Текст книги "Прощальные слова (ЛП)"
Автор книги: Шери Дж. Райан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Я понимаю. История бабушки меняет весь мой взгляд на мир. Не думаю, что когда-нибудь смогу смотреть на жизнь по-старому.
Глава 17
Амелия
День 520 – Май 1943
С того момента, как Чарли покинул Терезиенштадт, и почти год спустя я не могла вспомнить ни одного момента, о котором стоило бы писать. Узнав больше о ситуации, в которой я оказалась заложницей, обнаружила, что определение гетто изменилось за годы, предшествовавшие моему заключению. Раньше гетто определялось как место, где собирались и жили в общине представители отдельных религий. Однако в 1942 году это определение, очевидно, изменилось, став местом, где заключенных против их воли держали между заборами из колючей проволоки.
Честно говоря, я не понимала, как оставалась жива после более чем года голода, жестоких условий труда, отсутствия санитарии и стольких людей вокруг, умирающих от различных болезней и недомоганий. Мне начинало казаться, что Бог решил сохранить мне жизнь по какой-то причине, которую я вряд ли когда-нибудь пойму. Страдание стало моим единственным спутником после того, как последняя причина для счастья исчезла, как и все остальные драгоценные части моей жизни.
В дни, последовавшие за отъездом Чарли, я цеплялась за Лию. Помогая ей с малышкой Люси, я немного отвлекалась от постоянной боли в моем сердце. Без надежды на будущее счастье всякое недомогание и боль становились все более ощутимыми, и я потеряла желание упорствовать, как прежде.
Заставить Люси молчать было очень сложно, ведь младенец не понимает, какой опасности может подвергнуться его мама, если ее услышат. Однако по воле чего-то большего, чем я могла понять, каким-то образом прошел целый месяц, прежде чем на Лию донесли. Была середина дня, и я стояла на улице на палящей жаре, когда увидела группу нацистов, направлявшихся к бараку, в котором жила Лия. У меня сжалось сердце от понимания, что ничем хорошим это не закончится. И тут я услышала крик одного из нацистов:
– Там внутри ребенок.
Мой планшет выпал у меня из рук, и я побежала так быстро, как только могли нести меня мои костлявые ноги. Сердце колотилось в груди, когда я пыталась догнать нацистов. Увиденного было достаточно, чтобы понять: с Лией и Люси вот-вот случится что-то ужасное, и ничего не могла с этим поделать.
Я встала сбоку от барака, наблюдая и ожидая, испуганная и едва дышащая от страха, переполнявшего мой разум. Сначала уловила крик, а затем плач младенца, который я не слышала от Люси с самого ее рождения. Несмотря на обстоятельства, Лия заботилась о ней так замечательно, что плакать малышке почти не приходилось.
Лию вытащили из барака, ее тонкие руки крепко сжимали два нациста, а босые пятки волочились по усыпанной гравием грязи. Они кричали на нее по-немецки, а она вопила во всю мощь своих легких, но это ничего не меняло. Ее мольбы о пощаде ничего не значили, но, по крайней мере, крики давали ей возможность выразить страх и боль, которые она испытывала. Оставалось надеяться, что это хоть немного поможет ей противостоять надвигающемуся гневу надзирателей. Она нарушила правила и обманула их. Я не знала, будет ли ее наказанием порка, тюремное заключение или немедленная казнь, которая, как мне казалось, в этот момент проводилась где-то у обрыва.
Я не отходила от стены, к которой прижалась, вцепившись в кирпичную отделку так крепко, что кончики пальцев начали кровоточить. Когда Лию протащили половину пути по проулку между бараками, вышел еще один нацист с Люси на руках, держа ее так, словно она не более чем мешок с грязью. Солдат кричал на малышку, проклиная за то, что она родилась грязной еврейкой.
Я хотела убить этого нациста.
Хотела жестоко уничтожить его за слова, сказанные в адрес невинного ребенка, и за то, как он обращался с Люси. Она не могла еще самостоятельно держать голову, и та болталась влево и подпрыгивала, пока нацист нес ее к больничному отсеку, из которого я выбежала, бросив работу.
