Текст книги "Сторож сестре моей. Книга 1"
Автор книги: Ширли Лорд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Она вспомнила о письме вечером в день отплытия на суперлайнере «Соединенные Штаты», совершавшего свой первый трансатлантический рейс. Людмила задержалась, одеваясь к обеду, и встретила Бенедикта в баре, нарядившись в самое элегантное вечернее платье из своего приданого только затем, чтобы узнать, что «в первый день отплытия к обеду специально никогда не одеваются». Она вспомнила о письме снова, когда заказала метрдотелю красное вино, а не белое к своему омару, и еще раз, когда за столом капитана она вызвала почти откровенные смешки двух седовласых матрон, когда решила, что Марк Твен – имя голливудского актера.
Каждый раз, когда Бенедикт хмурился, ей становилось не по себе. Никто и ничто не могло отравить им ни секунды великой страсти, связывавшей их. Стоило ему лишь прикоснуться к ней или ей приласкаться к нему, и этого было достаточно, чтобы мгновенно, подобно удару тока, между ними вспыхнула страсть; однако, когда он, обессиленный и удовлетворенный, засыпал рядом с ней, она вспоминала, как он мрачнел и хмурился, и это наводило ее на мысль о жестоких словах Сьюзен. «Что дает тебе смелость думать, будто ты можешь стать достойной женой моему отцу, одному из самых образованных и талантливых мужчин Америки? Как долго, по-твоему, продлится физическая страсть пожилого человека к дешевой, невежественной мужичке вроде тебя? Когда он поймет, какой ущерб он нанес доброму имени и чести нашей семьи, вот тогда он попытается загладить вину и вышвырнет тебя на свалку отбросов, где тебе самое место. Если бы я только могла заставить тебя сейчас страдать и заплатить за смерть моей матери, потому что ты была причиной ее смерти. Я нахожу единственное утешение в том, что однажды ты за это заплатишь, вероятно, раньше, чем позже, когда отец прозреет и увидит тебя такой, какова ты на самом деле, дрянная, алчная шлюха».
ЛУИЗА
Нью-Йорк, 1954
– Бенедикту не нравится, когда я курю. Он говорит, что предостережения «Ридерз дайджест» вполне обоснованы.
Людмила надеялась, что в ее голосе не прозвучало того сожаления, которое она на самом деле испытывала, отрицательно покачав головой, в результате чего Александра Сэнфорд неторопливо положила обратно в сумочку ониксовый портсигар. Людмила с нескрываемым восхищением смотрела, с каким изяществом Александра склонила голову, когда метрдотель поднес огонь к ее сигарете, и затянулась через фирменный мундштук из слоновой кости с бриллиантами.
– Я курю только сигареты с фильтром. Передай своему драгоценному супругу, чтобы он поменьше командовал.
Она говорила непринужденно, однако в ее тоне чувствовался легкий упрек, как напоминание Людмиле, что она уже не впервые за время ленча упоминает о том, что любит или не любит Бенедикт.
«Бенедикт хочет, чтобы я придерживалась американского стиля».
«Бенедикту не нравятся короткие волосы».
«Бенедикт не одобряет решительные перемены; он считает, что его квартира самая лучшая в Нью-Йорке. Он пока не хочет переезжать».
Наверное, Александра Сэнфорд – одно из наиболее известных имен в светских анналах – подумала, что Людмила полностью под каблуком у Бенедикта. В известном смысле так оно и было. Она находилась под каблуком у мужа, но подобное положение вещей отвечало ее желанию. В настоящий момент. Скоро, постепенно осуществив свои замыслы – хотя и с полного одобрения Бенедикта, – она надеялась, что сможет показать миру, миру Бенедикта, кое-какие стороны своей истинной, сильной, независимой натуры.
