Текст книги "Остров Голубых Дельфинов"

Автор книги: Скотт О'Делл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 23

После алеутского промысла осталось множество недобитых каланов. Часть из них принесло течением к острову, где они и погибли, других я сама прикончила копьём, потому что они всё равно были не жильцами на этом свете и только зря мучились. Но мне попался один выдрёнок, пострадавший меньше других.

Он лежал в зарослях водорослей, и я бы, конечно, не заметила его и провела каноэ мимо, если б Ронту не залаял. Выдрёнок был опоясан жгутом водорослей, и я подумала, что он спит: каланы часто привязывают себя перед сном таким якорем, чтоб их не снесло течением. Потом я заметила на спине зверя глубокую рану.

Калан даже не попытался уплыть, когда я подгребла ближе и перегнулась через борт. У каланов вообще большие глаза, особенно у детёнышей, а у этого они от страха и боли стали такими огромными, что я разглядела в них своё отражение. Я разрезала державшие выдрёнка водоросли и перевезла его подальше от волн, в отгороженную рифом заводь.

Бушевавшее ночью море успокоилось, и я поймала около рифа двух рыб, которых выпустила к моему калану в заводь. Я очень старалась сохранить их живыми, зная, что выдра ни за что не станет есть мертвечину. Это было рано утром.

Вечером я вернулась к заводи. Рыба исчезла, а выдрёнок спал, покачиваясь на воде. Я не стала лечить ему рану травами, потому что мои снадобья всё равно бы смыло, а солёная вода сама по себе прекрасное лечебное средство.

Каждый день я приносила по две рыбины и выпускала их в заводь. Ел выдрёнок только в моё отсутствие. Позже я стала приносить по четыре рыбы, затем по шесть и в конце концов остановилась на этой цифре. Я добывала рыбу в любую погоду, будь то штиль или шторм.

Выдрёнок подрастал, рана его затягивалась, однако он не покидал заводи и теперь, когда я приходила, уже ждал меня и брал рыбу из рук. Заводь была небольшая, и калан давным-давно мог бы уйти в море, но он продолжал сидеть там и целыми днями спал или поджидал моего появления с кормом.

Выдрёнок вырос длиной с мою руку, а его шуба стала лосниться. Мордочка у детёныша была вытянутая и остренькая, по бокам торчали густые усы, а глаза были такие огромные, каких я в жизни не видала. Они неотрывно следили за мной всё время, пока я находилась в заводи, а стоило мне что-нибудь сказать, как выдрёнок ужасно забавно поводил ими из стороны в сторону. Глаза были весёлые и одновременно грустные, отчего у меня к горлу подступал комок.

Я долго называла его просто Выдрёнком, так же, как Ронту долго оставался просто Псом. Потом я решила дать ему настоящее имя. Я назвала его Мон-а-ни, что значит Мальчик с Огромными Глазами.

Мне было нелегко каждый день приносить калану рыбу, особенно когда дул ветер и на море поднималось волнение. Однажды я сумела поймать всего две рыбины. Я бросила их в заводь, Мон-а-ни быстренько заглотнул их и приготовился получить ещё. Разобравшись, что больше ничего нет, выдрёнок принялся кружить по заводи, с упрёком поглядывая в мою сторону.

На другой день волнение не позволило мне ловить рыбу с рифа даже во время отлива, и, раз мне нечем было покормить выдрёнка, я вообще не заглянула в заводь.

Кое-какой улов достался мне только через три дня, но, когда я подошла на каноэ к заводи, там было пусто. Конечно, я понимала, что рано или поздно выдрёнок уйдёт, и всё же мне было грустно, что он вернулся в море и я не смогу больше кормить его рыбой. Даже встретив Мон-а-ни среди водорослей, я не признаю его, потому что теперь, когда его рана зажила, а сам он вырос во взрослого калана, его невозможно будет отличить от других.

Вскоре после отплытия алеутов я перебралась обратно в хижину.

В моё отсутствие там не было повреждено ничего, кроме ограды, а её я сразу починила, и через несколько дней мой дом выглядел не хуже прежнего. Беспокоило меня только то, что пропали все собранные за лето морские ушки. Значит, придётся перебиваться со дня на день, стараясь в удачное время запасать рыбу впрок, на непогоду. В начале зимы, пока я кормила Мон-а-ни, мне почти не удавалось делать запасов. Потом стало легче, и мы с Ронту всегда ели вдосталь.