Я помчалась за своим планшетом, миновав нациста с Люси на руках. Схватила планшет и продолжила расспрашивать заключенных в очереди.
Когда нацист и Люси скрылись в блоке, я продолжила путь по тропинке, по которой другие нацисты увели Лию. Дорога шла в противоположную сторону от тюрьмы, и я не знала, радоваться этому или нет.
Вскоре стало понятно, что ничего хорошего в том, что ее не повели в одиночные камеры, нет. Вместо этого ее доставили на поле для казней. Ее заставили встать на колени, пока один из нацистов занимал позицию напротив, целясь из винтовки прямо в голову Лии. Хотелось броситься бежать, уклониться от этой сцены, которая навсегда останется в моей душе, но меня словно парализовало, и я осталась смотреть.
Лия не плакала. Она уже перестала кричать, и на ее лице не отражалось никаких эмоций. Она знала, что это конец. Наши глаза встретились в последний раз за несколько секунд до выстрела. Лия моргнула один раз и подняла глаза к небу как раз перед тем, как пуля ударила в центр ее лба, сбив с ног с такой силой, что, казалось, ее тело оставит в земле глубокую вмятину.
Все, о чем я могла думать в тот момент, – они убили бедную женщину только потому, что она родила ребенка. Монстры. Рождение ребенка – это самое чистое и прекрасное, что может случиться в жизни, и лишать ее жизни за это просто безбожно.
Мне хотелось упасть на колени и молить о том, чтобы этот кошмар закончился, но, если бы я так поступила, меня бы тоже убили. Я пообещала Чарли делать все, что мне скажут, и отказаться от побега, поэтому вдохнула воздух, пропитанный смертью, как можно глубже, чтобы подавить все свои эмоции, повернулась и пошла прочь. Я чувствовала вину и угрызения совести за то, что не смогла ничем помочь Лие, но в глубине души понимала, никто не был в силах ее спасти.
Тот день изменил для меня все. Мы были частью войны. Нас превратили в мишень, они использовали нас как игровые фигуры для собственного развлечения. Я не понимала, как можно внушить стольким людям, что все евреи – причина поражения немцев в первой войне, когда многих из нас тогда даже не существовало. Их ненависть к нашему народу не имела под собой никаких реальных оснований.
Месяцы тянулись, а я все молчала, делала все, что мне приказывали, питалась теми небольшими пайками, которые выдавали, и наблюдала, как мои конечности превращаются в кожу и кости. Каждый день я удивлялась, как у меня хватает сил стоять, когда у многих из нас больше нет такой возможности. В моем бараке живые тела валялись друг на друге, занимая каждый свободный дюйм пространства, поскольку места в лагере не хватало.
Жизнь напоминала вращающееся колесо, с которого я не могла соскочить, и мой разум оцепенел так же, как и все тело. В предчувствии смерти желала, чтобы нашелся более легкий выход, чем просто ждать, когда придет мое время.
В 1943 году, двадцать четвертого мая, в самый полдень, у входа в лагерь начался переполох. Я не знала, в чем причина, но у меня не было ни сил, ни желания обращать на него внимание. Мне предстояло пройти через очередь, и это единственная цель на сегодня и на все остальные дни. Глядя на стоящих в очереди людей, мне казалось, что я смотрю в зеркала на себя. Мне было неизвестно, как выглядела в то время, но мне казалось, что так же истощена, как и все остальные. Всем нам выдавали одинаковые пайки, но некоторые из нас находились в худших условиях работы, чем другие, – именно такие люди умирали первыми. Кто-то умирал, пока ждал меня в очереди. Когда это случалось, я должна была позвать охранника, чтобы он убрал тело, которое тут же отвозили в крематорий. Трупов было так много, что приходилось их сжигать, чтобы не тратить место в лагере.
