Текст книги "Сторож сестре моей. Книга 1"
Автор книги: Ширли Лорд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
Дул холодный ветер. Людмила подняла воротник своего пальто. Вот теперь задрапированные черным окна полностью соответствовали моменту. Она тоже скорбела; она скоро лишится единственного настоящего друга, и в верхнем эшелоне империи Рубинштейн не найдется никого, кто захотел бы помочь ей самой подняться на вершину.
В конце рабочего дня Ян заглянул к ней в кабинет, как он иногда делал, и предложил выпить в пабе, прежде чем идти домой.
– Я говорил абсолютно серьезно, – уверял он ее за их обычной порцией джина с тоником. – Я восхищаюсь тобой. Тебя ждет большое будущее в косметическом бизнесе. Фирма «Врейнсдорф», – он сказал название по буквам, чтобы она могла правильно записать его, – намерена сделаться крупнейшим поставщиком эфирных масел для косметической индустрии всего мира. Когда-нибудь американские компании будут производить духи ничуть не хуже французских, понимаешь? Американский рынок практически не освоен. Перспективы огромны.
Ян взял ее руки в свои и с удивлением почувствовал, что они холодны как лед, хотя они сидели рядом с горящим камином.
– Как только я там окажусь, я буду держать глаза и уши открытыми, чтобы не упустить момент, когда появится подходящее для тебя место. Я не хочу терять тебя из виду, Лулу.
Он неверно истолковал печальное, удрученное выражение ее лица. Он никогда раньше не называл ее Лулу. Это было самым большим проявлением его чувств к ней, на какое он отважился, поскольку сам толком не знал, как же он все-таки к ней относится. Но внезапно он понял. Он полюбил ее, сам того не ведая. Несмотря на опасения Виктора – а он потратил сегодня днем тридцать минут на разговор по телефону, пытаясь доказать, как несправедливо выносить кому-то приговор, встретившись только один раз за ленчем, – он только сейчас, в этот самый миг, осознал, какой великолепной женой стала бы для него Людмила.
– Лулу… – повторил он, наслаждаясь звуком ее имени. Он встал и хотел обнять ее, но она испуганно отстранилась. Что ж, ничего удивительного. Они сидели тут, в общественном месте, а он, неуклюжий дурак, демонстрировал то, что сам понял минуту назад. И он еще ждет от нее немедленного отклика.
– Мы могли бы пойти к тебе или ко мне?
Его тон и пылкий взгляд были весьма красноречивы. Людмилу захлестнула удушающая волна паники. Только не он, только не Ян, лучший друг, которому она верила. Она не знала, как отнестись к его попыткам ухаживать за ней. Она не могла причинить ему боль. В каком-то смысле она по-настоящему любила его, наверное, как сестра любит брата. Она не хотела терять его дружбу и его заинтересованность в ней.
– Ян. – Она крепко стиснула его руку, сознавая, что выдает свой страх. Чтобы сгладить неловкость, она торопливо заговорила: – Я собиралась сказать тебе раньше. Сегодня утром мадам Рубинштейн велела мне встретиться с ней у «Картье»… – Она быстро рассказала, что там произошло. – На обратном пути к салону она спросила, как ты относишься к своему повышению. У меня возникло странное ощущение, будто она что-то знает, но тогда я не поняла, что именно.
Ян сел на свое место, лицо его залилось краской. Итак, Виктор в конце концов оказался прав. Старая ведьма что-то пронюхала. Ну так что с того, теперь она не сможет навредить ему. Его ждет великолепное будущее, и он был уверен, что однажды Людмила разделит с ним судьбу.
Когда они подошли к крошечному домику Людмилы, Тень сидела на улице у забора и умывалась.
– Это волшебная кошка, – рассмеялась Людмила. – Как ей удалось выбраться?
Ян проворно устремился к животному, но котенок успел легко удрать.
– О, вот досада. Тень, Тень, иди сюда, иди ко мне. – Разыгралась обычная пантомима, завершившаяся тем, что Тень запрыгнула к ней на руки.
– Можно мне зайти? – настойчиво спросил Ян.