– Я восхищаюсь твоим желанием работать, – сказала Александра за кофе. – Неизвестно почему, но, кажется, все лучшие косметологи, знающие толк в том, что касается ухода за кожей, приехали из Румынии или России, как ты. Думаю, что твой магазин – или следует говорить салон? – будет иметь сногсшибательный успех. Замечательно, что ты устроишься по соседству! Если я буду приходить каждый день, могу я надеяться, что когда-нибудь моя кожа станет, как у тебя?
– Конечно! Даже если ты будешь приходить через день.
Людмила неоднократно говорила Александре, что приехала из Чехословакии, но не сочла нужным делать той замечание. Людмила стольким была ей обязана. В отличие от большинства женщин, знакомство с которыми поощрял Бенедикт, Людмиле Александра нравилась и начинала внушать доверие, хотя она приходилась Хани подругой и, разумеется, по возрасту была ближе Бенедикту, чем ей самой: она имела дочерей-подростков, близнецов, Хэрриет и Пенелопу.
– А что на сей раз говорит этот ужасный подрядчик? Он наладил отопительную систему? Ты уже назначила дату открытия?
– Я рассчитываю открыть магазин через две недели после Дня труда [18]18
Праздник, отмечаемый в Америке в первый понедельник сентября.
[Закрыть]. Один из консультантов Бенедикта из отдела информации утверждает, что именно в это время большинство женщин возвращается в Нью-Йорк. Ты согласна? – И добавила, слегка покраснев и не отдавая себе в этом отчета: – Как ты знаешь, Бенедикт не хочет, чтобы я проводила лето в доме на Лонг-Айленде, если ему нужно задержаться в городе.
Она бывает совершенно очаровательной, подумала Александра. Очаровательная, несколько загадочная и намного умнее большинства людей, особенно женщин, которые берутся судить о ней.
С самого начала львиная доля приглашений, которые Бенедикт советовал Людмиле принимать – теперь она это знала точно, – приходила от женщин, смотревших на нее как на диковинку или чудо секса. Она по-прежнему была источником сплетен, не столько в газетах – для них она скоро перестала представлять интерес, так как они с Бенедиктом редко участвовали в общественно значимых событиях, – сколько для богатых праздных светских женщин, которые бесконечно перемывали ей косточки, страстно желая узнать, что же именно побудило столь выдающегося и блестящего мужчину, как Бенедикт, жениться на ней! Бенедикта, который мог запросто купить и продать «сотню таких, как ты», как однажды с холодным презрением сказала ей Сьюзен.
Сегодня, как, впрочем, и во время других ленчей и чаепитий за прошедшие два года, Людмила чувствовала, что Александра искренне хотела помочь и подружиться с ней. И она уже немало помогла ей, порекомендовав превосходный штат новой прислуги для апартаментов на Парк-авеню, когда прежние слуги, все до единого, за исключением верного дворецкого Торпа, уволились, стоило ей сделаться миссис Тауэрс. Но этот ленч был особенным: они встретились, чтобы отметить гораздо более значительное событие. Она уже говорила об этом, но готова была повторить снова.
– Александра, я буду вечно тебе признательна за то, что подсказала мне идею с магазином, и еще больше я обязана тебе за то, что ты помогла убедить Бенедикта позволить мне открыть его. – С изумлением она услышала, что в конце, на последних словах, у нее задрожал голос.
Александра выпустила идеально ровное колечко дыма и пристально посмотрела на Людмилу. Неужели «сексапильной дикарке», как многие из ее знакомых называли юную жену Бена, приходится в жизни намного труднее, чем они могут предположить?
– Я знаю, что такое сходить с ума от скуки, моя дорогая, – заговорщически сказала она. – Ты вышла замуж недавно. А я замужем уже столько лет, что не хочется и говорить. Было бы большой ошибкой со стороны Бенедикта держать тебя на коротком поводке. Я так ему и сказала. Ты слишком молода, красива и талантлива, чтобы тратить время на ленчи, магазины и женские пересуды. Пять лет назад я попросила Понча дать мне цветочный магазин, так как поняла, что от скуки могу попасть в потенциально опасную историю. Я даже не мечтала, что в конце концов меня это увлечет настолько, что я весьма неохотно расстаюсь со своим магазином, уезжая на зиму в Санта-Барбару. Уверяю тебя, если бы климат в Нью-Йорке не был столь отвратительным, я ни за что не бросила бы мой магазинчик, мои «Лепестки».