Суматоха нацистов становилась все сильнее, когда некоторые начали отдавать честь человеку, идущему по искусственной дорожке. «Добро пожаловать домой, солдат», – говорили многие из них. Это нельзя было назвать обычным явлением, поскольку многих нацистов ежедневно меняли в зависимости от их звания и способностей для отправки на фронт или для несения караульной службы. Знакомые лица давно исчезли, и лагерь больше напоминал железнодорожную станцию, чем что-либо другое. Почему я так долго оставалась на одном месте – вопрос без ответа, над которым задумывалась каждый день.
Когда группа нацистов проходила мимо, я на мгновение обернулась, чтобы посмотреть, и, к моему полному изумлению, Чарли оказался тем человеком, которого приветствовали. На его мундире красовались металлические украшения и нашивки, а в его взгляде читались скорее годы старения, чем год, когда его не было. Я испытала шок, когда он прошел мимо, бросив на меня едва заметный взгляд из-под ресниц.
Мое сердце начало учащенно биться впервые за год, но я не знала, что чувствовал Чарли в этот момент. Не понимала, узнал ли он меня в моем нынешнем состоянии. Страшно боялась, что Чарли промыли мозги, заставив поверить, что я враг, а не его лучший друг и женщина, которую он любил в тот последний раз, когда мы встретились. Столько мыслей и страхов пронеслось в моей голове за считанные секунды, но в то же время появился проблеск надежды, в котором я не была уверена.
Весь прошлый год я пыталась отгородиться от всего, что могло бы причинить мне еще большую боль, и не хотела позволять никому приближаться к себе настолько, чтобы снова ранить.
Следующие восемь часов я занималась своими делами, притворяясь, что это просто очередной день, но мои мысли пребывали словно в тумане. Я не знала, что думать или чувствовать.
Когда стемнело и двери медотсека закрылись, я направилась к корпусу, где содержались дети, и заглянула в окно, чтобы проверить Люси, которая начала ходить неделю назад. Она совсем не помнила свою дорогую маму, но страх и боль тоже отсутствовали в ее короткой жизни. Благодаря этому я могла спокойно спать по ночам, зная, что немецкие женщины заботятся об этих детях в ужасных условиях. Люси была самым младшим ребенком в блоке, но другие дети всегда окружали ее, заботясь, как о родной сестре.
Получив ежедневную дозу утешения при виде любимого лица Люси, я потащила свое измученное тело обратно в барак и улеглась на пол, куда меня переселили несколько месяцев назад, когда кровать заняла другая еврейская женщина. Ее привезли совсем недавно, поэтому она была сильнее многих из нас и бодрее тех, кто пробыл здесь больше года. Не стоило устраивать разборки, а если бы нас застали за дракой, это, скорее всего, закончилось бы повешением или расстрелом. Переполненность лагеря становилась серьезной проблемой, и нацисты делали все возможное, чтобы ее решить. К сожалению, это часто означало казни за мелкие проступки.
В ту ночь, когда я усилием воли заставляла себя уснуть, размышления о том, что Чарли забыл обо мне, пронзали сердце мучительной болью, и впервые после убийства Лии мне захотелось закричать о своей ненависти. Я подумала, что от крика станет легче, но вместо этого глубоко вздохнула, зажмурила глаза и попыталась отогнать эти мысли.
Я отказывалась быть жертвой нацистов или своих эмоций.
Нацисты больше не приходили к женщинам в нашем бараке, так как мы все были слишком слабы, чтобы представлять для них интерес, по крайней мере, мы так считали. Поэтому вторжения посреди ночи стали редкостью. Однако никто и на дюйм не сдвинулся бы с места, если бы дверь открылась.
Нас всех запугали, вынуждая притворяться, что мы безжизненно лежим на полу. Не зная, что и думать, я испугалась, когда мое тело подняли одним движением руки прямо с земли и перекинули через крепкое плечо. Я изо всех сил старалась не закричать, понимая, что это ни к чему хорошему не приведет. Нацисты брали то, что хотели, когда хотели, а крики только усугубляли ситуацию.
Когда меня выносили на улицу, я держала глаза закрытыми. Я молилась, чтобы рука, обнимавшая меня, принадлежала Чарли, но он едва заметно дернулся, когда проходил мимо меня. Надежду на то, что он жив, затмил новый страх, что он превратился в такое же чудовище, как и все остальные. Если это так, я бы не хотела его знать и предпочитала бы думать, что он мертв.