– Не сейчас, Ян. Я чувствую себя так, словно заболела гриппом. Наверное, на меня так подействовали сегодняшние новости.
Впервые, когда он поцеловал ее на прощание, вместо того чтобы поспешно чмокнуть в щеку, он повернул к себе ее лицо. Она держала на руках Тень и потому не могла ему помешать. Он поцеловал ее по-настоящему, в губы. Она закрыла глаза, сосредоточившись на своих ощущениях. Они были приятными. Его поцелуй был нежным, согревал, но прежде всего он пробудил тоскливые воспоминания о поцелуях Бенедикта.
На следующий день Людмила должна была посетить – что она делала каждый месяц – два самых крупных парфюмерных отдела «Елены Рубинштейн», оба находились в лондонских универмагах: один – в «Хэрродсе», другой – в «Дебенэм и Фрибоди». Разрешив все проблемы и разобрав жалобы, а также попытавшись дать хороший стимул косметологам-консультантам, чтобы увеличить объем продажи, она добралась до офиса только к полудню.
– Вам звонил один джентльмен, иностранец, назвавшийся мистером Кузи.
– Кто? – Людмила, нахмурившись, просматривала памятную записку, лежавшую у нее на столе, и слушала невнимательно.
Поппи повторила «Кузи», произнося как «Ку-узи».
– Скажи по буквам.
Не переставая говорить, Поппи вручила Людмиле список телефонных звонков, сделанных в ее отсутствие.
Людмила открыла рот от изумления, увидев имя, записанное на листке бумаги.
– Когда он звонил? Какой у него телефон? Я же просила тебя записывать номера, чтобы можно было перезвонить. Ты уверена, что правильно разобрала фамилию? Случайно, не отец Кузи? Что он сказал?
Вопреки обыкновению, Людмила говорила очень резко, и Поппи испугалась. Миссис Купер уже один раз накричала на нее сегодня. Что вообще здесь происходит?
Поппи угрюмо ответила:
– Я и пыталась вам сказать. Он сказал, что перезвонит, так как…
– Когда?
– Он звонил дважды. Я попросила его перезвонить после трех. Он сказал, что у него есть какие-то новости о вашей семье.
Людмила тяжело оперлась на стол.
– И ты не спросила у него номер телефона? Не могу поверить.
– Нет, я же вам говорю. Он звонил из… ну, не знаю, откуда-то с севера. Слышно было ужасно. Кажется, он назвал Манчестер или что-то в этом духе. Он пока еще не в Лондоне, но скоро приедет.
Без пяти минут пять, когда Людмила отказалась от бесплодных попыток придумать броские названия новой серии лака для ногтей и, придя в уныние, подумывала, не отправиться ли ей домой, раздался телефонный звонок, и Поппи радостно доложила, что, похоже, опять звонит мистер Кузи.
Слышно было по-прежнему плохо, и Людмиле пришлось прокричать, что она у телефона.
– Да, да…
К изумлению Поппи, хотя голос ее начальницы звучал ровно, словно она и не думала плакать, слезы ручьями потекли по лицу обычно бесстрастной мисс Суковой – «ледяной девы», как называли ее многие сотрудники компании. Завидуют, считала Поппи. Она с разочарованием услышала, что Людмила заговорила по-чешски, а затем, отчаянно жестикулируя, попросила карандаш.
Когда Людмила положила трубку, она выглядела совершенно обессиленной.
– Это был родственник духовного наставника нашей семьи, отца Кузи. Ты же знаешь, что уже много-много месяцев у меня нет никаких новостей от моих родных. Было очень плохо слышно, но этот господин едет в Лондон – да, ты оказалась права, он звонил из Манчестера. Он пригласил меня встретиться за ленчем в одном чешском ресторанчике в Сохо, который принадлежит другу его семьи, в будущую пятницу, в двенадцать тридцать. Отмени все встречи, которые у меня назначены на это время. Я не могу не пойти на этот ленч.
Записывая название ресторана в деловой дневник, Поппи несмело спросила:
– Он… он рассказал вам какие-нибудь новости?
