Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Шарлотта Бронте

Соавторы: Эмили Джейн Бронте,Энн Бронте
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 131 страниц)

Глава 30

На следующее утро я покинула дом барона Тави, строго наказав слугам и Раджу никому не сообщать мой адрес, и всем запретила писать мне…

Без багажа, взяв с собой лишь несколько книг, краски и бумагу, я уехала верхом в горы, туда, где лесные долины были залиты голубым небесным светом…

Я сняла в одной из индийских семей комнату с бедной обстановкой и жила, как жили окружающие меня люди. Я была рада тому, что среди них никто не знал ни моего настоящего имени, ни моей жизни…

Преодолев любопытные и несколько насмешливые взгляды индусов, я работала вместе с ними на полях и в садах, в изнеможении таскала корзины, полные спелых плодов, ухаживала за чайными кустами…

Копая землю, я умывалась в ручье, засыпая и вставая с зарей, питаясь тем же, что ели все индусы. Иногда я уходила в лес, в ослепительной громаде которого с печалью рассматривала свой внутренний мир так, как учил меня Джон, так, как смотрят на драгоценный сосуд, случайно треснувший. Как ни уставала, как ни томилась я среди этого незнакомого мне мира, где одинаково принимали радость и печаль, где порыв заменял желание, где по-другому, чем я, смотрели на горы, цветы, листья, на зверей и птиц, я все же в глубине своей души оставалась прежней Джен Эйр, ничего не утратив; изнывая под тяжестью спелых фруктов, шла по плантациям так же, как входят в храм.

Я узнала лучше людей, которые меня окружали, были среди них достойные уважения и доверия люди, от меня, в свою очередь, они получили часть тех знаний, которые накопила моя душа за все годы.

Я учила грамоте и английскому языку детей индусов, врачевала раны, рассказывала им о Христе и о Святой деве Марии.

В стране, где почитали всех богов, в стране с множеством религий слушали меня с трепетом и пониманием, и я чувствовала себя почти счастливой.

Я загорела, руки мои от непривычной работы на чайных плантациях и в садах огрубели и стали портиться, но я следовала к намеченной своим сердцем цели с упорством страдающего бессонницей человека, который, повернувшись лицом к стене и отсчитывая до ста, готов еще и еще повторять счет, чтобы только заснуть.

Так шла неделя, другая, на третьей я почувствовала, что всем сердцем полюбила эту раскинувшуюся цветущим садом землю; открыла что «я» и «она» можно соединить в «мы» лишь глубоким сосредоточенным вздохом. Вздохом успокоения.

Я стала напевать простые индийские мелодии, научилась немного языку и молитвам. Можно было с уверенностью сказать, что я внутренне окрепла и выросла.

Однажды вечером подул легкий ветер. После того как он стих, небо побледнело и прояснилось, как зеркало, отразившее пустоту. Три облака встали над красной полосой горизонта, одно другого громаднее. Медленно ползли они к тускнеющему зениту… Я взяла краски и попробовала передать поразившее меня зрелище в цвете… Это был обрывок великолепной страны, не знающей сравнений. Едва наделяло мое воображение фантастическую легкость этих облаков земной формой, полной белого света, как с чувством путника, оно уже бродило вверху, в сказочном одиночестве. Это было движение, плавное парение моей души, запечатленное на бумаге, движение легко раскрывшей глаза души над пространствами этой страны… Но нелегко было после вернуться снова к себе…

Скоро я заметила, что к моему созерцанию присоединилось беспокойство. Но различив среди светлых тонов, положенных на бумагу, темную глухую черту вечера, я встала, будто чувствуя опасность…

Снова взметнулся неожиданный порыв ветра, принесенный с высоких Гималаев… Звонкие голоса играющих детей стали вдруг смутны – как бы за стеной… Хотя я все еще слышала их. И различала отдельные слова. Силы неожиданно оставили меня. Я беспомощно посмотрела на плавное движение облаков и вдруг увидела, что прямо к моему лицу мчатся, подобно белой блистательной птице, задумчивые глубокие глаза… Ни черт, ни линий тела не было в этом движении, только лишь получившие невозможную жизнь над алой каймой неба стремительно неслись навстречу мне глаза Джона.

Быстрым движением кисти я передала этот взгляд.