Меня опустили на землю, я все еще не понимала, где нахожусь, но отказывалась открывать глаза. Если меня собирались казнить, я не хотел смотреть, как это произойдет. Последняя частица власти над моей жизнью, и я ни при каких обстоятельствах не позволила бы им отнять ее у меня.
– Ты жива. – Его голос прозвучал хрипло, словно он болен, но я узнала его. Я нервно открыла глаза, заставляя себя посмотреть в лицо реальности. Поначалу мне с трудом удавалось разглядеть что-то, настолько сильно я сжала веки, но когда в глазах прояснилось, а свет от луны помог осветить закрытое помещение, я увидела почти незнакомого мужчину, которому принадлежал этот голос. На его лице виднелись следы шрамов, как будто кто-то взял ножи и провел ими по его коже. Я протянула руку, чтобы потрогать шрамы – следы вмятин и выпуклости кожи.
– Что они с тобой сделали? С тобой все в порядке, Чарли? – Мои слова, пропитанные страхом, парили над нами в густом влажном воздухе. Он не ответил. Вместо этого провел пальцем по моей скуле, и из его глаза скатилась слеза. – Чарли, поговори со мной. – Как мне казалось, прошла целая вечность. Мне стало не по себе от его молчания, и я подумала, что никогда не должна была так привязываться.
– Нам нужно бежать, – наконец сказал он.
Облегчение захлестнуло меня с такой силой, что я почувствовала себя так, словно меня разрывает изнутри. Я осталась здесь ради него, потому что дала обещание, и стало очевидно, что он тоже держит свое слово.
– Спасибо, – прошептала я.
– Красный Крест объявил о посещении этого лагеря, и эсэсовцы вносят радикальные изменения в его внешний вид, чтобы обмануть их и заставить поверить, что это гетто, которым они его провозгласили. Насколько я понял, всех, кто покажется больным или умирающим, немедленно переведут в другие лагеря, а ты, Амелия, попала в список на отправку в Освенцим в конце недели, – сообщил он.
– Освенцим? – переспросила я. – Что это такое? Это новое гетто?
Чарли покачал головой, и на его лицо, как темная тень, легло страдальческое выражение.
– Это лагерь смерти, Амелия. Туда свозят всех евреев, когда их переводят отсюда. Их заставляют работать в гораздо худших условиях, чем здесь, и они ждут, пока их не загонят в камеру, наполненную ядовитым газом.
– Джейкоб, – прошептала я. Во мне теплилась надежда, что он где-то жив, но в этот момент все стало ясно…
– Он был отравлен газом второго марта прошлого года.
Я не могла кричать, не могла дышать, но и не позволяла себе сломаться. Ничего не могла сделать, кроме как смотреть в глаза Чарли, злясь на мир, в котором вынуждена была оставаться, пока все мои близкие покидали меня.
Еще один кусочек сердца, который я потеряла. Мое сердце уничтожили, как и мою жизнь.
– Они все ушли.
Чарли наблюдал за тем, как я оплакиваю Джейкоба, молясь, чтобы он оказался в лучшем месте. Приходилось избегать мыслей о том, через что ему пришлось пройти, какие страдания он пережил.
– Прости меня, Амелия. – «Прости». Никогда не понимала этого слова и вряд ли когда-нибудь пойму.
– Когда мы покинем это место? – спросила его.
– Как только сможем, – отозвался Чарли.
– Я не могу оставить Люси, – сообщила я ему. Я обещала Лии, что если за ней придут, то буду присматривать за Люси, пока не потеряю силы. Я не могла бросить малышку, даже если бы не давала Лии никаких обещаний.
– Люси? – спросил он. – Кто такая Люси?
– Дочь Лии. Ты помнишь…
– Она жива? – потрясенно проговорил Чарли, но при этом в его голосе послышались нотки надежды.
– Люси жива. Лию расстреляли.
Чарли опустил голову к моей груди, все еще стоя на коленях надо мной.
