзя ссориться. Иначе он не даст поднять мальчика и перенести на кровать. – И, повернувшись к женщине, он вдруг улыбнулся счастливой, омолодившей его улыбкой: – Вот видите, теперь и у меня есть семья. И ещё какая хорошая семья: я, он и Бурре!