Из-за прихода алеутов я не сумела наловить корюшек (так иначе называют «сей-сей») и высушить их, так что в ту зиму вечера у меня были тёмные, я рано ложилась спать и работала только днём. Всё же я сделала новую лесу для гарпуна, заготовила из ракушек много рыболовных крючков, а ещё смастерила серьги, чтобы носить их с подаренным Туток ожерельем.

Больше всего времени я потратила на серьги, потому что пришлось много дней прочёсывать после прилива взморье, прежде чем попались два камушка не только такого цвета, как бусы, но и легко поддающиеся обработке. Ещё дольше я проделывала в них дырки: уж очень неудобно было держать камни. Зато когда я кончила серьги, и отполировала их мелким песком с водой, и прикрепила к ним костяные крючки, чтобы продевать в уши, вышло очень красиво.

В солнечную погоду, когда мы с Ронту прогуливались вдоль обрыва, я надевала их к бусам и к своему наряду из бакланьих перьев.

Я часто вспоминала Туток, а в эти дни меня особенно тянуло посмотреть на север и пожалеть о том, что её нет рядом. Я слышала её чужестранную речь и воображала, о чём я рассказываю ей и что она говорит мне в ответ.

Глава 24

Весной опять наступила пора цветения, а по ущельям побежали, стекаясь к морю, ручьи. Остров заполонили птицы.

Тейнор и Лурай построили себе гнездо на том же дереве, где родились сами. Они собирали для его постройки сухие водоросли, прошлогоднюю листву и шерстинки со спины Ронту. Стоило псу на мгновение зазеваться во дворе, как птицы устремлялись вниз, вырывали у него клочок меха и улетали. Ронту это не нравилось, и в конце концов он спрятался от них и не вылезал, пока они не свили гнездо.

Оказалось, что я правильно дала Лурай девчачье имя, потому что она отложила два крапчатых яйца, из которых – не без помощи супруга – высидела двух уродливых птенцов, впоследствии превратившихся в красавцев. Я придумала им имена и подрезала крылья, и вскоре они сделались такими же ручными, как их родители.

Ещё я нашла чаёнка, который выпал из гнезда и лежал на песке у кромки моря. Чайки привыкли устраивать гнёзда на высоких утёсах, в выемках скал. Выемки эти обычно крохотные, и я часто видела, как птенец трепыхается на краю гнезда, почему-то не падая. Падали они действительно очень редко.

Этот чаёнок – белый, с жёлтым клювом – не расшибся, однако сломал себе лапу. Я взяла его домой, скрепила сломанную кость двумя палочками и перевязала жилой. Некоторое время он даже не пробовал ходить, потом, не умея летать, стал ковылять по двору.

С птенцами и их родителями, с чаёнком и Ронту, который следовал за мной по пятам, жизнь во дворе казалась вполне счастливой. Но я не могла не вспоминать Туток, не могла не волноваться за свою сестру Юлейп. Как она живёт? Помогли ли ей нарисованные на носу и щеках значки? Если они и впрямь обладают магической силой, то она должна была выйти замуж за Ненко и уже народить кучу детей. Она бы, небось, только улыбнулась при виде моих питомцев – так они были непохожи на тех, о которых я всегда мечтала.

Ранней весной я принялась собирать морские ушки и относить их сушиться к себе во двор. Мне хотелось сделать запас побольше – вдруг опять появятся алеуты.

Однажды я запасала ушки на рифе и складывала их в каноэ, как вдруг моё внимание привлекла стая каланов, резвившихся в ближайших водорослях. Они гонялись друг за дружкой и то высовывали головы из зарослей, то ныряли и выныривали в другом месте. Это напоминало игру, в которую мы детьми любили играть между кустов. Я поискала глазами Мон-а-ни, однако все выдры казались мне на одно лицо.