– Вообще-то нет. – Слезы высохли. Казалось, Людмила впала в транс. – Последний раз я видела своих родных в ноябре 1947 года, почти пять лет назад. Он сказал, что должен мне что-то передать, но так как очень плохо слышно, было бы лучше поговорить при личной встрече. – Людмила словно беседовала сама с собой. Ока издала странный, короткий смешок. – Наверное, он не доверяет телефону. Помню, некогда я сама чувствовала себя так же – мне всегда казалось, будто меня кто-то подслушивает, шпионит за мной. С трудом верится, что спустя столько времени я наконец-то смогу поговорить с кем-то, кто знает последние новости о моей семье. Слишком хорошо, чтобы это было правдой.
Лондон, 1952
Чарльз никогда не летал с отцом на самолете. В тот день, когда Бенедикт приехал в Париж, чтобы увезти Сьюзен обратно в Нью-Йорк на похороны матери, Чарльз вылетел из Лондона домой в одиночестве. То было грустное путешествие.
А сейчас, когда включили малый свет и объявили, что самолет садится в Шенноне на дозаправку, Чарльз после почти полных десяти часов в воздухе чувствовал себя так, словно он не только посетил самый роскошный банкет – семь изысканных блюд было подано и съедено, не считая бесчисленных коктейлей и вин, – и словно это счастливейший день в его жизни. Отец обращался с ним с удивительной теплотой, по-дружески, шутил и рассказывал разные забавные истории из прошлой жизни «как мужчина мужчине». Если бы отец сказал так один раз, но он повторил эту фразу раз шесть! «Не стоит говорить об этом твоей сестре, Чарли. Я делюсь с тобой как мужчина с мужчиной».
Мужчина с мужчиной! Чарльз был на седьмом небе от счастья. Впервые в жизни отец держался с ним по-приятельски, как со своим лучшим другом.
Стояла морозная звездная ночь, когда они направлялись к зданию аэровокзала. Отец уже успел ему напомнить, что они находятся в беспошлинной зоне, будто бы он мог забыть. В прошлом году, хотя он и был убит горем, но все-таки не сумел устоять и купил великолепный, выдержанный бренди по доллару за бутылку.
И теперь он точно так же был поражен, насколько все дешево, начиная от огромного выбора ирландской шерсти, льняных изделий и шотландского кашемира до бесчисленных флаконов лучших французских духов, рядами стоявших на полках, и все – лишь за малую толику обычной нью-йоркской цены. Чарльз, вспомнив об одной утонченной рыжеволосой красавице, жившей неподалеку от Керзон-стрит в Лондоне, застенчиво спросил, сколько стоят духи «Шанель № 5», пока его отец осматривался по сторонам.
– Мы возьмем три самых больших флакона, – широко улыбнулся Бенедикт продавщице, одновременно прошептав в сторону, обращаясь к пораженному Чарльзу: – Говорят, это повышает потенцию. Наверняка на обнаженной коже эти духи пахнут гораздо лучше, чем в бутылке.
Через час, когда объявили рейс, Чарльз увидел отца у ювелирного прилавка; он рассматривал пару изящных серег, выполненных в форме маленьких флакончиков с алмазно-жемчужными пробочками.
– Очень оригинально, – заметил отец, но положил украшение обратно на прилавок и, взяв Чарльза под руку, неспешно вышел из здания в холодную ночь.
Приземлившись в Лондоне, Чарльз с благоговением взирал на очевидные признаки того, что отец имеет статус очень важной персоны. Самолет был полон, поэтому Чарльз предполагал, что их ждет по меньшей мере двухчасовое утомительное ожидание в иммиграционной службе и таможенном зале, нечто, к чему он давно привык. Вместо этого через несколько минут после того, как самолет заглушил двигатели, а стюардесса велела пассажирам оставаться на своих местах, огромная дверь в передней части фюзеляжа со скрежетом открылась и спустя короткое время по громкоговорителю объявили: «Полковник Тауэрс и мистер Чарльз Тауэрс, пожалуйста, пройдите в начало салона».