– Это несправедливо, – проговорил он, с силой сжав мою руку. Он пошатнулся, делая несколько вдохов, переваривая полученную информацию, хотя ничего удивительного в этом не было. По-настоящему потрясло то, что я жива, и Люси тоже.
– Как было там, за этими стенами? – спросила, не совсем понимая, хочу ли знать, но по лицу Чарли догадалась, что он пережил, и как все плохо.
Чарли глубоко вздохнул и выпрямил спину. Так и не ответив, он расстегнул пальто и стряхнул его, позволив упасть на землю позади себя. Я не сразу разглядела завязанный рукав на верхней части его левой руки.
– Твоя рука, Чарли, – прорычала я со злостью.
– Они забрали ее, но не смогли забрать всего меня, Амелия. Я так отчаянно боролся.
Невозможно было спокойно думать, через что ему пришлось пройти. Почему меня окружал мир, наполненный смертью и разрушением? Почему?
– О, Боже, – вот все, что я смогла пробормотать. Умирать от голода показалось мне не таким уж большим испытанием по сравнению с потерей конечности.
– Я чуть не умер из-за потери крови, но после месяца в больнице меня выписали и отправили обратно сюда, в охрану.
Я обхватила Чарли за шею, притянула к себе и прижалась к нему всем телом. В его глазах блестели слезы, оставляя теплое влажное пятно на моей груди.
– Я боролся, чтобы остаться в живых и вернуться за тобой. На моих глазах рушился этот мир, и не мог оставить тебя здесь одну.
Его слова слились с легким ветерком, и Чарли приник к моим губам, прижимаясь к ним с такой силой, что мне стало больно, но я не смогла отстраниться. Я никогда не думала, что увижу его снова, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к его губам или почувствовать прикосновение Чарли к своему телу.
– Я люблю тебя, Амелия. Я все еще люблю тебя. Люблю больше, чем когда-либо, и мне нужно вытащить тебя отсюда.
– Спасибо, – сказала ему, все еще не в силах признаться в любви на словах. Я искренне верила, что Чарли жив только потому, что избавила его от этих гибельных слов.
– Мы возьмем Люси с собой, – продолжал он. – Мы будем заботиться о ней, как о своей дочери. Она заслуживает хотя бы этого. Невинную душу легко любить, и я дам этой бедной девочке все, что смогу. – Мое сердце радостно забилось в груди – Чарли понимал, как важно защитить эту прекрасную малышку. – Завтра вечером, после раздачи пайков, мы это сделаем. Я должен проходить еженедельный медицинский осмотр своей руки, а больница находится в нескольких часах езды. Поэтому мне придется оставить караул на ночь.
– Как мы пройдем мимо охранников? – волновалась я. Это казалось невозможным, и, как Чарли мне уже говорил, никому еще не удавалось сбежать. Всех, кто пытался это сделать за последние полтора года, казнили. Впрочем, к концу недели я все равно умру, так что терять нечего. Единственное, чего я боялась, – что если нас поймают, то жизнь Люси тоже окажется под угрозой. Но это был шанс, который мы должны использовать. В лагере Люси могла заразиться какой-нибудь болезнью и умереть, как многие другие дети.
– Доверься мне, – мягко сказал Чарли. – Я вернулся за тобой и не уйду без тебя.
Я обхватила его щеки руками и притянула к себе, чтобы поцеловать – моего прекрасного врага, который готов совершить военное преступление ради нашей любви.
– Я никогда не смогу отплатить тебе, Чарли.
– Ты продержалась год в Терезине благодаря обещанию, которое дала мне. Ты уже подарила больше, чем я мог просить.
Глава 18
Эмма
Я дрожащими руками закрываю дневник, и Джексон поднимает голову с моего плеча.
– Очень сильно, – говорит он.
– Все это время я думала, что ее освободили. Не знала, что она сбежала, – признаюсь ему, сбитая с толку путаницей фактов, собранных мною за всю жизнь.
– Наверное, мы ничего не узнаем, пока ты не дочитаешь, – замечает Джексон с таким же усталым видом, как и у меня.