Под руководством Александры «Лепестки» стал одним из самых модных цветочных магазинов Нью-Йорка. Понч, ее приветливый, добродушный муж, потомок столь же знаменитого рода, как и сама Александра, был в числе старинных приятелей Бенедикта, хотя казалось, между ними нет ничего общего.
«Понч не работал ни дня в своей жизни». – Людмила слышала, как Бенедикт посмеивался над ним без тени осуждения, обычного с его стороны в отношении тех, кого он называл «праздношатающейся, безмозглой компанией». Бенедикт объяснил также, что Пончем его друга называют только самые близкие ему люди, хотя Меллон Сэнфорд III еще в незапамятные времена утратил юношескую пухлость, которой был обязан своим прозвищем [19]19
Понч – «paunch» – пузо, живот, брюшко (англ.).
[Закрыть].
Едва ли она когда-нибудь поймет соль американского юмора, которым объяснялись очень многие странности и детские поступки американцев. К этому времени уже никто не ожидал, что она присоединится к оглушительным взрывам смеха, следовавшим за некоторыми их шутками. Одним из ее качеств, с самого начала более всего заинтриговавших и восхищавших Бенедикта, была, как Людмила знала, ее природная сдержанность, умение хранить, по его словам, «королевское молчание» тогда, когда все ждут определенного ответа. Он признал, что ее холодность привлекла его прежде всего потому, что он «догадывался, это не было попыткой скрыть застенчивость. Наоборот, ты стремилась не показать никому чертовски сильное чувство превосходства, правда, малышка Лу?»
Это было не так, но он настаивал, чтобы она ни в коем случае не меняла манеры поведения.
– Если ты что-то не понимаешь, промолчи. Никто не умеет молчать выразительнее тебя. Позже спроси меня. Я объясню.
С первых дней для нее не являлось тайной: причина в том, что он беспокоится, равно как и она сама, как бы она не заставила его краснеть, сболтнув чушь и продемонстрировав таким образом громадные пробелы в своем образовании; причем ее невежество проявлялось не только в том, что имело отношение к Америке, а было глобальным. В прошлом году Бенедикт не уставал повторять, что она источает «таинственность, отнюдь не глупость». Но какой он считает ее на самом деле? Загадочной или глупой? Она терзалась этим вопросом после званых обедов, когда она отчаянно пыталась уловить нить разговора, чтобы вставить хотя бы единственное разумное замечание. Вроде того, когда зашла речь о том, кто оспаривал право покупки «Этюд с Веласкеса: Папа Иннокентий X» Фрэнсиса Бэкона, Бэкона, оказавшегося современным английским художником, вызывавшим многочисленные споры, а не человеком, предположительно являвшимся автором произведений Уильяма Шекспира, как она поначалу думала, гордясь своей эрудицией.
Ситуация начала понемногу меняться после одного ужасного вечера, который она никогда не забудет, когда они с Бенедиктом впервые серьезно поссорились. Это случилось после того, как они посмотрели «Суровое испытание»; пьеса о процессах над ведьмами в Салеме в XVII веке (о чем Людмила тоже никогда не слышала), в постановку которой Бенедикт вложил деньги, была задумана драматургом Артуром Миллером как аллегория на преследования в Соединенных Штатах тех, кого подозревали в приверженности коммунизму. Ее одобрение стремлению Маккарти противостоять коммунистическому злу было встречено ледяным молчанием во время ужина, который они давали после постановки и который закончился неприлично быстро.
– Разве ты не читаешь газет? – бушевал Бенедикт. – Нет никаких оправданий, что ты совершенно не в курсе текущих событий, даже если тебя учили, как обращаться с какими-нибудь треклятыми щипцами для завивки, вместо того чтобы посылать в школу! Тебе неизвестно, что Джозеф Маккарти мучает ни в чем не повинных людей, людей, которые поддерживают коммунистов не больше чем я?