Заполнив каноэ морскими ушками, я повернула к берегу. Один из каланов последовал за мной. Когда я на минуту перестала грести, он нырнул и всплыл далеко впереди. Несмотря на расстояние, я узнала его. Никогда не думала, что сумею отличить Мон-а-ни от других выдр, но теперь у меня не было ни тени сомнения. Я взяла рыбину из сегодняшнего улова и подняла её вверх.

Каланы плавают потрясающе быстро, и я глазом не успела моргнуть, как Мон-а-ни выхватил рыбу у меня из рук.

Две следующих луны я не встречала его, и вдруг в одно прекрасное утро он вынырнул из водорослей, когда я рыбачила. Следом за Мон-а-ни плыли два крошечных выдрёнка. Они были не больше щенят и передвигались так медленно, что Мон-а-ни приходилось иногда подгонять их. От рождения морские выдры не умеют плавать и вынуждены цепляться за мать. Мало-помалу она учит их держаться на воде, сначала отпихивая от себя ластами, затем плавая кругами около детёнышей, пока они не научатся следовать за ней.

Мон-а-ни подплыл к самому рифу, и я швырнула ему в воду рыбу. Он не бросился ловить её, как привык делать раньше, а застыл в ожидании: что предпримут выдрята? Когда выдрята проявили больше интереса ко мне, чем к корму, и рыба уже собралась удрать, Мон-а-ни схватил её своими острыми зубами и сунул им под нос.

Я кинула в воду ещё одну рыбину, специально для Мон-а-ни, но он поступил с ней так же, как с предыдущей. Малыши, однако, не брали корм, а когда им наскучило играть с ним, подплыли к Мон-а-ни и принялись тыкаться в него мордами.

Тут только до меня дошло, что на самом деле Мон-а-ни – их мать. Каланы образуют пары на всю жизнь, и, если мать погибает, отец нередко берёт заботу о детёнышах на себя. Сначала я подумала, что так случилось и с Мон-а-ни, но, оказывается, ошиблась.

Глядя на плавающую у рифа семейку, я сказала:

– Придётся переназвать тебя, Мон-а-ни. Тебе больше подходит имя Уон-а-ни, что значит Девочка с Огромными Глазами.

Выдрята росли не по дням, а по часам, и скоро научились брать рыбу из рук. А Уон-а-ни теперь предпочитала морские ушки. Когда я бросала ей ушко, выдра давала ему затонуть, ныряла и всплывала наверх, прижимая раковину ластом и держа в пасти камень. Затем Уон-а-ни опрокидывалась на спину, клала раковину на грудь и била по ней камнем, пока ракушка не раскалывалась.

Она обучила этому приёму и выдрят, так что иногда я пропадала на рифе целое утро, любуясь на трех каланов, которые били камнями по раковинам у себя на груди. Если бы привычка есть морские ушки таким способом не была свойственна всем каланам, я бы решила, что Уон-а-ни придумала эту игру для моего удовольствия. Но каланы действительно все едят ушки именно так, чему я всегда удивлялась – и удивляюсь до сих пор.

После этого лета, лета дружбы с Уон-а-ни и её детёнышами, я больше не убила ни одного калана. Я донашивала свою накидку из выдры, пока она совсем не истёрлась, однако новой заводить не стала. Не убила я больше, позарившись на красивое оперение, и ни одного баклана, хотя мне неприятны их длинные, тонкие шеи и пронзительные голоса. Не убивала я больше и тюленей, чтобы пользоваться их жилами, а если нужно было что-то связать, употребляла для этого водоросли. Больше я не тронула также ни одной дикой собаки и не прикончила копьём ни одного морского слона.

Юлейп подняла бы меня на смех за это, да и прочие мои сородичи тоже, в особенности отец. И всё же я не могла вести себя иначе по отношению к животным, с которыми подружилась… или могла подружиться когда-нибудь потом. Если б Юлейп и отец вдруг вернулись и стали бы смеяться, если б вдруг вернулись и стали смеяться остальные мои сородичи, я бы всё равно поступала именно так, потому что звери и птицы – те же люди, только со своим языком и своей манерой поведения. Без них жизнь на белом свете была бы очень тоскливой.

Глава 25

Алеуты больше ни разу не посещали Остров Голубых Дельфинов, но я каждое лето высматривала их паруса и каждую весну торопилась набрать моллюсков, высушить их и сложить про запас в пещере, где прятала каноэ.