– Вряд ли я смогу читать дальше сегодня. Кажется, больше ни на чем не смогу сосредоточиться, потому что история уводит меня туда, куда я еще не готова идти. – Я протяжно вздыхаю, обнимая рукой колено. – Не знаю, есть ли в этом смысл…
– Такое непросто переварить для любого человека, – мягко говорит Джексон. – Тебе, наверное, стоит переключиться на что-нибудь еще. Вредно держать себя в заложниках ситуации, которую ты не можешь контролировать. – Он обнимает меня за плечи… чтобы успокоить… я думаю.
– В тебе говорит доктор или…
– Опыт, – выдает он. – А может, и то, и другое.
Я поворачиваюсь всем телом, поднимая второе колено на диван, чтобы оказаться лицом к нему.
– Как это? – за последние несколько дней мы многое прочитали о моей бабушке, но я мало что знаю о Джексоне. Мне хочется узнать его получше, а не только то, что он врач и разведен.
– Я теряю пациентов, возможно, чаще, чем в других отделениях больницы. И вижу столько убитых горем пациентов и их семей, что иногда трудно прийти домой в конце дня и переключить свое внимание на что-то более позитивное, понимаешь? – он ставит свой пустой бокал на стол перед нами, прежде чем продолжить. – Долгое время я чувствовал себя виноватым за то, что отделял и откладывал свои чувства к пациентам в сторону, покидая больницу. Но за последние несколько лет понял, что если не буду заставлять себя отключать эмоции, то в итоге погружусь в депрессию и потеряю надежду.
Джексон смотрит с такой напряженностью, что я почти чувствую его слова, и мне становится больно из-за одиночества, с которым он борется в своей голове.
– Мне было интересно, как это делают врачи, но я всегда считала их скорее сверхлюдьми, чем кем-то еще. Думала, они умеют отставлять в сторону личные переживания, поэтому им и суждено быть врачами. Уверена, я бы никогда не смогла каждый день справляться с серьезными заболеваниями, смертями или любой другой связанной с ними эмоциональной болью. Честно говоря, не представляю, как можно постоянно переживать это. Вряд ли у меня хватило бы сил отключить эмоции по команде.
Джексон откидывается на подушку и смотрит в потолок, где его светильники рассыпаются разноцветными бриллиантами.
– У нас нет такой суперспособности изначально. Но я бы не стал врачом, если бы не придумал, как отделить личную жизнь от работы. Это одна из главных вещей, которые необходимо сделать, если собираешься прожить свою жизнь за пределами больницы.
– В этом есть смысл. – Поскольку его взгляд по-прежнему устремлен в потолок, я на мгновение оглядываю комнату, замечая отсутствие фотографий на стенах и журнальном столике. Я знаю, что мужчины обычно не любят выставлять фотографии напоказ, как это делают женщины, но у Джексона нет ни одного изображения. – Ты вроде говорил, что у тебя есть старшая сестра?
– Вообще-то, у меня две старшие сестры, – уточняет Джексон. Я прекрасно помню, что он рассказывал об одной, поэтому меня немного смущает такая перемена. – Они были близнецами, но одна погибла в автокатастрофе десять лет назад. Пьяный водитель.
– О боже, мне так жаль, – произношу это с горечью. Я потрясена услышанным, и в голове всплывают новые вопросы к Джексону. Как будто я медленно снимаю с него все слои, пытаясь понять, что у него внутри.
– В жизни случается всякое, верно?
– Ни одна жизнь не должна заканчиваться из-за чьего-то безрассудства, – тихо замечаю я и тут же спрашиваю: – Какой она была?
– Карли была силой, с которой приходилось считаться, – сквозь тихий смех говорит Джексон. – Самый сильный человек, которого я когда-либо знал. Она продержалась около недели после аварии, но ее жизненные показатели продолжали падать, и врачи не могли найти причину. Они говорили, что провели все возможные тесты, но ничего не выявили. Очевидно, ее грудина была повреждена настолько сильно, что осколок откололся и пробил аорту. Разрыв был очень маленьким, и его можно было бы устранить, если бы вовремя обнаружили, но этого не произошло.