Чарльз с тревогой посмотрел на отца, вообразив, будто случилось что-то чрезвычайное, но отец с улыбкой двинулся вперед, чтобы пожать руку некоему напыщенному субъекту с интенсивно красным лицом. Первой мыслью Чарльза было, что этот человек – точная карикатура Блимпа, полковника британской армии [15]15
Персонаж, олицетворяющий косность и шовинизм.
[Закрыть]. Однако полковник Блимп эскортировал их вниз по трапу самолета до лимузина, поджидавшего на бетонированной площадке перед ангарами. В машине офицер таможни радушно приветствовал их и поздравил с прибытием в Лондон, посетовав на ливень с ураганом, но заметил, что скоро прояснится. Офицер почти не взглянул ни на одну из таможенных деклараций, и, высадившись у дверей таможенного зала, Бенедикт спокойно прошел дальше вместе с полковником Блимпом, который махнул рукой служащим таможни, со скучающим видом дожидавшихся, когда остальные пассажиры покинут борт самолета.
Около аэропорта их встречал Тим Нолан, глава британского филиала «Тауэрс», и они уже были на пути к Лондону в роскошном автомобиле компании, прежде чем Чарльз осознал, что все еще сжимает в руке паспорт, к которому никто до сих пор не проявил ни малейшего интереса.
Он сидел рядом с водителем, тогда как на заднем сиденье отец с увлечением уже вел деловую беседу с Ноланом. Тем не менее Чарльз счел необходимым поинтересоваться:
– Что с нашим багажом, папа?
– Едет в машине сзади нас, сынок. Тебе вообще не о чем волноваться.
Воистину это было так. В «Клэридже», отеле, всегда внушавшем ему робость, величественного вида человек ждал в мраморном вестибюле, чтобы встретить их, и на секунду, сбитый с толку теплым приветствием отца: «Дорогой Ван Туин, как приятно вас видеть!» – Чарльз подумал, что это старый приятель, с которым они столкнулись случайно. – «Вы знакомы с моим сыном, а?»
Когда Ван Тиун протянул безукоризненно наманикюренную руку, Чарльз понял, что он, должно быть, менеджер отеля, который, не отдавая явных приказаний, командовал небольшой армией служащих более низкого ранга, готовых кланяться, расшаркиваться и донести все, что бы они ни везли с собой, в то время как их проводили к кабине лифта, обшитой дубовыми панелями и с сиденьями, обтянутыми парчой.
Чарльз утратил представление о времени. Золоченые часы в лифте показывали четыре сорок пять, но до полудня или пополудни? Из-за разницы во времени ему никак не удавалось это вычислить, и, как всегда в Лондоне зимой, за окном стояла непроглядная темень и днем, и ночью. Обычно после перелета через Атлантику он чувствовал себя совершенно обессилевшим и отсыпался двадцать четыре часа. А сейчас Чарльз не был уверен, что вообще сможет заснуть. Он хотел насладиться каждой минутой, когда его принимали, словно прямого наследника трона! Он следовал за отцом по громадному номеру, щедро уставленному цветами и вазами с фруктами, и с лица его не сходила лучезарная улыбка; уважение и красивая жизнь, очевидно, сопутствовавшие отцу повсюду, куда бы он ни поехал, а не только дома, доставляли Чарльзу удовольствие.
По собственному опыту он знал, как упорно отец работал, чтобы заполучить все это, но впервые он оценил по достоинству награду, венчающую труды. Наверное, это произошло так поздно потому, что отец настойчиво вбивал ему в голову с самого детства, что «жизнь – не сахар», что все хорошее в жизни надо заслужить. И он получил множество печальных уроков – гораздо больше, чем Сьюзен, – относительно истинной цены денег.
Принимая душ в ванной комнате – он прикинул, что она ничуть не меньше гостиной в его квартире в Нью-Йорке, Чарльз поклялся, что когда-нибудь он скажет отцу, что именно эта поездка побудила его к активной деятельности и в корне изменила его отношение к деловой карьере. Отныне отцу не придется жаловаться на недостаток усердия с его стороны.
Разбуженный телефонным звонком, Чарльз в течение нескольких минут соображал, где находится.