Через две зимы после их прихода я изготовила себе новое боевое снаряжение: копьё, лук и колчан стрел. Его я тоже сложила в подземелье, чтобы, если нагрянут охотники, можно было уйти на другой конец острова и жить там, перебираясь из пещеры в пещеру, – если понадобится, даже не вылезая из лодки.

После того промысла стадо каланов принялось на лето покидать Коралловую бухту. Его уводили прочь старики каланы, избежавшие алеутских копий и накрепко усвоившие, что лето – самая опасная пора. Стадо уходило к колониям водорослей подле Высокого утёса и возвращалось не раньше первых зимних бурь.

Мы с Ронту часто отправлялись туда в каноэ и по нескольку дней жили на утёсе, угощая рыбой Уон-а-ни и других знакомых каланов.

Но вот наступил год, когда каланы летом не уплыли из бухты (в то самое лето умер Ронту), и я поняла, что ни одной выдры, которая бы помнила охотников, не осталось в живых. Я, кстати, тоже почти не вспоминала ни про алеутов, ни про бледнолицых, что обещали вернуться и не сдержали своего слова.

Раньше я подсчитывала, сколько лун прошло с тех пор, как мы с братом остались на острове одни. Каждую следующую луну я отмечала зарубкой на шесте, подпиравшем крышу моей хижины. Шест был весь, снизу доверху, испещрён такими зарубками. Однако с того лета я перестала вести счёт лунам. Смена лун больше не имела для меня значения, теперь я делала зарубки лишь при смене времён года. В последний год я бросила и это занятие.

Ронту умер в самом конце лета. Уже с весны, если я шла на риф ловить рыбу, мне приходилось уговаривать его пойти вместе. Он предпочитал лежать на солнце во дворе, а я обычно не хотела неволить его… только стала реже покидать дом.

Помню, однажды вечером Ронту встал у ограды и принялся лаять, прося выпустить его. Раньше он иногда в полнолуние просился выйти и всегда возвращался к утру, однако той ночью луны вообще не было… и он не вернулся.

Я прождала Ронту весь день и уже в сумерках вышла на поиски. Идя по его следам, я перевалила сначала через дюны, потом через гору и добралась до логова, в котором Ронту когда-то обитал вместе с другими собаками. Один-одинёшенек, он лежал в дальнем конце пещеры. Я подумала, что он ранен, но не нашла никаких повреждений. Ронту потянулся лизнуть мне руку и тут же затих, едва дыша.

Уже стемнело, и я не могла отнести Ронту домой, а потому осталась в пещере. Всю ночь я просидела рядом, разговаривая с Ронту. На рассвете я подхватила его на руки и вынесла из пещеры. Он был лёгкий как перышко, словно часть жизни уже улетучилась из него.

Пока я шла вдоль обрыва, поднялось солнце. В небе кричали чайки. Заслышав их, Ронту встрепенулся, и я опустила его на землю, подумав, что он хочет по своему обыкновению облаять их. Ронту только задрал морду кверху и беззвучно проводил птиц взглядом.

– Ронту, ты же всегда любил лаять на чаек. Ты облаивал их с утра до вечера. Пожалуйста, полай на них… ради меня.

Но Ронту больше не взглянул вверх. Еле передвигая лапы, он подошёл ко мне и упал у моих ног. Я приложила ладонь к его груди. И услышала, как сердце простучало: раз… два… Всего два удара, с долгим промежутком между ними, два громких, глухих удара, словно разбившиеся о скалы волны… и сердце умолкло.

– Ронту! – закричала я. – Милый Ронту!

Похоронила я его на мысу. Два дня я вгрызалась в скалу с рассвета до заката, пока не выкопала в расщелине яму. Я положила Ронту в эту яму вместе с букетом песчанок и палкой, которую он любил приносить, играя со мной, а сверху насыпала собранных на берегу разноцветных камушков.

Глава 26

За всю зиму я ни разу не выбралась на риф. Питалась я из своих запасов и ходила только за водой, к роднику. Зима выдалась суровая, с ураганными ветрами, ливнями и бесконечными штормами, которые обрушивали на скалы гигантские валы, так что я вряд ли намного чаще вылезала бы из дому, даже если б Ронту был жив. Зато я смастерила из веток четыре ловушки.

