Текст книги "Мои рыжий дрозд"
Автор книги: Шемас Маканны
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
– Что же, неплохо! – Прямо перед ним, наверху, вокруг него – всюду было небо. Удивительно небесное, неожиданное, голубое небо, встречи с которым он ждал так долго. А чуть пониже, специально для него, конечно, кто-то поставил дома, воткнул в землю деревья, нагнал людей, приказав им сновать туда-сюда, делая вид, что они и не замечают Гильгамеша. Да, все было почти как настоящее, но всюду тем не менее чувствовалась какая-то ненатуральность. Да, несомненно, мир был иным, когда он видел его в предыдущий раз. Гильгамешу стало холодно, и он зябко повел плечами.
– Ну, пойдем? – Сестра Бонавентура взяла его за руку и повела по скользкой дорожке.
Только в автобусе, как и раньше, переполненном и грязном, он немного пришел в себя и поверил в реальность происходящего. У него закружилась голова, и он оперся лбом о стекло…
– Боже, боже всемогущий, – шептали ее губы, – направь меня, не дай мне ошибиться. Сохрани этого мальчика, которого ты послал мне, чтобы наполнить мою жизнь смыслом. Благодарю тебя, господи!
Она жадно вглядывалась в еще так мало знакомые ей, но уже такие дорогие черты его лица, одновременно страшась того, что произошло, и радуясь этому. Жизнь полна опасностей, особенно теперь. Значит, выпало ей охранять это юное существо, заботиться о нем… Кто знает, может, радость эта обернется горем, может, суждено этому мальчику разбить ее сердце… Ну да будь что будет…
«Привет тебе, сладостный глас…»{7}
– Эй, тише! Тише, я сказал! Все – тихо. Мы уже начинаем. Все помнят «Отче наш» наизусть, я надеюсь?
Всеобщее разочарование.
– Ну, ну, не гудите. Хорошо, тогда сейчас немного для начала споем… «Дева Мария, будь милостива ко мне».
– Ссссссеосс…
– Ну, ну, прекратите, прекратите же, наконец! Должен же я придерживаться программы, черт возьми! Тихо! Или я всех здесь запру до ночи!
Все вздрогнули. Не ждали такой суровости от этого молодого и явно неопытного преподавателя, который должен учить их ирландской народной музыке и пению, сопровождая свои занятия, как было обозначено в методических разработках, «обязательными отступлениями религиозного и общекультурного содержания, как-то: духовная поэзия, история ирландской литературы, история страны и проч.».
Класс замолк, ожидая дальнейшего развития событий.
– Ну хорошо, ребята, если вы не хотите петь, тогда почитаем очень миленький рассказик, его еще Пирс{8} включил в свою хрестоматию. «Кэтти и ее муж». Кто-нибудь его уже читал?
– Это как у него в чашке с молоком была мышь?
– Да, да, про это. Кто читал – повторит, а кто не читал – узнает.
Шемас сам понимал, что можно было бы выбрать рассказик и поприятнее, особенно перед обедом. Но этот антисанитарный опус был рекомендован в программе по внеклассному чтению, к тому же он чем-то очень нравился ему самому еще с детства, наверное – трагической безысходностью своего финала: «Не пойму я этих мужчин! Молоко с мышью он пить не хочет, а без мыши – ему тоже не нравится».
Ребята сидели тихо, потом в классе начал нарастать шумок. Шемас понимал, что основной причиной было желание привлечь к себе его внимание, и поэтому не обижался. На первой парте толстяк Даффи усердно делал вид, что не может сдержать икоту, на задних партах – группа мальчиков из Дублина не менее усердно делала вид, что не понимает его донегольского выговора (как будто он учил язык не по тем же учебникам и пленкам, что и они!). Михал (ох уже этот Михал!) громко выкрикивал что-то по-английски, демонстративно не желая подчиняться «правилу Гэлтахта» – говорить только по-ирландски. Но Михалу, видно, никакой закон был не писан, самый младший в богатой семье, он привык, не стесняясь, обращаться к старшим с любыми вопросами.
– Шемус…[2]2
Здесь и далее выделенные курсивом слова в оригинале написаны по-английски.
[Закрыть]
– «Шемас», Михал!