– Я буду занят весь день. Договоримся встретиться пораньше перед обедом и немного выпьем.
Судя по тону, отец был полон энергии и сил, как, впрочем, и в Нью-Йорке, воплощая в жизнь прозвище, закрепленное за ним «Уолл-стрит джорнал»: «Мистер Встаю-и-Иду». Чарльз попытался вдохнуть какое-то подобие жизни в свой собственный голос:
– Отлично, папа, здорово, я зайду…
Отец перебил его:
– Сегодня пятница, примерно десять пятнадцать утра. Нам обоим нужно лечь пораньше после почти бессонной ночи. Тим Нолан рассчитывает получить от тебя весточку, но можешь не спешить. Прогуляйся по Стренду и полюбуйся, как марширует наша доблестная британская армия попозже утром.
Следовательно, было без четверти пять утра. Чарльз, пошатываясь, поплелся в ванную. Он вычислил, что в изнеможении рухнул на кровать примерно через час после приезда, и если сейчас было десять тридцать, то он спал меньше пяти часов! Но он не отец, которому, как Чарльз знал, вполне хватало трех-четырех часов сна. Среди прочего, это была одна из причин, почему мать постоянно жаловалась на отца, но Чарльз не мог передвигаться, не говоря уж об отчете о визите в главный штаб британского отделения «Тауэрс», расположенный на Стренде, не поспав еще немного. Он попросил телефонистку разбудить его в час дня и снова забрался в постель, уповая на то, что отец не станет звонить ему еще раз.
Почти два часа спустя Бенедикт, даже не замечая, что пошел легкий снежок, быстрым шагом свернул с Пэлл Мэлл, где находилась контора его адвоката, поднялся вверх по Лоуэр Риджент-стрит, пересек Пикадилли и Шафтсбери-авеню, направляясь в уютный по-домашнему чешский ресторанчик в Сохо, который ему порекомендовали. Там у него был заказан столик на двоих на имя Кузи.
Он хотел пройтись. Ему нужно иметь ясную голову, нужно приготовиться к предстоящей встрече, чтобы быть во всеоружии хитрости и обаяния, отпущенного природой. Организовать встречу оказалось очень легко, пожалуй, даже слишком легко. Но Бенедикт ни минуты не сомневался, что Людмила придет. Довольно просто было отыскать вдосье Суковых имя, на которое – он мог с уверенностью сказать – Людмила откликнется. И не было лучше кандидатуры, чем духовный наставник семьи, священник, обвенчавший ее с беднягой Милошем.
Чех, которого частный детектив нанял сыграть роль приманки, доложил, что Людмилу не понадобилось уговаривать. Напротив, по словам детектива Бриттена, еще до того, как чех намекнул, что располагает свежими новостями из Праги, Людмила первая загорелась желанием назначить встречу – «страстным желанием», такое определение употребил детектив.
Часы показывали без десяти двенадцать. Людмила придет вовремя, если не раньше. Еще одно качество, восхищавшее в ней Бенедикта, так привыкшего к женской непунктуальности вообще и непунктуальности Хани в частности.
Бенедикту не понравился предложенный ему столик. Он без шума указал на это обстоятельство, и его посадили там, где он хотел, за столик, откуда хорошо просматривалась входная дверь, однако расположенный в уголке; таким образом, хотя он заметит Людмилу, когда она придет, она не сможет его увидеть до последней секунды. Обычно он не терпел ресторанов подобного рода: в зале было сумрачно, почти темно, и царила романтическая обстановка, создаваемая с помощью настенных гобеленов и костяных светильников, сделанных из оленьих рогов. Но на столе лежала безупречно чистая скатерть и стояли высокие бокалы тонкого стекла. Почувствовав, что нервничает, Бенедикт заказал сливовицу.