Прошлым летом, идя однажды к лежбищу морских слонов, я приметила молодого пса, очень похожего на Ронту. Он бежал в стае бродячих собак, и я не сумела как следует рассмотреть его, но была уверена, что это сын Ронту.

Он был гораздо крупнее сородичей, с более густым мехом и жёлтыми глазами. Своей изящной походкой пёс тоже напоминал Ронту. Я решила наделать ловушек и весной поймать его.

Теперь, когда я лишилась Ронту, дикие собаки стали часто забредать на мыс, и в первый же погожий день я расставила за оградой свои ловушки, положив в виде приманки рыбу. Несколько собак сразу же попалось, однако желтоглазой среди них не было, и я, побоявшись иметь с ними дело, вынуждена была отпустить их всех.

Я наделала новых ловушек и опять расставила их, но собаки больше не притрагивались к рыбе, хотя подходили очень близко. Поймалась только рыжая лисичка, которая тяпнула меня за палец, когда я освобождала её из западни. Потом она, правда, осмелела и начала ходить за мной по пятам, выпрашивая морские ушки. Она оказалась хитрющим воришкой. Стоило мне отлучиться из дому, как она отыскивала еду, в какие бы невероятные места я её ни запрятывала. Пришлось выпустить лису обратно в лощину, однако она ещё долго приходила по ночам к изгороди и скреблась, выпрашивая корм.

В ловушку пёс не шёл, и, когда я уже готова была отказаться от мысли поймать его, я вдруг вспомнила про толуэйк, растение, с помощью которого мы иногда ловили рыбу в заводях. Вообще-то толуэйк не отрава, однако, если бросить его в воду, рыба переворачивается кверху брюхом и всплывает.

Я отправилась на дальний конец острова, где рос толуэйк, и выкопала несколько растений. Потом накрошила их в родник, к которому приходили на водопой дикие собаки, и засела в кустах ждать. Стая появилась у источника только к вечеру, уже в сумерках. Собаки налакались воды, но с ними ничего не произошло – во всяком случае, ничего особенного. Порезвившись в своё удовольствие, они преспокойно затрусили прочь.

Тогда я вспомнила про ксучал. Это зелье – из смеси толчёных ракушек с табаком – любили некоторые мужчины нашего племени. Я приготовила большую миску зелья, развела его водой и вылила в родник. Потом снова засела в кустах и принялась ждать. Собаки опять пришли ближе к вечеру. Сначала они понюхали воду и попятились от родника, затем переглянулись между собой и в конце концов начали пить. Вскоре ноги у них стали заплетаться, и вдруг все собаки повалились на землю и уснули.

В общей сложности около источника лежало девять собак. Из-за тусклого света отыскать среди них пса, которого я хотела забрать домой, было нелегко, но я всё же нашла его. Он храпел, как после сытного обеда. Я взяла его на руки и побежала вдоль прибрежных скал, боясь, что он проснётся раньше времени.

Дома я протащила пса через лаз под оградой, привязала его ремнём во дворе и поставила рядом еду и пресную воду. Вскоре он очнулся и, вскочив на ноги, принялся грызть ремень. Пока я готовила ужин, пёс с воем носился по двору. Вой продолжался всю ночь, однако, когда я на рассвете вышла из хижины, пёс спал.

Поглядывая на спящего у ограды пса, я перебирала в голове разные имена, прикидывала, как они звучат и какое ему больше подходит. Наконец, поскольку пёс очень напоминал своего отца, я остановилась на имени Ронту-Ару, что значит Сын Ронту.

Ронту-Ару быстро подружился со мной. Он был ниже отца ростом, но унаследовал его мохнатую шубу и жёлтые глаза. Часто, пока он гонял на косе чаек или облаивал с рифа каланов, я забывала, что это не Ронту.

В то лето у нас было много чудесных минут, когда мы рыбачили или ходили на лодке к Высокому утёсу, однако мне всё чаще вспоминались Туток и моя сестра Юлейп. Иногда я слышала их голоса в шуме ветра, особенно же часто – в ласковом плеске волн о борт каноэ.