– Шемус, а вы, правда, делали такое питье из коки?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Нет, правда, я же слышал. Вы туда клали аспирин, да? В обычную коку? Вы много еще такого умеете?
– Да нет, не делал я ничего такого, не нужно мне это. Знаешь, кто я? Я дрозд!
– Шемас, если вы – дрозд, тогда я буду синица, – засмеялся обычно тихий и застенчивый Шон.
Шемас улыбнулся:
Ах, если был бы я дроздом,
Я б не свистал, как дрозд,
А полетел за кораблем,
Что милую увез!
Кто-нибудь помнит, чьи это стихи?
Молчание.
Шемас и сам этого не помнил, кажется, их написала одна девушка, с которой он вместе учился в университете. Впрочем, неважно.
– Шемус, а вам кто-нибудь говорил, что вы ненормальный?
– Михал, я окончил школу с тремя грамотами, учился еще в музыкальной школе и, наконец, кончил университет.
– А Кэвин говорил, что вы делали какое-то особое питье из коки.
– Михал, в моем мизинце больше ума, чем в твоей голове.
– Нет, Шемус, вы правда ненормальный. Когда меня родители сюда запихивали, они мне не говорили, что я должен буду жить в одной комнате с ненормальными.
– Дурак дурака видит издалека.
– Ой, а что это вы сейчас сказали, я не понял.
– Вырастешь, узнаешь.
Михал повернулся и побежал вниз на берег.
Сейчас, вспоминая все это, Шемас понимал, что был не прав. Он не должен был подчинять себе волю этого мальчика, причем таким дешевым способом. Он окружал себя таинственностью, что делало его опасно привлекательным в глазах этого юного наглеца, который привык или к слюнявому обожанию, или к занудной морали взрослых. Как бабочка к свече, летел он к тому, чего не понимал.
– Шемус, я таких, как вы, еще не видел. А вы правда играли в группе «Горячая блевотина»? Ой, Шемус, а почему вы, когда причесываетесь, смотрите на эту стену? Зеркало же висит сзади.
– Я знаю, но в прошлом году оно было на этой стене.
– Ну, ну вы даете! Нет, вы прямо совсем ненормальный!
– Не волнуйся, Михал, во всяком случае, я не являюсь социально опасным. Ах, тебе еще только тринадцать. Учись! Вот выучишь ирландский как следует, и я тебе дам почитать мою книгу, тогда ты все поймешь.
– А вы пишете книги? По-ирландски?
– Да, и на языке англов – тоже. А потом, может быть, перейду на латынь.
– Латынь – это же мертвый язык.
– Все языки в чем-то мертвы, Михал. Слово – это смерть мысли. Ты понимаешь, что я имею в виду? Возрождаясь в звуке, мысль перестает быть мыслью и разлетается по миру в сотнях воплощений или в разных языках. Надо лишь найти точное слово.
– Что-то я не очень просек. Это вы имеете в виду, что учили в университете разные языки, да?
– Parle-vous français?
– Je ne parle pas français.[3]3
Говорите ли вы по-французски? – Я не говорю по-французски (фр.)
[Закрыть]
– Ой, ну опять нам это дают! Не буду есть эти помои.
– Помолчи, Михал.
– Но это же помои!
– Хотите мой горох, Шемас?
– Нет, Шон, спасибо.
– Ты грязный подлиза, вот ты кто!
– Михал, помолчи! И не плюй овощи на пол. Если они тебе не нравятся, осторожно отодвинь их на край тарелки.
– А что мы будем делать после ужина?
– Ом, а когда же у нас будет свободное время?
– Ну, может быть, после восьми.
– Вот, вот, только, смотрите, не затягивайте вашу музыку.
– Михал, если ты сейчас же не замолчишь, я тебе дам в ухо!
– А что такого?
– Ты разве не видишь, что я разговариваю с нашей хозяйкой?
– А что она вам сказала?
– Она сказала, что после ужина надо будет мыть полы на втором этаже.
– Но вы же сказали, что после восьми мы будем свободны.
– У Михала тут девочка рядом, тоже на курсах, Шемас.
– Шон, тебя кто просил? Ну и что?! А у вас, Шемус, есть девушка? Небось нету!
– А ты видел, с кем я танцевал вчера вечером на народных танцах?