Как при встрече, были близки они, но что-то светлое и холодное сверкнуло, будто бы лебединое крыло в небе – и глаза Джона моментально исчезли…

Лишь на моей картине остался этот печальный, полный щемящей нежности и восторга взгляд.

После этого вечера я несколько дней была больна, а затем с внезапной решимостью покинула горную долину и отправилась в храм…

Я стояла перед освещенным алтарем точно так же, как стояла в тот день, когда хоронили Марка, друга Джона. Церковь была пустой, и ничто не мешало после вечерней службы моей душе предаться молитве и созерцанию…

Я прочла вполголоса «Отче наш», а затем вспомнила шестнадцатую главу из «Откровения», чтение которой приводило меня в сильнейший трепет с раннего детства.

Я произнесла тихо, со слезами на глазах, глядя на святую Марию:

– Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного.

И видел я, выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам.

Это – бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя.

Се, иду как тать: блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим и чтобы не увидели срамоты его.

И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон.

Седьмой Ангел вылил чашу свою на воздух: из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось!

И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле… Такое землетрясение! Такое великое!

И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его.

И всякий остров убежал, и гор не стало…

Слезы катились по моему лицу, когда я молила Господа о спасении тех, кто в пути, вдалеке от меня, я молилась о спасении души Джона Стикса, молилась за упокой души усопшего Марка, за всех страдающих и страждущих.

Мне вспомнилось в тот миг, когда я стояла на коленях перед алтарем, что у покойного Марка осталась жена, с которой я виделась несколько раз, но эта женщина произвела на меня очень приятное впечатление. Мне сделалось стыдно оттого, что я совершенно забыла о ее существовании и даже не выразила ей своего участия, когда умер ее муж…

Джон говорил мне, что Марк умер после лихорадки и еще какой-то болезни, которой он заболел, живя с женщиной дикого индийского племени адиваси…

«Боже мой! – подумала я с горечью, – как, наверное, страдала его жена, зная о том, что он полюбил другую женщину, дикарку, по ее представлению, принесшую в конце концов смерть…»

Но тогда я не могла знать, что моя любовь к Джону принесет мне тот же оттенок глубокой печали, страдания и безысходности.

Я вышла из храма и решила немедленно отправиться к жене покойного Марка, чтобы просить у нее прощения за свое невнимание.

Поскольку я была одета совершенно просто, слуги дома, в котором жила вдова, посмотрели на меня с некоторым подозрением. Два-три человека холодно оглядели меня, может быть, из любопытства и сказали, что хозяйка-вдова скоро будет…

Я присела, не придавая значения реакции прислуги, мысли мои кружили вокруг трагического события, которое произошло с другом Джона.

Меня оставили сидеть в одном из проходных залов с высокими узорчатыми дверями. Лучистые окна, открывающие красоту сада, озаряли и томили мою душу. В строгом просторе зала плыли лучи, касаясь стен дрожащими пятнами.

«Смерть», – подумала я и задумалась над ее опустошающей силой, боясь погрузиться в кресло, как будто его удобный провал был близок к страшной потере этого дома. Я сидела на краю, удерживаясь руками за валики и хмурясь своему загорелому отражению в дали зеркального просвета, обнесенного изящной резьбой.

Наконец из дверей, на которые я стала посматривать с нетерпением, вышла темноволосая женщина сорока-сорока пяти лет. Она была пряма, высока и угловато-худа, ее фигура укладывалась в несколько резких пересекающихся линий.

Энергичный разрез тонких губ, сжатых непримиримо и страстно, тяжело трогал сердце. Черное платье, стянутое под подбородком и у кистей узором тесьмы, при солнце, сеющем по коврам безмятежные следы, напоминало обугленный ствол среди цветов и лучей.

– Неужели это вы, миссис Рочестер? – удивленно и громко сказала вдова, оглядев меня с ног до головы. – В таком виде! Боже мой, как вы сюда приехали?

– Простите меня, миссис Олри, – произнесла я. – Простите за то, что с опозданием я пришла выразить вам свою печаль по поводу кончины Марка. Я часто говорила с ним, и мне бесконечно жаль, что так случилось.

Я пожала ее сухую руку и поцеловала в щеку.