Людмила появилась в двенадцать двадцать пять; она оказалась выше, чем он помнил, мечтая о ней днем и ночью, выглядела намного элегантнее в модном плотном пальто черного цвета с оригинальным черным вязаным воротником, поднятым до подбородка. Естественно, ведь она теперь стала деловой женщиной, преуспевающей, умной, деловой женщиной. Ее прекрасные волосы – у него заныло сердце при взгляде на черные блестящие волосы, которые он так любил перебирать, – были высоко подняты и собраны на затылке. Он порадовался, что она не подстриглась. Она отдала пальто и зонтик гардеробщице. Слава Богу, что сейчас зима. Она не сможет убежать сразу на улицу, где идет снег, даже если ей очень этого захочется, как только она его увидит.
Пока она шла вслед за метрдотелем по ресторану, Бенедикт успел заметить, что она выглядит напряженной, взволнованной, словно ее гнетет… Что? Тревога? Предчувствие? Едва ли она испытывает то же чувство боязливого предвкушения, как бывало с ней в прошлом, накануне их запретных свиданий, поскольку она не знает, что встречается именно с ним. И эта ее робость всегда разжигала их страсть еще сильнее. Теперь не будет причин считать их свидания запретными. Вряд ли он снова женится. У него не будет жены, которой придется лгать, когда он начнет ездить к Людмиле в Европу, где она сделается его признанной возлюбленной, дамой его сердца.
Эти мысли вихрем пронеслись в его голове в то время, как она приближалась. Он глубоко вздохнул с облегчением: мужчина за соседним столиком поднялся, на миг заслонив его от окружающих – как раз в ту минуту, когда метрдотель указывал ей столик, где ее ждал мистер Кузи. Он встал. Когда человек посторонился, Бенедикт ждал ее с распростертыми объятиями.
Она смертельно побледнела, и он испугался, что она упадет в обморок, но она не отрываясь смотрела ему в лицо, как и он – на нее.
Она все еще любит меня, с ликованием подумал Бенедикт. Он не может забыть меня, но по-прежнему лжет, чтобы добиться своей цели, подумала Людмила со смешанным чувством волнения и негодования.
Позднее, когда к нему вернулась способность разумно мыслить, ему стало любопытно, сколько же они так простояли, он, крепко прижав ее к груди, она, сначала не сопротивляясь? Вероятно, не больше одной-двух минут, хотя им обоим это время показалось вечностью.
Она, по обыкновению, без лишних слов перешла прямо к делу:
– Итак, ты и есть мистер Кузи.
Они посмотрели друг другу в глаза. Людмила увидела в его лице нечто такое, что заставило ее тяжело опуститься на стул. Она взглянула на него снизу вверх глазами, полными слез.
– Но ты в самом деле что-то знаешь? О моей семье? – спросила она.
Идиот! Он забыл, как искренни ее любовь и тревога о родных. Замышляя вернуть ее, он учитывал лишь то, с какой настойчивостью она добивалась, чтобы он по мере сил разузнал о судьбе, постигшей ее семью, – по сути, это единственное, о чем она когда-либо его просила, – и совершенно упустил из виду, что за ее упорством скрывались глубокие, непритворные чувства.
А теперь, после долгих, мучительных месяцев разлуки, он свалял большого дурака, так как первое, что ему придется сделать, это поделиться скверными, очень скверными новостями. Сейчас, когда она прежде всего хочет знать, есть ли хоть доля правды в хитроумной выдумке, которую он использовал, чтобы выманить ее на свидание, он должен сказать, что ее отец умер.
Она не устроит сцены. Она никогда не устраивала сцен, ни раньше, в худшие времена, ни теперь, когда на первый взгляд дела обстоят не лучше. Это он имел обыкновение устраивать сцены.
Нахмурившись, Бенедикт жестом отослал суетившегося вокруг них официанта и взял ее руки в свои.
Людмила подумала, насколько это естественно и как не походит на тот вечер больше недели назад, когда Ян держал ее за руки, пытаясь впервые объясниться ей в любви.
Вслед за опьяняющим возбуждением, охватившим ее, когда она увидела Бенедикта, столь сильным, что ей даже сделалось дурно, наступил черед опустошительной слабости. Ей хотелось, чтобы он всегда держал ее руку в своей, хотелось склонить голову ему на плечо, перестать бороться и принять все, чего бы он ни пожелал теперь. Это чувство исчезло так же стремительно, как и появилось.