– Нет, я вас вообще не видел.
– Да уж, конечно, где тебе было на меня смотреть, если ты все время прятался в кустах и курил.
– Шемус, я вообще не курю. Честное слово.
– А чью же это зажигалку я вчера нашел у нас на полу?
– Отдайте ее, это моего отца. Я ее специально взял, чтобы светить в темноте, если надо будет выйти.
– Хорошо, я ее тебе отдам, когда будем уезжать.
– Ладно, только не рассказывайте никому, пожалуйста.
– Ну, кончили, все уже поели! Все встали! Эй, не забудьте, что еще надо мыть полы! И не бегите по лестнице, осторожнее…
Глаза мои видят.
Сейчас, думая о тех днях, я не могу не вспомнить о тебе, Михал. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь прочтешь эту книгу, но все же если она вдруг попадется тебе на глаза, знай, что в ней есть абзац, специально для тебя написанный по-английски. Может быть, хоть он привлечет твое внимание?
Так что можешь отложить в сторону свой потрепанный словарь, пусть он немного отдохнет. Я уже предвижу возмущение истинных ревнителей национальной культуры… Плевать мне на них!
Итак:
Когда господин Хумбаба, сухонький старичок, в течение многих лет занимающий пост директора закрытой школы для мальчиков, увидел юного Гильгамеша Макгрене, сердце его наполнилось ненавистью. Посвященный в тайну мальчика, он, уже стоящий на краю могилы, назвал свое чувство завистью, однако вряд ли он был прав. Боясь смерти, Хумбаба тем не менее никогда не согласился бы вновь стать мальчиком, сама мысль об этом была бы для него ужасна: за много лет работы он научился профессионально ненавидеть всех своих воспитанников, всех вместе и каждого в отдельности (исключение составляли лишь те, кто пользовался заслуженной нелюбовью юношеского коллектива). Но работа есть работа, особенно – высокооплачиваемая, и скоро Хумбабе удалось завоевать полное доверие мальчика. Весь педагогический коллектив был надлежащим образом информирован и подготовлен к тому, что вскоре в их обитель мудрости будет принят скромный и милый мальчик смешанного происхождения, который провел несколько месяцев в больнице после черепно-мозговой травмы, явившейся результатом дорожного происшествия.
Ну все, Михал, отдых окончен. И вы, фашисты, можете успокоиться, заблудшая овца возвращается в лоно родной культуры. Итак, однажды утром Патрик вновь оказался в школе. Его чемоданы отнесли в спальню, а сам он был проведен в кабинет директора. Сев на предложенный ему низенький стул, он оказался прямо под пристальным взглядом Хумбабы, который немедленно начал высматривать на его лице следы трепанации черепа. В углу комнаты на маленьком столике располагался добротный японский стереопроигрыватель, тихо и ненавязчиво напоминающий о совершенстве мастерства знаменитой фирмы. Прислушавшись, Патрик узнал Мендельсона. Это была мелодия, которую передавали по радио в ту минуту, когда он разбил чашку. На новеньких металлических стеллажах были аккуратно расставлены книги, в названия которых Патрик всматриваться не стал. Рядом со стеллажом была нарочито небрежно брошена сумка с клюшками для гольфа. Намек? Попытка напомнить о его юношеских увлечениях (Патрик однажды оказался победителем на каком-то любительском чемпионате)? Неужели этот старик мог играть в гольф?
– Итак, запомни, Макгрене, здесь будет сделано, все, чтобы ты почувствовал себя счастливым. Я надеюсь, ты не будешь одинок. Учись, это главное, я уверен, что вскоре ты сможешь порадовать нас всех своими успехами. И запомни: если будут какие-нибудь затруднения, вопросы, проблемы, постучись в эту дверь, и она гостеприимно откроется перед тобой, мой мальчик, как открывается она перед другими нашими воспитанниками.
– А что, у них обычно бывает много затруднений?