Обычно я воображаю себе истории, когда слышу их, и эта вызывает у меня тошноту при мысли о том, через что Джексону пришлось пройти в столь юном возрасте.
– Так вот почему ты стал кардиологом? – спрашиваю его, предвосхищая ответ.
– В то время я уже учился в медицинской школе, но изначально планировал специализироваться на внутренних болезнях. Я передумал после смерти Карли.
Он сохраняет спокойствие на протяжении всего объяснения, и я не уверена, что смогла бы быть такой же сильной.
– Как дела у твоей мамы и второй сестры?
– Э-м-м, – хмыкает он. – Им тяжело дались первые пару лет после смерти Карли. У них и сейчас бывают моменты, но в основном они тратят время на попытки заставить меня снова жениться и завести семью. – Мы оба смеемся, потому что уверена, он слышал подобные требования от моей бабушки, не говоря уже о ее нелепых взятках. Я чувствую иронию, узнав, что его семья похожа на мою, и больше не испытываю неловкости.
– Наши семьи хорошо бы поладили, – улыбаюсь я ему.
– На самом деле это немного пугает, – признается Джексон, наклоняясь вперед и наливая еще немного вина в бокалы. Его комментарий наводит на размышления о том, каким он видит будущее, не то, чтобы я точно знала, каким вижу свое, но уверена, с мамой вечно жить не буду.
– Мы вроде бы собирались переключиться, – напоминает он, передавая мне мой бокал.
– А что ты делаешь, чтобы поднять себе настроение после плохого дня?
Джексон откидывается на спинку дивана и делает глоток «Пино».
– Хм, сложный вопрос, – задумывается он.
– Ты говорил, что часто смотришь телевизор, – поощряю я его ответы.
– Ну, я частенько играю в «Кэнди Краш», так что не суди строго.
Я не одинока. Поразительно.
– Никакого осуждения. Я тоже так делаю, и, пожалуйста, не сочти за оскорбление, но на самом деле рада, наконец, встретить кого-то такого же убогого. – Мы заливаемся смехом. В моем возрасте вряд ли стоит играть в «Кэнди Краш» до глубокой ночи, правда?
– Нам просто грустно, – заявляю я ему, отпивая терпкое вино.
– Не в эту секунду. – Джексон ставит бокал на место и наклоняется ко мне, словно хочет поцеловать, но я кладу руку ему на грудь, заставляя остановиться.
– Подожди, сколько тебе лет?
– А тебе? – изумленно произносит он, как будто у меня есть причина его спрашивать.
– Тридцать один, – отвечаю ему.
– Я думал, тебе двадцать четыре, но забеспокоился, вдруг тебе семнадцать или около того, – с видимым облегчением говорит он.
– Семнадцать? Какая бабушка будет устраивать личную жизнь семнадцатилетнего подростка?
– Может быть, твоя, – справедливо замечает Джексон.
– И не поспоришь.
– Мне тридцать три.
– Ладно, значит, все в порядке, – утирая фальшивый пот со лба, выдыхаю я.
– Теперь мне можно тебя поцеловать?
Поскольку между нами уже царит игривое настроение, я прижимаю палец к подбородку, как бы обдумывая его вопрос.
– Даже не знаю.
Он выхватывает у меня из рук бокал с вином и ставит его рядом со своим.
– Ты не знаешь? – удивляется Джексон.
– Ты не умеешь целоваться, – шучу я, пытаясь сохранить серьезность.
Он драматично прижимает руку к груди.
– Правда?
– Типа того, – произношу я, в моем голосе еще меньше серьезности, чем секунду назад.
Джексон подается вперед, и я проваливаюсь глубже в мягкую обивку дивана. Он нависает надо мной, и от этого зрелища в моих жилах разгорается огонь. На его руках проступают мышцы, которых я не замечала, а при расстегнутом воротнике рубашки я вижу их еще больше на его теле.
– Думаешь, мы двигаемся слишком быстро? – спрашивает он. – Я знаю, что ты еще не оправилась и все такое. – На его губах появляется лукавая ухмылка, перед которой я не могу устоять.