Он набросился на нее с такой же сокрушительной яростью, с какой, она слышала, он накинулся на Сьюзен за месяц до их свадьбы или на Чарльза прежде, чем удовлетворить просьбу сына о позволении вернуться в Лондон и занять там вакантное место заместителя директора английского филиала.
Людмила надеялась, что Бенедикт последует за ней в спальню, чтобы в несколько секунд доказать ей степень своего раскаяния, но он не пришел. В конце концов она заснула, так и не дождавшись его, а когда проснулась около шести утра, то обнаружила, что он уже уехал в город на раннюю деловую встречу, оставив ей короткую записку с указаниями прочесть отрывки статей из кипы журналов и прошлых выпусков «Нью-Йорк таймс», которые он отмечал всю ночь. Он ни разу не извинился, и они никогда больше не вспоминали эту неприятную историю: когда он вернулся домой в тот вечер, они бросились в объятия друг друга, словно не виделись много дней, а не каких-то несколько часов.
Размолвка явилась грозным предупреждением, что Бенедикт Тауэрс отличался от других мужчин, поскольку, какой бы властью над ним она ни обладала в постели, какая-то часть его сознания всегда будет способна рассматривать ее критически, бесстрастно. Она помнила, как он однажды со стыдом признался, что, пока она не появилась в его жизни, он даже не представлял, какой удивительно скучной была его жизнь с Хани.
И с тех пор Людмила поклялась, что никогда снова не разочарует Бенедикта. Все свое свободное время – когда она не сопровождала мужа в его деловых поездках – она посвятила учебе, посещая курсы за курсами по международным отношениям, американской истории, французской и английской литературе, и с неменьшим усердием занималась дизайном интерьеров, знакомилась с кухней для гурманов и осваивала правила, как организовать стол и банкет. Она ни перед чем не останавливалась, чтобы доставить удовольствие Бенедикту, который проверял ее домашние задания со строгостью учителя, вознаграждая ее за успехи дорогими подарками, спрятав их под подушку.
Ее труды не пропали даром. Он начал прислушиваться к ее мнению, иногда просил поприсутствовать на деловых встречах, если они происходили у них дома, и поделиться затем своими впечатлениями об участниках переговоров, или же спрашивал, что она думает о принятых решениях.
– Как ты считаешь, почему на самом деле Бенедикт разрешает тебе начать свое дело?
Людмилу удивил вопрос Александры, но она ответила честно:
– Чтобы побаловать меня. Он знает, что мне нравится заниматься косметикой. Когда я впервые упомянула о магазине, он сказал, что я выгляжу так, словно опять влюбилась. – Людмила застенчиво улыбнулась, припомнив, что произошло потом. – Он поинтересовался, какие у меня есть деловые предложения, и, когда на следующий день я представила ему их, он подарил мне договор об аренде на день рождения.
– Сколько, ты говоришь, у тебя будет работать косметологов?
– Для начала двое, хотя, если дела пойдут хорошо, я в течение года смогу снять еще один этаж наверху и расширить магазин.
– И ты собираешься представить растительный крем, изобретенный твоей семьей, забыла название, тот самый, что действительно помогает избавиться от морщин?
Людмила с трудом подавила желание рассмеяться. Елена Рубинштейн, отказавшаяся от приглашения на свадьбу, сделала ей намного более ценный подарок, чем ужасная эмалевая ваза, которую она прислала в контору Бенедикта с официальными поздравлениями.
Людмила по крупицам собирала бесценные перлы мудрости Мадам, и она никогда не забудет ее уроков. Сейчас она словно слышала голос Мадам: «Только запусти себя – и ты состаришься. Машся этим кремом постоянно – и эти ушасные морщины пропадут. Верю ли я в это средство? Конешно, я верю в него. Это старый фамильный секрет. Никто в мире не мошет сделать ничего, што сравнится с этим. Вот, дай я немношко помашу тебе руку. Ты чьювствуеш, какой он чьюдесный на ощупь, словно бархат? И такой отныне будет твоя коша, если ты будеш пользоваться кремом регулярно».