Не услышав вопроса, Хумбаба продолжал:
– Тебе еще много предстоит узнать и постичь. Поступая к нам мальчиком, ты выйдешь из наших стен взрослым мужчиной…
Ерунда какая-то! Да разве был он взрослым мужчиной, когда кончал прежде школу? Да и Салли не очень-то склонна была видеть в нем «взрослого мужчину», она столько говорила о своем брате-герое, особенно после того, как его убили во Франции, что Патрик на его фоне казался особенно юным и неопытным. Ну что же, вот и он теперь погиб смертью храбрых, но в отличие от Джорджа воскрес и теперь всем покажет! И если тут где-нибудь в округе найдется пара-тройка девочек, они увидят, что с ним шутки плохи.
Потом его долго вели по каким-то коридорам мимо высоких закрытых дверей, за которыми раздавались неясные голоса. В какой-то момент Патрик ясно услышал выскользнувшее в коридор из-за одной из дверей, слово «Галлия», произнесенное низким мальчишеским голосом.
Галлия, Галлия – это что-то античное, это из истории Рима, конечно, Галлия – это то место, где гниют кости героического Джорджа…
Вдруг одна из высоких дверей распахнулась, и Патрику ничего не оставалось, как войти. Судя по всему, шел урок математики. Его посадили с краю на свободную парту, и весь класс немедленно повернулся к нему и начал откровенно разглядывать. Патрик почувствовал, что ему тоже безумно хочется посмотреть, как выглядит этот новенький, хочется услышать, что он будет говорить, как будет держать себя…
Худенький, небольшого роста, одетый в подозрительно новую одежду, со светлыми и слишком длинными, по мнению администрации, волосами, он молча встал, когда учитель подошел к его парте.
– Как же тебя зовут? – учитель встряхнул черными кудрями.
– Гильгамеш Макгрене.
Сзади раздались смешки.
– Тихо! Макгрене. Сын Солнца? Это что, какой-то псевдоним твоего отца?
– Нет! – Патрик испугался, что его ответ прозвучал слишком резко. – Извините. Это перевод, по-нашему это имя звучит иначе.
– Понимаю, – учитель мрачно засопел. – Ну а имя Пифагора тебе, я надеюсь, знакомо?
– Это, кажется, что-то древнегреческое?
Класс замер. Все они настолько привыкли к сумме квадратов катетов, что не задумывались о национальной принадлежности человека, который первым эти катеты измерил и описал. С задних парт опять раздались неуверенные смешки.
– Ну а теорему его ты знаешь?
– Да, конечно, это про треугольники. «Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы».
– А как ее доказывают? Сможешь нарисовать?
– Ну, надо нарисовать треугольник, потом, потом еще пририсовать что-то… – Патрик вдруг понял, что начисто забыл это чертово доказательство.
– «Что-то…»; Математика – наука точная, изволь, Макгрене, это запомнить, или… – в черных глазах учителя сверкнул злобный огонек, – или можешь убираться назад к себе на Ближний Восток.
Прозвучавшая в голосе учителя ненависть удивила Гильгамеша, но потом даже обрадовала его: по крайней мере, это был первый в его новой жизни человек, который не знает его тайны и принимает его всерьез.
– Поуэр, к доске! Надеюсь, ты меня не подведешь. А ты, Макгрене, слушай и постарайся запомнить, если сможешь.
– Я постараюсь, учитель. Я просто болел долго, многое забыл.
К доске вышел высокий темноволосый мальчик с умным и добрым лицом. Скоро на темной поверхности доски возникли белые фигуры, доказывающие гениальность греческого философа. Доказательство было таким простым, что Гильгамеш удивился, как он мог его забыть.
Резкие переливы звонка известили класс о том, что урок наконец завершен и они свободны. Все быстро вскочили с мест и, толкаясь в дверях, поспешили в коридор. Патрику стало не по себе, когда он понял, что должен сейчас начать знакомиться со своими одноклассниками. Он был уверен, что непременно скажет что-то не то, и поэтому старался максимально оттянуть эту минуту. Только когда учитель молча остановился рядом с его партой и выразительно посмотрел на него, Патрик встал и покорно побрел к двери.
В коридоре его уже ждали двое:
– Ну что, будем знакомы? Тебя как зовут, Гильгамеш, да? А меня, как ты мог понять, зовут Поуэр, Джон Поуэр, но меня все зовут Бродяга, сам не знаю почему. Может, потому, что я раньше все время старался отсюда сбежать.
– А ты откуда? – спросил его другой мальчик, небольшого роста, с широкими плечами. – У тебя совсем нет восточного акцента.