– Никто не ожидал, что он умрет, – сказала вдова. – Я тоже была не готова к подобному исходу.

Тягостно улыбаясь, вдова изучала меня. Наконец она хмуро вздохнула, горькая рассеянность отразилась в ее лице.

Она вдруг взяла меня за руку:

– Наверное, вы родились под счастливой звездой, миссис Рочестер, если решились подвергнуть свою душу суровому испытанию… Да, да, можете не рассказывать мне ни о чем, весь ваш вид говорит красноречивей, чем вы можете предположить.

Она снова глубоко и горько вздохнула:

– Я научилась в этой стране кое-какой мудрости. А с тех пор, как Марк связался с этой дикаркой, я стала видеть людей насквозь… Бог знает, почему так произошло. Эта загадочная страна полна всяческих чудес… Теперь я знаю, что скоро наступит час, когда отдохну и я… Говорят, что смерть примиряет… Но, пусть Бог простит меня, – я ненавижу Марка даже теперь.

Говоря так, она смотрела в окно, то притягивая мою руку, то отталкивая, но не выпуская из жестких, горячих пальцев, как бы в борьбе меж гневом и лаской. Мне показалось, что мой приход всколыхнул все чувства ее прошлой жизни с Марком, оживив их кратким огнем.

– Знаете, – сказала она, видя, что я мучаюсь от сознания своей вины, – вы, наверное, впервые слышите о ненависти к усопшему, но я должна говорить вам именно так, может быть, я должна сказать больше. Вы очень тронули меня, миссис Рочестер, поэтому простите мне мою ненависть! Глядя теперь на вас, я вдруг узнала себя, такой я была в вашем возрасте, когда меня сломали… Не живите без любви, миссис Рочестер, это, я вам скажу, – самое главное. Но, глядя на вас, мне думается, вы это сами уже открыли…

Она сжала в руке лист пальмы и произнесла с легкой иронической улыбкой:

– Вот так меня когда-то сломали, как я сломала это растение… Лист завянет, пожелтеет, но не умрет… Не умерла и я… Потом… я видела, как ломают другие листья… Идите за мной.

Взяв меня за руку, как будто наша случайная близость поддерживала ее решение, миссис Олри прошла анфиладой комнат к лестнице и подняла голову.

– Там кабинет Марка, – сказала она.

Мы поднялись к темной резной двери. Не сразу открыла ее вдова. Прежде чем совершить это, она еще раз пристально взглянула в глубину моих глаз, как бы с сомнением и упрямством.

На миг мстительные складки залегли у ее губ, сверкнули глаза и погасли. Не раз уже по пути она заговаривала сама с собой, и я услышала:

– Господи, Боже, помоги мне и научи не сказать лишнего!

Отчего, не знаю, ее молитвенный шепот испугал меня. Я уже хотела было повернуть назад, уйти, но чувство сострадания к несчастной, потерявшей над собой контроль, полуобезумевшей женщине оказалось сильней. «Если бы я оказалась здесь раньше, можно было бы поддержать ее дух!» – с горечью раскаяния подумала я, перешагивая порог роскошной большой комнаты.

– Здесь я оставлю вас, – вдруг сказала вдова, – вы хорошенько осмотритесь. Мне кажется, вам это будет интересней, чем беседовать со старой, глупой, злой женщиной… Вот шкафы, в них книги – любимое и постоянное чтение моего покойного мужа. Вы, миссис Рочестер, в этом, я думаю, многое поймете, а когда захотите уйти, позвоните. Я тотчас приду. Есть вещи, о которых тяжело говорить, – прибавила она.

В ее словах я услышала горькую усмешку. Вдова, взяв со стола часть бумаг, вышла и притворила дверь. Стало тихо. Я осталась одна.

Мой взгляд остановился на драгоценных рамах картин, затем на картинах. Их было более двадцати, кроме панно. И все они казались иллюстрациями одного сочинения – так однородно было их содержание.

Феи, русалки, символические женские фигуры, любовные сцены разных эпох, купающиеся и спящие женщины, наконец картины более сложного содержания, однако и здесь – поцелуй и любовь; я пересмотрела картины так бегло, что едва запомнила их сюжеты. Я торопилась. Моим желанием, читатель, было охватить вниманием все сразу или сколько возможно полнее.