Что еще, по словам Яна, говорила старая ведьма, когда он спросил у нее, в чем секрет ее успеха? «Сначьяла тебе долшно повезти. Потом воспользуйся случьяем в своих интересах, и в дальнейшем тоше не упускай шансов, и работай больше всех».
Итак, все в порядке, она воспользовалась случаем. Один из самых влиятельных и богатых людей в мире увлекся ею. Она сыграла на этом. Она отказалась, несмотря на бедность и ужасное положение, уступить его требованиям – переехать в снятую для нее квартиру и стать его содержанкой; после аборта она настояла, чтобы он подыскал ей место где-нибудь, как можно дальше от него, и никогда не пытался снова с ней увидеться. Поскольку он не привык, чтобы его желаниям перечили, он последовал за ней на другой конец света, и она снова ему отказала. И вот она уже два года была его женой и собиралась воспользоваться новым шансом, начав строить свою карьеру, во имя чего была готова работать, как никто другой, хотя Бенедикт пока об этом не подозревал.
Людмила медленно открыла и принялась тщательно исследовать содержимое своей сумки точно так же, как это дюжину раз делала у нее на глазах мадам Рубинштейн.
– О, вот крошечный образец. – Она достала маленький тюбик и выдавила немножко крема на тыльную сторону протянутой руки Александры. – На ощупь он словно бархатный, правда? Смотри, как он мгновенно впитывается в кожу…
Александра потрогала свою руку кончиком указательного пальца.
– Да, – задумчиво согласилась она. – Действительно, напоминает бархат. Как он называется? Я хочу заказать тонну!
Людмила улыбнулась – к тому времени она уже сознавала, какое впечатление производит ее живая улыбка.
– В моей семье его называли «Hanacke Dozinky», что значит «праздник урожая»; это большие торжества в деревнях области Гана в Моравии, откуда родом мой отец. Иногда крем называли просто «кремом невест», так как он совершенно особенный, и мы берегли его для исключительных случаев. – Ни слова из того, что она говорила, не соответствовало истине, но ее речь нельзя было назвать экспромтом. Она репетировала свое будущее интервью прессе. Она тщательно подбирала каждое слово. И опять, ее благодетельница, мадам Рубинштейн, не ведая того – как бы она ни была разъярена, – научила ее кое-каким секретам, как лучше представлять косметическую продукцию широкой публике.
– Звучит совершенно очаровательно, – восхитилась Александра. – «Крем невест» – чудеснее не бывает, хотя, дай-ка мне подумать… – Она откинула голову на спинку кресла. – Тебе не кажется, что такое название может отпугнуть старых дев, которые нуждаются в подобном средстве больше всех? Почему бы тебе просто не дать магазину и крему свое имя? Людмила! Это необычное имя. В конце концов, если Бенедикт имеет к этому хоть какое-то отношение, ты станешь второй Еленой Рубинштейн или Элизабет Арден! – Она замолчала, а потом добавила с иронией: – Держу пари, он захочет, дорогая, чтобы ты использовала свое полное имя – Людмила Тауэрс, причем «Тауэрс» будет выведено огромными, четкими буквами.
Поздно вечером – а вечер выдался на редкость тихим и спокойным, и на небе сияла полная луна, – когда Бенедикт вернулся с работы, Людмила попросила Торпа накрыть столик на двоих на террасе, куда выходила их спальня. Внизу, до самого горизонта, простирался город, сверкающий тысячами огней.
– Оставьте все как есть, Торп. Я позвоню, когда мы закончим.
Ужин состоял из любимых блюд Бенедикта: простой, правда, приправленный специями, холодный суп, отменная холодная лососина и салат, сыр бри лучшего качества и бутылка «Поммери», стоявшая в ведерке со льдом.