– А откуда ему взяться? – Он вспомнил «легенду», которую твердо заучил, покидая больницу. – Это мой отец оттуда приехал, а сам я родился в Ирландии. Моя мать ведь ирландка.
– А она тоже врач?
– Нет, она монахиня… (О, кто меня за язык тянул!)
– Монахиня?! – сказали они в один голос. – Но как это? Ты что, шутишь?
– Моя мать – это не объект для шуток. Теперь она стала монахиней, понятно? Ее зовут сестра Бонавентура.
Мальчики смущенно переглянулись.
– А у тебя откуда такое имя?
– Гильгамеш. Так звали царя города Урука, в Месопотамии.
– Если ты не против, мы тебя будем звать просто Гилли, ладно?
– Ладно, мне все равно.
– Договорились, – сказал Бродяга, – а теперь смотри: вот этого типа зовут Лиам, он у нас просто энциклопедия, знает все на свете, включая всякую ерунду из древней истории и географии Австралии. А этот рыжий верзила, смотри, – он показал пальцем на стоящего у окна мальчика со светло-русыми волосами, – его зовут Эдан. Тоже – ума палата.
Все захихикали. Гильгамеш (простите, Гилли) не совсем понял, что тут смешного и почему Бродяга назвал этого Эдана рыжим, но засмеялся вместе со всеми.
– А ты какую музыку любишь? – «Рыжий» Эдан медленно подошел к ним.
Гилли пожал плечами.
– У нас там в нашей комнате есть хорошие диски. Мы эту комнату, знаешь, прямо с боем отбили. Устроили забастовку, пришлось им идти на попятный, И теперь это наша комната, только наша, учителя в нее просто не имеют права входить. Слушай, а ты вообще на Востоке этом был, да? Ну, ездил туда к родственникам? А то, говорят, там эта травка просто под ногами растет, рви сколько хочешь, да? А на базарах, говорят, ее тоже совершенно свободно продают, там это вообще считается нормально, да, скажи?
– Нет, не совсем так, – в первый момент Гилли не понял, о чем его спрашивают, – но у отца она иногда бывает. Сам-то он это дело не слишком любит…
– А что твоя мать про это говорит? Небось трепыхается по этому поводу?
– Ну, она… – Гилли замялся, – она человек вполне современный…
– Здорово! Надо же, и монахиня… А ты для нас прихватишь, если еще будет?
– Конечно.
– Пошли послушаем пленки – Эдан принес. Он у нас вообще по этой части ненормальный, его даже забрали в полицию в Слэне, на Роллингах. Слышал про это?
– Да, я читал про это в газетах.
Эдан смущенно улыбнулся и пожал плечами с небрежностью профессиональной кинозвезды.
– На, бери, кури, это, конечно, простые… Увы! А ты Дилана любишь?
– Дилана? Боюсь, я не слишком понимаю его стихи.
– Стихи? Ты что, это же музыкант! Ты что, не слышал о нем? Где ты провел последние десять лет, дитя?!
У Гилли не было ни малейшего желания отвечать на этот вопрос, и он ограничился презрительным смешком в адрес неизвестного ему Дилана. Да, надо быть осторожнее, это тебе не теорема Пифагора. Мысленно Гилли молился, чтобы перемена скорее кончилась.
– Ну а «Мит Лоф» тебе нравится? – настаивал Эдан.
– Не перевариваю! – Гилли надеялся, что эта тема будет наконец исчерпана.
– Да ты что?! Ты что?! Слушай!
Комната неожиданно наполнилась ревом мотоциклов, визгом и еще какими-то странными трубно-гитарными звуками Гилли инстинктивно закрыл уши руками и немедленно увидел написанное на лицах его новых друзей разочарование. Впрочем, неожиданно для себя самого он почувствовал, что в этой странной музыке что-то все-таки есть. Ведь не восемьдесят же ему лет, в конце концов!
– Ладно, порядок, Я просто не ожидал, – он опустил руки, – давай, сделай погромче!
– Психованный ты какой-то.