– Я в порядке. Наоборот, я возрождаюсь.
– Это самое сексуальное, что мне когда-нибудь говорили, – шепчет Джексон.
Он так близко, что я почти чувствую вкус его губ.
– Знаешь как быстро бьется сердце перед поцелуем? – его слова приятно ласкают мой рот, пока я пытаюсь мыслить ясно.
– А ты? – повторяю его вопрос.
– Никогда не проверял, – заявляет он, нагло улыбаясь.
– Ты тянешь время? – интересуюсь я.
– Просто наслаждаюсь моментом, – тихо отвечает он, прижимаясь своими губами к моим. Сердце заходится в груди, и я понимаю, Джексон чувствует, что делает со мной. Его губы так мягко прижимаются к моим, но движения продуманы до мелочей, как будто он знает, где начинается и заканчивается каждое нервное окончание, и он соединяет эти чувствительные точки. Его рот слегка приоткрывается, и я следую его движениям, чувствуя ласку языка. Он прижимается ко мне всем телом, нежно касаясь ладонями моего лица, перебирая пальцами распущенные пряди волос. Я тихонько постанываю, а его хватка, в свою очередь, крепнет.
Наши тела сплетаются, когда Джексон поднимает меня на руках с дивана.
Куда мы идем, что делаем и как все обернется, меня ничуть не волнует, потому что Джексон каждым поцелуем крадет ритм моего сердца. Я не могу представить себе ничего прекраснее, но что-то подсказывает мне, лучшее еще впереди. Он скользит губами по моей шее, посылая теплый и восхитительный импульс по рукам и груди.
Впервые оказавшись в его квартире, я не удивлена, обнаружив кровать королевских размеров в центре безупречно оформленной спальни, выдержанной в голубых, серых и белых тонах. И еще меньше поражена, когда резко падаю на его матрас, похожий на облако. Джексон снова опускается на меня и приникает к моим губам, а покрывало порхает вокруг нас, словно буря из перьев.
– Ты нужна мне. Как же долго я тебя искал.
Во мне нарастает жар, и я обхватываю его ногами за талию, притягивая ближе к себе, расстегивая одну за другой пуговицы на рубашке, нежно проводя пальцами по центру груди.
– Не думала, что ты существуешь, – задыхаясь, признаюсь я ему.
– Я здесь. – Он тянет за платье, медленно стягивая его через голову, прежде чем его губы касаются моих ключиц, а затем кружевной линии бюстгальтера. Джексон проводит рукой по моей спине, и я чувствую, как легко расстегивается застежка бюстгальтера.
– У меня никогда не было врача, – бормочу, выгибая спину навстречу ему, страстно желая новых дразнящих прикосновений.
– Я рад это слышать, – шепчет Джексон, прижимаясь губами к моей груди.
Беспокойно вожу руками по его твердому телу, не находя ничего, за что можно было бы ухватиться, но это не имеет никакого значения, когда Джексон перехватывает мои руки и вдавливает их в подушку над моей головой. Он окончательно завладевает моим телом и всеми моими чувствами. Кончиками пальцев легко проводит по краю моих трусиков, а затем спускает их вниз, позволяя шелковой ткани льнуть ко мне невыносимо долго.
Я закрываю глаза, пытаясь набраться терпения, когда слышу шорох со стороны тумбочки. Мне хочется пошевелить руками и помочь ему с боксерами, но я покорно жду, оставаясь на месте.
Мир вокруг меня вращается и хранит молчание, пока Джексон снимает последний предмет одежды, разделяющий нас. Он надевает презерватив, и я открываю глаза, чтобы взглянуть на этого удивительного мужчину, который теперь обнажен и открыт. Он так же безупречен снаружи, как и внутри.
Джексон прижимается своим гладким телом к моему, трение и синхронные движения между нами вызывают непередаваемые ощущения, заставляя осознать разницу между простым соитием и страстным переплетением в бесконечной симфонии желания. Я пытаюсь сдержать рвущиеся из горла стоны, но, когда между нами выступают бисеринки пота, а воздух перестает поступать в легкие, бессильно падаю навзничь.