Поэтому, быстро переходя от столов к этажеркам, от этажерок к шкафам и статуям, везде, так или иначе – в форме безделушки, этюды или изваяния – я наталкивалась на изображение обнаженной натуры, из чего я вывела заключение, что покойный Марк имел пристрастие к живописи, может быть, рисовал сам.

«Но что я должна смотреть, что надо мне увидеть, для чего эта женщина оставила меня здесь?» – думала я, рассматривая сквозь стекла шкафов красивые переплеты книг, уже всколыхнувшие мою страсть к чтению.

Я сказала себе:

– Начну с главного. Наверное, эти книги были очень дороги Марку. Посмотрю их.

Открыв шкаф, я взяла в руки миниатюрный томик. И по привычке заглядывать в сердце книги, я прочла несколько страниц. То, что открывалось моему сердцу и глазам по мере прочтения, вызвало на моем лице жаркий румянец стыда.

Но я не уронила и не бросила удивительное издание.

Я аккуратно поставила его на прежнее место, прикрыла дверь шкафа, медленно подошла к висящему над дверью колокольчику и тронула шнур.

В один миг все стало мне ясно; вся загадочная связь Марка с дикой женщиной из племени адиваси, и последовавшая за ней болезнь и смерть – всему я нашла очень простое объяснение.

«Смерть – это наказание за наши грехи», – подумала я.

На мой звонок скоро пришла вдова.

– Что-нибудь вам рассказать еще? – спросила она.

– Нет, нет, довольно, – поспешила сказать я. – Теперь я уйду. Спасибо вам.

– За что? – миссис Олри удивленно пожала плечами.

– За то, что доверили мне тайну… Я кое-что поняла. Поцеловав миссис Олри в щеку, я поспешила вниз по лестнице.

Очутившись снова под жарким солнцем, я поблагодарила Господа от всей души за то, что просто живу на свете. Усталая, но просветленная сердцем и умом, в тот же день я вернулась домой…

Глава 31

Я начала писать именно тогда. Сознание своей виновности и греховности сменилось чистой тоской. Но с каждым днем все сильней и отчетливей осознавала я роковую линию, которую провела Судьба на моей ладони. Линию, граничащую с линией любви.

Прошло несколько дней, после того как я вернулась домой. Однажды ранним утром, лишь только начало светать, меня разбудил взволнованный голос Раджа:

– Миссис Рочестер, вам лучше вставать… Я думаю, лучше вставать… Похоже, землетрясение…

Я выбежала на улицу. Но в тот же миг меня будто ударили по ногам. Я упала и, поднявшись, растерянно посмотрела вокруг. Часть из слуг тоже выбежали на улицу вслед за мной. Я шаталась. Вокруг меня со звоном лопались и осыпались стекла соседних домов.

Сумасшедшее сердцебиение заставило меня жадно и глубоко вздохнуть. Мягкий, решительный толчок снизу повторился, отдавшись во всем моем теле, и я увидела, что земля шевелится… Камни покачивались и разлетались в стороны.

– Боже! Что же это, что же это такое?! – слабо воскликнула я.

Я хотела побежать, но не могла. Новый удар помутил мое сознание. Слезы и тошнота душили меня.

С купола храма Марии, кувыркаясь в воздухе, неслись лепные фигуры, поражая землю градом ударов. Купол осел, разваливаясь, колонны падали одна за другой, я увидела перед собой расколотое лицо Марии с Христом-младенцем на руках.

Взметнувшаяся с земли пыль обожгла мои глаза.

Грохот раздавался отовсюду. Это падали дома. Груды камней подымались со всех сторон. Бежали какие-то люди, рыдая, и крича, и в ужасе озираясь.

Одна из индианок, с растрепанными волосами, хватаясь за камни в обломках стен, но обессилев, падала, выкрикивая бессвязные звуки.

Небо словно потеряло высоту, стало низким. Уцелевшие дома казались среди развалин башнями…

Я бежала в обезумевшей толпе людей, пестрой и разнообразной… Были здесь и христиане, и буддисты и слуги Великого Шивы. Каждый бормотал известные ему молитвы, заклинания, и все они сливались в один глубокий стон.