Гилли молча сел на пол, вытянул ноги и стал вслушиваться, мерно покачиваясь в такт. Курить ему не хотелось, но он не решился признаться в этом и теперь с отвращением втягивал в себя дым, стараясь, чтобы не проникал глубоко в легкие. Хорошо еще, что травки у них сейчас не было! Ведь небось и до этого дойдет. Неужели придется привыкать? А начни он сейчас объяснять им, что курить вообще вредно, а травку – тем более, его бы и слушать не стали. Слушать не стали… Гилли засмеялся, сейчас слушать не станут, а потом… Потом – кто знает, не зря же ему дали имя царя. Только вот куда он поведет их, этого он и сам пока еще не знал. Время, на все нужно время… Пока же, как сформулировал для себя Гилли первоочередную задачу, пока надо ко всему присматриваться и прислушиваться, а то он пока только и делал, что садился в лужу. Слушая разговоры мальчиков, понимал едва ли половину, ясно было лишь, что речь у них шла о музыке. Сам он не решался открыть рот, боясь закрепить за собой репутацию «психованного». Но, как ни странно, Бродяге, Лиаму и Эдану этот ненормальный новенький чем-то понравился, и они решили принять его четвертым в свою компанию.
И полетели дни, недели… Гилли быстро освоился в новом для себя амплуа и даже начал делать определенные успехи. Он быстро наверстал необходимый минимум как в современной музыке, так и в математике, но при этом не упускал случая поразить как своих приятелей, так и учителей редкими познаниями, Его коронным номером была история, особенно – период между войнами. Он даже сделал специальный доклад о евхаристических конгрессах, которых и в программе-то не было. Гилли объяснил, что ему в детстве все это рассказывала мать. Учитель истории относился к этим рассказам матери-монахини с понятным недоверием, которое, однако, тщательно скрывал, боясь попасть впросак. На уроках он держал себя с Гилли подчеркнуто вежливо.
Курс современной ирландской литературы тоже давал Гилли возможность отличиться, а точнее – подбавить фимиама к славе его матери. Это она, конечно, была знакома с Мартином О’Диройном, она разговаривала с вдовой Джона Макбрайда, она видела Дугласа Хайда.{9} Чего только ей не выпало! Ах, бедная сестра Бонавентура, если бы она могла представить себе, какие подвиги приписывало ей бурное воображение одноклассников Гилли! Что там О’Диройн… Она, как передавали они друг другу шепотом в спальнях и кафельных туалетах, подложила бомбу к памятнику Нельсона, она, сестра Бонавентура, лично видела чудовище в озере Лох-Несс. А убийство Садата, это не ее ли рук дело? Мать Гилли сделалась вскоре одним из главных персонажей ночных рассказов и завоевала всеобщую симпатию, часть которой досталась и на долю самого Гилли.
Отца своего Гилли тоже решил не оставлять без дела. На его чужеземность он списывал собственное незнание многих вещей, близких и хорошо понятных мальчику его возраста. Отдельные просчеты в этой области он старался восполнять на переменах, а во время уроков блистал редкими знаниями и необычным взглядом на вещи. О нет, его вовсе не считали «психованным», его начали уважать, даже бояться.
Как это просто – добиться авторитета, выделиться в толпе. Надо лишь быть не таким, как все. Не казаться, а быть.
Наплевать на все.
Глаза мои видят… А что они видят? Так… Почему дрожит рука мол? Чего мне бояться?
Окна смотрят на мир своими темными глазницами. Металл во рту. Кусочки водорослей прилипли к пальцам. Так будем же друзьями.
Жалобы людей услыхали боги, на Гильгамеша жалобы услыхали боги, что слишком он буен, голова его, как у травы, подъята, днем и ночью он буйствует плотью, отцам Гильгамеш сыновей не оставит! Жалобу эту услышал Ану, решил создать он ему подобье, да соревнует его буйному сердцу, да состязаются, Урук да отдыхает. Жалобу эту услышали боги, взяли глины, слепили героя. Обликом он Гильгамешу подобен, но шерстью покрыто все его тело, подобно женщине он волосы носит, пряди волос его, как хлеба густые. Вместе с газелями ест он травы, вместе со зверьми к водопою теснится. Ойсин, сын Финна, его увидел, славный охотник, в лице изменился, светлый лик тьмою затмился, тоска в утробу проникла. Страшную весть он отцу поведал.