Глава 27

После лютых зимних ураганов наступил период полного безветрия. Воздух настолько отяжелел, что стало невозможно дышать, палящее солнце превратило море в своё подобие: от его яркости слепило глаза.

В последний день этого пекла я вывела каноэ из пещеры и направила его вокруг рифа к песчаной косе. Ронту-Ару я с собой не взяла: он любил прохладу и терпеть не мог жары. Это было даже к лучшему, потому что день оказался ещё жарче предыдущих, раскалившееся море светилось красноватым огнём. Я надела на глаза заслонки – дощечки с прорезями, через которые можно было смотреть вокруг. В небе не летало ни одной чайки, все каланы попрятались в водорослях, а крабы залезли поглубже в свои норы.

Подведя каноэ к отмели, я вытащила его на сушу; влажный песок исходил паром от зноя. В начале каждой весны я приводила сюда лодку, чтобы замазать образовавшиеся за зиму щели свежей смолой. Я проработала целое утро, делая небольшие передышки для купания в море. Когда солнце взобралось высоко, я перевернула каноэ, залезла под него и уснула в тени.

Долго проспать не удалось. Меня разбудил какой-то грохот, который я сначала приняла за раскаты грома, однако когда я выглянула из-под лодки, то убедилась, что на небе ни облачка. Между тем грозовые раскаты не только не прекращались, но становились всё громче и громче. Они доносились с юга и, казалось, шли откуда-то издалека.

Вскочив на ноги, я прежде всего обратила внимание на светлую полосу обнажившегося песка с южной стороны косы. Сколько себя помню, такого сильного отлива на острове никогда не было. На ослепительный свет дня вылезли из-под воды скалы и рифы, о существовании которых я даже не подозревала. Я словно попала в другое место. Заснула – и проснулась на чужом острове.

Воздух вокруг вдруг резко уплотнился. Послышался странный звук, словно гигантский зверь втягивал воздух между плотно сжатыми зубами. Гром среди ясного неба приблизился вплотную и совершенно оглушал меня. И вот вдалеке, более чем в лиге от оголившегося морского дна с его светлым песком, подводными скалами и рифами, замаячил надвигающийся на остров огромный белый гребень.

Он медленно продвигался вперёд, словно паря между небом и морем, но я поняла, что это наступает само море. Сорвав с глаз заслонки, я в ужасе кинулась бежать по косе. Я спотыкалась, падала, вскакивала и бежала дальше. Когда о берег ударилась первая волна, земля подо мной заходила ходуном. Меня окатило градом брызг вперемешку с водорослями и мелкими рыбёшками.

Будь у меня больше времени, я бы могла, следуя за изгибом косы, добежать до Коралловой бухты и оттуда подняться по тропе на плато. Но я не успевала. Вода уже бурлила у меня под ногами, кидая из сторону в сторону. Прямо передо мной возвышался скалистый берег острова, и, хотя он был ужасно скользкий от облепившего его морского мха, мне удалось нащупать опору сначала для рук, а потом и для ног. Так постепенно, по одному шагу, я подтягивала тело всё выше и выше.

Внизу с рёвом прокатился, направляясь к Коралловой бухте, гигантский вал.

На некоторое время воцарилась полнейшая тишина. Затем море устремилось вспять. Оно узкими, длинными потоками пыталось вернуться на прежнее место. Навстречу ему с юга надвигался новый колоссальный вал. Может быть, даже больше первого. Я подняла глаза вверх. Дальше утёс был совершенно отвесный. Взобраться выше было невозможно.

Я стояла на узеньком карнизе, лицом к скале, засунув одну руку в глубокую расселину. Через плечо мне был виден надвигающийся вал. Он шёл очень медленно, преодолевая сопротивление откатившейся волны. Я было решила, что он не дойдёт сюда, потому что оба встречных потока вдруг столкнулись за пределами косы. Первая волна стремилась соединиться с морем, тогда как вторая пробивалась в противоположном направлении, к острову.

Это напоминало схватку двух великанов. Они встали во весь рост и отклонялись то туда, то сюда. С места схватки доносился чудовищный грохот, словно ломались гигантские копья; разлетавшиеся кругом брызги казались в красных лучах солнца каплями крови.