Пока Бенедикт принимал душ, Людмила сменила костюм, в котором ходила на ленч, на одно из его любимых неглиже из светло-серого шифона, сквозь который ее кожа сияла, словно алебастровая.
Он выглядел усталым, и Людмила стала нежно массировать его шею и плечи, как только он сел за стол. Спустя несколько минут он сказал:
– Иди сюда.
Он притянул ее к себе на колени и, распахнув шифоновый пеньюар, скользнул руками по ее телу и накрыл ладонями обнаженные груди.
– Кажется, они налились… Да, налились. – Он поднес ко рту сначала один сосок, потом другой. – Романтический ужин затеян для того, чтобы сообщить мне новость, которую я до смерти хочу услышать? Ты, наконец, беременна, моя дорогая?
Она застыла. Хотя он постоянно задавал ей этот вопрос в первый год их брака, в последнее время он не заговаривал о беременности.
– Нет-нет, не думаю.
Он стиснул ее в объятиях.
– Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Давай забудем про ужин и немедленно отправимся в постель. Я чувствую, что сегодня та самая ночь.
На миг она вышла из роли жены, молчаливо соглашавшейся со всем, что бы ни сказал или ни сделал ее муж. По-прежнему крепко прижатая к его пиджаку, она сказала:
– Нельзя ли попозже? Мне не терпится рассказать тебе о моей сегодняшней встрече с Александрой.
Бенедикт оттолкнул ее на расстояние вытянутой руки и разглядывал ее с выражением, к которому она уже успела привыкнуть, слегка озадаченным и немного возмущенным, словно он хотел сказать: «Ну, и чем ты на сей раз меня удивишь?»
– Как подробности ленча с уважаемой миссис Сэнфорд могут сравниться с тем, что я готов тебе предложить, – это выше моего понимания. Ну, хорошо. Садись там, подальше от меня, и корми меня. А потом я послушаю.
За ужином Людмила повторила все, о чем говорила Александра, почти слово в слово, в том числе и замечание о сигаретах с фильтром.
– Она предложила мне назвать салон, а также и основной крем по уходу за кожей «Людмила». Неплохая идея, правда?
Бенедикт нахмурился.
– Я думаю, это совершенно ужасно.
Людмила вздрогнула, ощутив необъяснимую тревогу.
– Почему? Я полагала… Мне казалось, тебе нравится мое имя.
– Нравится? – Он словно впервые задумался об этом. – Мне нравишься ты. Между нами, я тебя обожаю, но твое имя… – Он сделал паузу. – Если поразмыслить, оно мне никогда не нравилось. Поэтому я называю тебя Лу. – Он залпом выпил свой бокал.
Он не без радости отметил, что Людмила смотрела на него с печалью и унынием. Да, ему пришлось не по вкусу, что жена предложила повременить с постелью. Позже он заставит ее заплатить за это.
Бенедикт налил себе второй бокал вина, и, пока он пил, ни один из них не произнес ни звука. Он поднялся и подошел к краю террасы, чтобы полюбоваться на сияющий огнями город. Повернувшись спиной, он промолвил наконец:
– «Лу» может быть сокращением какого-нибудь другого имена «Людмила» – имя фрицев. Оно звучит слишком по-немецки, чтобы способствовать процветанию любого бизнеса в этой стране, даже сейчас. Сегодня я уже говорил Норрису: пусть война закончилась почти десять лет назад, но я не вижу, чтобы американцы охотно покупали новые «мерседесы», хотя они собираются ставить на машины первые системы автоматической подачи топлива. – Он обернулся, прислонившись к балюстраде. – Я определенно никогда не куплю ни одной, и то же самое относится к японским машинам – если бы они даже оказались настолько глупы, чтобы начать производство автомобилей.