Она попыталась отнять руки, но он не уступал, как, впрочем, всегда, привыкнув получать то, что хочет и когда хочет, даже не задумываясь, что кто-то может не согласиться с его пожеланиями.
– Есть множество причин, побудивших меня пойти на риск, чтобы устроить нашу встречу сегодня. – Его слова были тщательно подобраны, словно Бенедикт хорошо отрепетировал свою речь. – Употребив слово «риск», я пытаюсь оправдать поступок, который, я знаю, должен показаться тебе новым подтверждением моего двуличия, но мне надо было каким-то образом сделать так, чтобы ты наверняка пришла на свидание.
Людмила сидела неподвижно, не проронив ни слова, и слушала так внимательно, как ни одна другая женщина из тех, кого он знал.
– Дорогая моя, да, у меня есть новости о твоей семье. – Он запнулся в нерешительности, но потом все-таки сказал: – Боюсь, печальные новости. Месяц назад умер твой отец.
Она выдернула у него свою руку так резко, что опрокинула стакан с водой, облив скатерть.
– Как? – глухо простонала она. – От чего он умер? Его убили?
– Рак. Это произошло быстро. Он не мучился, – лгал он, так как не знал никаких подробностей, только сам факт, о котором ему сообщил Деннон.
Ее глаза были полны слез, но она не пролила ни слезинки. Необъяснимо, но она предчувствовала, что «мистер Кузи» привез дурные вести. Она приехала сюда, ожидая услышать, что умерла ее мать. Не верилось, что тем из родителей, кого ей не суждено больше увидеть, был высокий, сильный отец, который научил ее кататься на пони; и все посетительницы салона красоты краснели от удовольствия, когда он хвалил их новую стрижку или цвет волос.
Людмила не представляла, как сильно побледнела. Бенедикт подозвал официанта.
– Две сливовицы и еще воды, пожалуйста.
Она заговорила об отце, сначала сбивчиво, а затем все больше воодушевляясь. Бенедикт почти не обратил внимания на суть ее рассказа. Он чувствовал головокружение, пьянея от звука ее голоса, любовался линиями ее белой шеи, изящество которой подчеркивал черный воротник-хомут ее свитера, смотрел, как бурно вздымается и опускается ее грудь, тогда как она в порыве горя безудержно изливала в потоке слов свою скорбь.
Официант подал какую-то экзотическую закуску, фирменное блюдо их ресторана, как он объяснил, которое называлось «гренки дьявола»; Людмила пробормотала, что это типично пражская закуска – рубленое мясо на гренке с сыром и хреном. Она не стала есть. Бенедикт заказал все, что рекомендовал им официант, и блюда уносили практически нетронутыми.
Когда наступил черед кофе и Бенедикт расплатился по счету, она вздохнула и обратила на него взгляд своих глубоких, темных глаз.
– Хорошо, что ты не побоялся хлопот. Я признательна тебе за то, что ты приехал сказать мне. Было бы гораздо хуже, если бы я узнала об этом от кого-нибудь другого.
– Я люблю тебя, Людмила. – Он не собирался говорить ничего подобного. Он никогда не говорил ей этих слов. В свое время она внушала себе, что и не хочет их слышать.
Она склонила голову.
– Спасибо.
– Ты вернула мое письмо; ты отказывалась разговаривать со мной.
– А зачем? На это потребовалось много времени, но в конце концов я смирилась с тем, что ты считал правильным. Мы договорились больше не видеться. Мы должны принять такое же решение сейчас.
Он запаниковал, как и в тот день, проснувшись после кошмарного сна. Он забыл, что хотел сказать. Он едва понимал, что говорит.
– Но теперь в этом нет необходимости. Если бы ты прочла мое письмо, ты бы знала, что я одинок. В прошлом году Хани погибла в ужасной железнодорожной катастрофе, унесшей множество жизней.
Выражение ее лица не изменилось, но тело напряглось.
– В прошлом году? – медленно повторила она.