Постепенно вторая волна начала одолевать первую, наконец она подмяла её под себя и, увлекая следом, как победитель влечёт за собой поверженного в бою, продолжила путь к острову.

Вот она ударила в мой утёс. Вокруг взметнулись ввысь длинные языки – не пламени, а воды, – которые закрыли мне глаза и уши. Языки вылизали всю скалу, забрались в каждую щёлочку, попытались вытащить мою руку из расселины, отодрать босые ноги от карниза. Захлестнув меня, они полезли выше, ещё выше, достали до верха скалы, хотели добраться до неба… и, выдохшись, отступили, с шипением поползли вниз, чтобы вновь слиться с волной, шедшей к Коралловой бухте.

Внезапно всё стихло. В воцарившейся тишине я услыхала бешеный стук сердца, почувствовала, что продолжаю цепляться за скалу, и поняла, что осталась в живых.

Наступила ночь. Как ни страшно мне было спускаться, я знала, что не смогу простоять тут до утра, что непременно засну и свалюсь вниз. Дороги домой в темноте тоже было не найти, поэтому я слезла с карниза и прикорнула у подножия скалы.

На рассвете меня снова ждали жара и полное безветрие. Отмель была усеяна кучами водорослей. По всей косе валялись дохлая рыба, омары и розовые крабы, в одной из заводей бухты застряли, отгороженные от моря скалами, два небольших кита. Занесённые волнами предметы попадались даже высоко над берегом, на тропе, ведущей к плато.

Ронту-Ару встречал меня во дворе. Как только я пролезла под оградой, он прыгнул на меня и целый день ходил за мной по пятам, боясь выпустить из виду.

Приятно было снова очутиться тут, на высоком мысу, до которого не добрались волны. Меня не было дома лишь от одного рассвета до другого, а казалось, будто миновало много солнц – как в тот раз, когда я уходила на каноэ далеко в океан. Днём я в основном спала, но довольно беспокойно, со множеством сновидений, а когда проснулась, то удивилась странности всего вокруг. С берега не было слышно шума прибоя. Чайки тоже вели себя на редкость тихо. Земля словно затаила дыхание, приготовившись к какому-то кошмару.

В сумерках я возвращалась с Ронту-Ару от источника, неся на спине корзину с водой. Мы шли вдоль берегового обрыва. Расстилавшийся перед нами жёлтый океан был спокоен, он словно привалился к острову и отдыхал после тяжких трудов. Чайки по-прежнему молчали, восседая на своих гнёздах в расселинах скал.

И вдруг земля поехала. Она стала медленно уходить у меня из-под ног, так что на миг я повисла в воздухе. Из корзины выплеснулась вода и потекла у меня по лицу. Затем корзина упала наземь. По глупости решив, что меня настигла очередная волна, я в панике бросилась бежать. Это и в самом деле была волна, но не морская, а земная, которая, пройдя подо мной, покатилась вдоль обрыва.

Тем временем меня нагнала новая волна. Оглянувшись, я увидела целую череду накатывавшихся с юга волн – похожих на морские и в то же время не морских. Дальше я помню только, что лежала на земле, а рядом со мной лежал Ронту-Ару и мы оба пытались встать на ноги. Потом в памяти снова провал, и вот мы бежим в сторону мыса, к хижине, которая всё отдаляется и отдаляется от нас.

Лаз под оградой завалило камнями, и мы сумели пролезть во двор, лишь когда я раскопала его. Наступила ночь, но земля по-прежнему колыхалась, подымаясь вверх и опадая вроде запыхавшегося гигантского зверя. С обрыва то и дело доносился шум срывающихся и падающих в море камней.

Всю ночь, пока мы с Ронту лежали в хижине, земля продолжала дрожать, а куски скал – срываться в море. К счастью, огромная скала на мысу, где был мой дом, устояла, но если бы те, кто трясут землю, по-настоящему разозлились на нас, ей бы тоже не сдобровать.

К утру земля перестала дрожать и со стороны северного моря подул сильный ветер. Он принёс с собой прохладу и запах водорослей.