В душе у Людмилы все кипело, хотя внешне она оставалась бесстрастной и спокойной, дожидаясь, когда Бенедикт закончит свою лекцию. По-немецки! Да как он смеет так оскорблять ее, зная, что пришлось пережить ее семье во время немецкой оккупации? Тогда как Бенедикт продолжал рассуждать о послевоенных международных отношениях, мысли Людмилы обратились к ее бедной матери и милой малышке Наташе. Как ужасно, что ее младшая сестра растет в стране, находящейся под властью не менее жестоких завоевателей. Наташа. Ей захотелось плакать. Ее маленькой сестричке уже исполнилось четырнадцать, и она понятия не имела, что значит – жить в свободном мире.
Слава богу, она стала получать почту из Праги более регулярно. С помощью связей Бенедикта у нее даже появилась возможность изредка посылать им кое-какие вещи, в том числе и балерину, куклу для Наташи – та написала, что хочет стать балериной. На последней фотографии она сама походила на куколку-балерину; ее фигурка казалась особенно крошечной в пачке, наверняка сшитой руками матери, которой, вероятно, пришлось в порядке бартерного обмена сделать перманент или стрижку, чтобы достать нужный материал.
Людмила вдруг поняла, что на террасе тихо. Бенедикт молча смотрел на нее. Она слишком долго была погружена в собственные мысли. Она не могла говорить, ей все еще было больно, но она заставила себя улыбнуться, откинув назад голову, изогнув шею, зная по опыту, что это один из способов притвориться счастливой.
Он подошел к ней и обнял. Не сказав ни слова, он стянул с ее плеч серый шифон, опустив пеньюар до бедер, открыв живот с маленьким углублением пупка. Он грубо распустил ее волосы, каскадом заструившиеся по плечам и обнаженной груди. Когда он склонился к ней и принялся ласкать ее торс, она закрыла глаза, стараясь унять дрожь, дрожь гнева, но и возбуждения. Его пальцы проникли ей во влагалище.
– Да, моя маленькая Лу, твое имя звучит слишком по-немецки. Нам нужно другое, более мягкое, такое же мягкое, как ты внутри…
Ее дыхание участилось. Она начала извиваться и постанывать, тогда как он продолжал свою работу пальцами. Она была близка к оргазму. Ее тело пришло в движение, когда он внезапно отдернул руку.
– Выходи из-за стола. Иди в спальню и жди меня, – приказал он. – Сегодня ночью я хочу иметь в своей постели новую женщину. Ее зовут Луиза Тауэрс.
* * *
Через два месяца магазин, где прежде находилась булочная для гурманов, расположенный всего в одном квартале от «Лепестков», цветочной лавочки Александры, был готов, преобразованный в «Институт по уходу за кожей Луизы Тауэрс», ставший одним из первых профессиональных салонов в Нью-Йорке, специализировавшихся на проблемах лечения и ухода за кожей.
Интерьер салона тоже был необычным. В отличие от вычурно и безвкусно отделанных огромных, многоэтажных мраморных дворцов императриц красоты Арден и Рубинштейн, со множеством предоставляемых услуг и пронизанных духом тщеславия от фундамента до крыши, в «Институте Луизы Тауэрс» все было по-больничному белым, царили прохлада и простота линий, от безупречно чистой приемной до кабинета, где проводили анализы и давали консультации, и огромных лечебно-процедурных залов в глубине здания.
Штат служащих состоял из четырех человек: двое «эстетиков» (Луиза настаивала, чтобы их называли именно так), причем оба – восточноевропейского происхождения, ассистент для выполнения неквалифицированной работы и регистратор для приема посетителей; все четверо получили работу благодаря своей безукоризненной коже. Одним из непременных условий найма являлось то, что на их лицах не должно было быть и следа косметики, не говоря уж о густом слое грима.
Людмила по настоянию Бенедикта официально изменила свое имя на «Луиза», однако, как она без тени улыбки сказала Александре, самые близкие друзья могут звать ее «Лу» – так продолжал называть ее муж.