– Да, я писал тебе. Я пытался дозвониться. Дети страшно переживали, особенно Сьюзен. Она знала – подозревала, – что с нашим браком не все в порядке.
– Сьюзен подозревала? – опять повторила Людмила.
Он не мог остановиться. Он взял в ладони ее прелестное, скорбное лицо и поцеловал в губы долгим, глубоким поцелуем, смакуя сладость ее рта, почувствовав мгновенный отклик, понял, что ее тело готово принять его, как и тогда, в первый раз, в маленькой швейцарской гостинице, когда она призналась, будто считала себя фригидной и не знала, что такое наслаждение в любви.
Но едва он потянулся к ней, чтобы обнять за плечи, сгорая от желания прикоснуться к ней, ощутить в ладонях ее полную, упругую грудь, она отстранилась.
– Из этого не выйдет ничего хорошего, – устало сказала она. – Твои дети, семья, никогда меня не примут.
Он не понял, что она имела в виду. Дети? Какая связь между его детьми и их отношениями?
– Моя семья? – Он выглядел озадаченным, но затем страстно заговорил, словно юный поклонник, пылкий влюбленный: – Я не знал, что ты ко мне чувствуешь. Я следил за твоими успехами…
Он поведал ей, как много знает об ее продвижении по службе у Елены Рубинштейн и что это является главной причиной проявленного им интереса к производству косметики. Он настолько увлекся, что совершенно забыл о своих сомнениях. Ей и не нужно ничего говорить; ее тело ответило за нее.
Он принялся рассказывать ей о своих грандиозных планах на ее будущее, а также о встрече с великой Мадам, намеченной на следующую неделю.
– Думаю, тебе лучше переехать в Париж. Я найду тебе такую квартиру, о какой ты мечтаешь. Если ты по-прежнему захочешь работать – а я надеюсь, ты захочешь, – ты будешь вести европейские дела из Парижа. Возможно, ты не знаешь, что твой замечательный босс не имеет права потратить ни пенни из доходов английского филиала компании, хотя прибыль ежегодно достигает нескольких миллионов фунтов. Это потому, что Рубинштейн проявила дальновидность – или ей дали дельный совет – и передала свои права владения учрежденному фонду. Причина в том, что британская система налогов весьма обременительна; налоги очень высоки, но помимо этого частная собственность облагается непомерно высоким налогом после смерти владельца.
Пока он крупными штрихами рисовал картину ее будущей жизни так, как она ему представлялась, снова и снова повторяя, что она будет выступать в качестве его партнера, Людмила испытывала все большее разочарование. Не удивительно, что он выглядел изумленным, когда она упомянула его детей и родственников. Он не предлагал ей стать его «партнером» и в браке; он предлагал, вернее, считал само собой разумеющимся, что она сделается его постоянной любовницей.
Как было бы просто, восхитительно просто, смолчать и согласиться со всем, что он говорил, принять благосклонно сказочную квартиру в Париже и купаться в роскоши, которой он собирается ее окружить, но как долго это продлится? Даже сейчас, когда он смотрел на нее влюбленными глазами и говорил, как тосковал по ней и что наконец им не нужно будет скрывать своих отношений, он лгал себе. Каждым словом, каждым щедрым обещанием он давал ей понять (хотя она и не сомневалась, что он даже не осознает этого), что она не может стать частью его жизни. Она не принадлежит к его кругу, оставаясь аутсайдером, внизу, не наверху, независимо от того, купит он компанию у мадам Рубинштейн или нет, а она не верила, что это предприятие по плечу даже Бенедикту Тауэрсу.
Да, с горечью думала она, вероятно, он действительно любит меня или думает, что любит. Все эти месяцы она настойчиво пыталась разлюбить его, если назвать любовью желание и потребность, жившую в глубине души, быть рядом с ним, мужчиной, научившим ее всем тайнам плотской любви, благодаря которому она поняла даже, почему Милош испытывал к ней такую страсть.
Людмила сидела очень прямо и смотрела на него, собираясь с силами. Она знала, что должна ответить и как должна поступить.
– Из этого ничего не выйдет, – повторила она на сей раз гораздо тверже.