Глаза мои наполнились слезами, душевное потрясение разразилось истерикой. Я молилась всем богам вместе…

Вдруг мое оцепенение исчезло, и настоящий животный страх хмелем ударил в голову. Я поняла, что уцелела чудом, и что единственная теперь истина на земле – случайность…

Сознание отказывалось запечатлеть все виденное мной. Любая из сцен, происходящих вокруг, взятая отдельно, могла бы вытеснить все впечатления моей прожитой жизни, но я не могла тогда осознать этого.

Я видела и запоминала лишь то, что бросалось в глаза, все остальное напоминало игру теней листвы. Лица людей были обращены к небу, как будто дальнейшее зависело от голубого пространства, жуткого в своей ясной недостижимости.

Мимо меня пробежала старая индианка, она прижимала к груди сверкающие драгоценности, ставшие вдруг никому не нужными.

Молодой индус, обритый наголо, сидел на земле, закрыв лицо руками.

В двух шагах от меня молодой мужчина пытался поставить на ноги мертвую женщину, и хмурился, не обращая ни на кого внимания.

Несколько индусов, по-видимому, семейство, – протягивая руки, ползли к повисшему на выступе разрушенной стены человеку: он висел на камнях, лицом ко мне – по его рукам обильно текла кровь.

– Землетрясение! О, Боже мой! – ревело вокруг меня.

Я, влекомая каким-то инстинктом, бросилась к реке. Та выходила из берегов. Оказавшись по колено в воде, я поплыла к другому берегу, стремясь найти место, которое могло бы служить мне некоторой защитой от смерти.

Теперь, когда я пишу это далеко в Англии, за моим окном бушует снежная вьюга. Одна за одной проносятся звездочки, в белых пушистых плащах, все мимо, целые минуты все в том же направлении, словно в панике…

Кажется, что много лет прошло после этих столь недавних и странных событий, случившихся со мной в далекой Индии. Меня до сих пор удивляет то, что немногие определенные, удержанные сознанием мысли, казавшиеся мне в тот день грандиозными, на самом деле были так просты.

Я думала, например, о таких пустяках, как седые волосы… Я размышляла, поседею ли я. Или торопливо соображала, сколько понадобится денег и времени для того, чтобы снова построить храм девы Марии.

Я видела стоящего по пояс в воде человека без шляпы, немолодого, с воспаленными полузакрытыми глазами. Он стоял, прижимая к груди ярко блестевший крест с разбитого купола, и шептал:

– Пришло время… Время…

Он повторял эти слова как бы в раздумье…

Полураздетая индианка с внимательными красивыми глазами остановила меня, схватив за руку, но, осмотрев, исчезла.

Таинственный трепет земли, напоминающий внезапный порыв ветра в лесу, когда шумит, струясь и затихая, листва, возобновлялся несколько раз.

В красном от напряжения небе медленно ползли тучи, скрывающие горизонт. Они заволокли вершины гор. Это были тучи дыма от вспыхивающих пожаров…

Я присмотрелась и поняла, что горела моя ферма. – Это сон, Господи! – закричала я.

Слезы текли по моим щекам. Я вдруг отчетливо вспомнила снившийся мне недавно кошмарный сон.

Снилось мне в черном небе огненное лицо Бога, окруженное молниями. И это было самое страшное.

Раздался еще один удар из-под земли.

Вода в реке забурлила, разбегаясь крутящимися воронками. Она быстро мчала утопающих, бревна, лодки. Ровный гул потока заглушал все звуки.

Я посмотрела вверх. В багровом небе, почти касаясь крыльями туч, парили лебеди.

Я более не надеялась на свои силы и, ожидая смерти, доверившись течению реки, потеряла сознание… Какая-то неведомая сила повлекла вниз… Противостоять было невозможно. Я оказалась в узком коридоре со множеством дверей… Инстинктивно я искала выход, но не внизу, а вверху, пробегала одним скачком короткие лестницы и пустынные переходы. Иногда я начинала метаться на одном месте, принимая оставленные за спиной двери за новые или забегая в тупик…

Это было ужасно, тем более, что я чувствовала, как за мной гнался кто-то…

Я слышала торопливые шаги сзади и спереди, какой-то неясный шум, от которого никак не могла скрыться… Он иногда раздавался так близко, что я была вынуждена прятаться за какую-либо дверь.