И снова по указанию Бенедикта Луиза Тауэрс обратилась с просьбой о предоставлении патента на растительный крем против морщин, изготовленный по старинному рецепту семьи Суковых, хотя он прекрасно знал, что основой для крема послужил некий состав, который, по воспоминаниям Луизы, ее мать готовила из пахты, трав и некоторых основополагающих ингредиентов, плюс церерзиновая мазь и минеральные и кунжутное масла; новые добавки предложил один из самых молодых химиков «Тауэрс фармасетикалз» Дэвид Ример, которому было велено оставаться в полном распоряжении миссис Тауэрс, пока новое предприятие не наберет обороты.
– Возможно, мы не получим патент, – весело сказал Бенедикт Луизе, – но, если заявить прессе, что подана заявка на патент, это поднимет престиж твоего снадобья, а к тому моменту, когда придет ответ из патентного бюро, Институт откроется и начнет работать.
Он не особенно верил в эту затею, но ему доставляло радость возвращаться каждый вечер домой на Парк-авеню и видеть, какой счастливой и непривычно жизнерадостной стала его молодая жена.
Торжественное открытие планировалось на конец сентября, но за неделю до этого были приглашены самые влиятельные представители прессы для предварительного интервью. Они все пришли: Антуанетта Доннелли из «Дейли ньюс», самой популярной газеты в стране; Евгения Шеппард из «Геральд трибьюн», блестящая журналистка, статьи которой пользовались широким спросом и часто перепечатывались другими изданиями; Вирджиния Поуп из «Нью-Йорк таймс»; Энн Йатс из «Уорлд телеграмм»; Пэт Льюис из «Джорнал Америкен»; и главные редакторы и редакторы разделов, посвященных косметике, журналов «Вог» и «Харперс Базар». Все они по желанию могли получить бесплатные консультации и процедуры.
Только две журналистки из всего многочисленного собрания сказали, что у них найдется время для двухчасового сеанса, и Луиза немедленно встревожилась, решив, что два часа, возможно, слишком долго, хотя большинство процедур, предлагаемых салоном «Рубинштейн» в Лондоне, занимали не меньше времени. Вероятно, женщины в Нью-Йорке заняты гораздо больше, чем медлительные представительницы их пола в Лондоне. Луиза зафиксировала эту мысль в записной книжке, которую теперь повсюду носила с собой.
Идея предложить ведущим журналисткам посетить институт в частном порядке также исходила от Бенедикта. Он объяснял ей:
– Во время пробных сеансов, пока твои эстетики или косметологи или как ты там их называешь учатся обращаться с новыми средствами и привыкают к работе, уместно присутствие прессы. Для любого начинания, крупного или незначительного, предварительная реклама – но не слишком преждевременная, а то люди забудут – весьма полезна, так как она возбуждает общественный интерес, который впоследствии будет подогрет второй волной репортажей в газетах, которые появятся после официальной презентации.
В день открытия Евгения Шеппард целиком посвятила свой раздел новому институту красоты, пылко расхваливая как сам институт, так и его необыкновенную хозяйку, которая предпочитала работать вместо того, чтобы, будучи женой одного из самых богатых людей страны, жить в праздности, наслаждаясь роскошью. Шеппард высказала дерзкое предположение, что перед «Тауэрс фармасетикалз» открываются, возможно, даже большие перспективы в сфере косметического бизнеса, чем в традиционной области производства медикаментов, и сопровождалась статья фотографией миссис Тауэрс, снятой крупным планом, с подписью: «Обладательница самой красивой кожи в мире делится своим секретом».
В то же утро агентство по связям с общественностью информировало, что и «Вог», и «Харперс базар» изъявили желание прислать фотографов и модели для предстоящих очерков; журнал «Лайф» тоже проявил определенный интерес.
– Я так волнуюсь, – призналась Луиза Бенедикту, когда машина подъехала к институту в начале шестого. По обеим сторонам широкой красной ковровой дорожки, выстланной до бровки тротуара, уже выстроились в ожидании фотографы. – Ох, Бенедикт, ты думаешь, кто-нибудь придет? Я имею в виду, в списке гостей множество влиятельных людей, все благодаря тебе… но захотят ли они прийти, чтобы взглянуть на новый магазин, мой магазин?