Финн, отец его, уста открыл и так ему вещает:
– Горе случилось, большая ошибка, герой чужеземный проник в наш эпос, что ему делать в ирландских сагах? Царь Гильгамеш правит Уруком, нет никого сильнее: во всей стране велика его сила! К нему идти, к царю Урука, ему расскажи о силе человека. Даст тебе он колдунью, приведи ее с собою, когда у водопоя зверье он поит, на него она наложит заклятье, покинут его дикие звери, удачной будет твоя, охота!
Сел Ойсин на белую лошадь, на белую лошадь, что дала ему Ниав, доехал он до города Урука, пред лицом Гильгамеша промолвил слово:
– Горе случилось, большая ошибка, герой чужеземный проник в наш эпос! Боюсь я его, приближаться не смею, не дает он мне счастливой охоты, зверье от меня он в леса уводит! И речь моя ни на что не похожа, каким-то странным говорю я размером, куда подевался мой стих семисложный?! О, Гильгамеш, царь Урука, прошу тебя, оставь нас в покое, зачем тебе наш ирландский эпос? Дикого человека к себе уведи ты, дай мне колдунью, пусть наложит заклятье!
Гильгамеш Ойсину так вещает:
– Иди, охотник, блудницу возьми с собою, когда у водопоя зверье он поит, пусть сорвет одежду, красы свои откроет, ее увидев, к ней пойдет он, покинут его звери, что росли в лесу с ним. Дикого человека ко мне приведи ты, да не забудь вернуть мне блудницу.
Ойсин, сын Финна, так ему вещает:
– Спасибо тебе, царь Урука, если хочешь, нас навести, ты, король наш Финн рад тебе будет, увидишь ты много прекрасных женщин, белы лицом они, волосом рыжи, сини их глаза, как влага речная. Не волнуйся, вернем мы твою блудницу!
Тут славный Ойсин на землю плюнул, вместе с блудницей в дальний путь собрался…
Ну, чтобы быть короче и все это не рассусоливать, скажу, что вся затея у них удалась, эту блудницу увидел дикий человек Энкиду, как положено, шесть дней миновало, шесть ночей миновало, неустанно познавал он блудницу. А потом они оба прибыли в город Урук. Гильгамеш же тем временем видел какой-то странный сон и, естественно, поведал о нем своей матери Нинсун. Мудрая Нинсун не дала маху, сон его ему объяснила. Это сильный товарищ, спаситель друга, словно к жене, к нему прильнешь ты, во всей стране велика его сила!
Когда Энкиду прибыл в Урук, конечно, с блудницей, у них с Гильгамешем немедленно возник какой-то спор, который затем перешел в вооруженное столкновение. Гильгамеш и Энкиду схватились, как быки сцепились, косяк сокрушили, стена содрогнулась, преклонил Гильгамеш на землю колено, успокоил он гнев, унялося сердце. Семь дней и ночей длилась их битва, даже по радио о ней передавали, фотографий много поместили в газетах, но унялося сердце буйного Гильгамеша, они поцеловались, заключили дружбу.
Спящий и мертвый схожи друг с другом – не смерти ли образ они являют? Жизнь и смерть определяют боги, жизнь и смерть лишь им подвластна, смерти дня они ведать не дали.
Где теперь Гильгамеш, царь Урука, никому ничего уж он не вещает.
Наплевать на все…
Будем друзьями. Пусть каждый делает, что захочет.
Кэвин…
Шемас познакомился с ним на островах, и они сразу как-то полюбили друг друга. Им было весело вместе, они смеялись каким-то общим, им одним понятным шуткам, говорили на каком-то им одним понятном жаргоне. Шемас был рад опять встретить его на летних курсах, хотя старался на этот раз не выделять его особенно среди других мальчиков. Михал немедленно возненавидел Кэвина и постоянно старался очернить его в глазах Шемаса.
– Вам с нами небось скучно, да? Вам, конечно, с Кэвином было веселее. А он, между прочим, говорит, что вы его в прошлом году отослали домой. Это правда, да? А что он такое сделал? Надо же, даже вас он ухитрился довести! А вы прошлой ночью куда-то ходили, я слышал. В туалет, да?
– Да нет, это я возвращался домой, гулял, на лестнице в темноте споткнулся и поэтому тебя разбудил.
– А чего вы не смотрели, куда претесь?
– Ой, Шемас, прямо как он с вами разговаривает!
– Ничего, Колум, ты за меня не волнуйся. Я ученый, последнее слово все равно останется за мной.
– Да вы ему лучше вмажьте как следует. Ему не привыкать, его и в школе все время бьют. Нет, правда.
– Не мели чепуху.
Но они все равно ее мололи. Такие милые мальчики из Дублина (удивляетесь, белфашисты? Просто я сам там провел много лет и знаю, что они ничем вас не хуже. Надеюсь, за эти слова мне не подбросят бомбу в почтовый ящик?). Шемасу тогда было почему-то жалко их всех, и он старался держать себя с ними как можно проще. Да и для ирландского языка лучше быть подемократичнее. Пусть уроки будут не такими занудными, как в школе.
– А вы вправду сами себе стрижете волосы, Шемус? А Кэвин говорил, что в прошлом году у вас была борода, но она вся сгорела в один миг, правда? А Кэвин говорил, что вы его прямо в одежде бросали в ручей.
– А ты знаешь, Михал, как называется этот ручей? Ревущий Ручей. В него прилетают купаться белые гуси.
– Но он же совсем не ревет.
– Язык у тебя длинный, Михал, да мозгов маловато.
– А тут один местный носитель языка говорил, что этой ночью вы были в пабе.
– В пабе! Я побывал во всех трех пабах!
– Теперь понятно, почему вы чуть не упали на лестнице.
– Ну что ты, в пабах по ночам теперь подают только кофе с помидорами.
– Чего-чего?
Милые шутки, милые беседы, милые прошедшие дни…
Иногда Шемасу начинало казаться, что все это мальчикам и тому же Михалу как-то постепенно приедается. Тогда он придумывал еще какую-нибудь легенду, чтобы не терять позиций. Однажды ночью он нарочно вернулся домой довольно рано, чтобы застать мальчиков врасплох. Каково же было его удивление, когда он увидел, что в половине двенадцатого все уже лежат в кроватях и в комнате потушен свет. Уверенный, что Михал еще не спит, он подсел к нему на кровать и щелкнул зажигалкой. Потом слегка потряс Михала за плечо.
– Кто?..
– Тсс… Михал, я только хотел сказать тебе. – Он осветил зажигалкой свое лицо: – Дрозды всех стран, соединяйтесь!
Михал вскочил и дико заорал. От его крика все проснулись.
– Тсс… Спокойно. Михалу просто приснился какой-то страшный сон. Ложитесь, все нормально.
Они все-таки успели заметить, что Шемас как-то не в себе, пьян, наверное.
Конечно, Шемас не думал, что Михал так испугается. Нехорошо как-то получилось… И зря он тогда перебрал… Да, теперь им будет о чем поговорить за завтраком. И эта идиотская фраза: «Дрозды всех стран, соединяйтесь!» Как это могло прийти ему в голову? Почему вообще он вдруг заговорил о дроздах? Его так называла в детстве мать за то, что он, по ее мнению, был слишком шумным и беспокойным. Потом он и сам начал так называть себя в шутку, учил стихи про дроздов… Но все это было так давно… Возможно, в детстве он и вправду походил на веселого дрозда, но с годами помрачнел, замкнулся в себе. Какой он теперь дрозд? Разве что рыжий дрозд, над которым все смеются?
На следующее утро Михал мог наконец взять реванш. Куда было Кэвину с его россказнями о событиях годовой давности до животрепещущего описания того, что произошло этой ночью:
– Тут он ко мне как бросился, прямо среди ночи, было три часа, уже светало. Бросился, сорвал с меня одеяло и начал зажигалкой его поджигать. И все время повторял и меня заставлял повторять: «Дрозды всех стран, соединяйтесь!» Нет, ну он прямо совсем ненормальный.
Чтобы обернуть все в шутку, причем в шутку заранее подготовленную и, возможно, даже согласованную с начальством, Шемас начал урок словами:
– Итак, как вы могли догадаться, темой нашего сегодняшнего урока будут птицы вообще и дрозды – в частности, разумеется, в ирландском фольклоре и литературе. Итак, Шемаса Маккуарта по прозвищу Слепой, я думаю, знают все.