Я ослабевала от страха и беспрерывного грохота, преследовавшего меня.

Но вдруг я увидела перед собой лестницу. Она как будто бы выводила в какой-то квадратный люк, я проскочила по ней вверх с ощущением нацеленного мне в спину удара… Будто ко мне со всех сторон кто-то спешил…

Затем я увидела себя сидящей возле окна… Открытое пространство дышало покоем.

Не имея иной возможности выбраться из темного коридора наружу, я попробовала сделать это через оконный проем.

Но едва я почувствовала себя свободной, как передо мной оказался плачущий мальчик лет семи… Он тер кулачками глаза и всхлипывал. С жалостью я нагнулась к нему, спросив:

– Мальчик, ты откуда? Тебя бросили? Как ты попал сюда?

Он всхлипывал, молчал, глядя исподлобья и ужасая меня своим положением.

Пусто было вокруг. Будто бы, кроме меня и этого ребенка, не было никого на целом свете…

Его худенькое тело дрожало, ноги были в грязи и босы.

При всем стремлении моем скрыться от нависшей надо мной невидимой, но ощущаемой сердцем опасности, я не могла бросить ребенка, тем более, что от испуга или усталости он кротко молчал, вздрагивая и ежась при каждом моем вопросе, как от угрозы…

Гладя его по голове и заглядывая в его полные слез глаза, я ничего не добилась. Он мог только плакать…

– Дружок, – сказала я, решаясь найти какой-нибудь дом и попросить, чтобы подобрали ребенка, – посиди здесь, я скоро приду и мы отыщем твою маму, хорошо?

Но, к удивлению, смуглый малыш крепко уцепился за мою руку и не выпускал ее. Было что-то в этом его усилии ничтожное и дикое. Он крепко зажмурился, когда я хотела освободить свою руку и не разомкнул пальчиков.

Его прекрасное загорелое личико было сведено напряжением.

– Малыш! – закричала я. – Отпусти меня! И я легонько оттолкнула его.

Не плача уже и также молча, обратив на меня прямой взгляд черных огромных глаз, он встал и, поеживаясь, пошел так быстро, что я, вздрогнув душой, проговорила:

– Кто ты? Кто?!

Ребенок хихикнул и, ускоряя шаги, скрылся. Но я еще смотрела некоторое время в том направлении с чувством страха, затем, опомнившись, побежала, что было сил, с единственным желанием – догнать.

Дыхание мое срывалось. Я останавливалась и взывала к Господу, чтобы он поддержал меня. Я бежала так быстро, как могла, бежала, словно спасение этого малыша могло стать моим собственным спасением.

Вдруг меня обогнала чья-то тень.

Это был мужчина, имени которого я никак не могла вспомнить… Я хотела пробежать дальше, но он окликнул меня по имени:

– Но ведь это ты, Джен! – сказал он. – Неужели ты меня не узнала… Какая ты измученная и бледная? Твоя золотистая кожа, что стало с ней?

Величайшая растерянность, но и величайшее спокойствие овладели мной. Я смотрела на это лицо, ставшее для меня таким близким и родным.

– Я спешила к тебе, Джон, – наконец, прошептала я. – Еще не поздно?

– Еще рано, – сказал он. – Светло, но еще ночь… Я много думал о наших отношениях… Знай, Джен, что я тебя люблю…

С остановившимся сердцем я выслушала его слова.

«Неужели это Джон? – думала я. – Нет, он не мог так сказать».

– Нет, ты не обманешь меня, – наконец сказала я. – Уйди прочь! Я найду Джона!

Я побежала еще быстрей, ноги мои торопились, почти не касались земли…

Стали мелькать узкие просветы меж деревьев, там я видела бегущего Джона, или это бежала я сама изо всех сил.

Спустя некоторое время, я увидела Джона у входа в огромную пещеру… Он стоял у подножья горы и к чему-то прислушивался.

Я тихо окликнула его. Но он знаком велел мне молчать. Я остановилась у входа в пещеру в нескольких шагах от него и, затаив дыхание, стала прислушиваться к доносящимся оттуда звукам…

По всей вероятности, это было логово какого-то хищника…

Через несколько минут раздался глухой рев, я с ужасом заметила, что у Джона в руках не было ружья.

– Джон! – закричала я. – Уходи отсюда!

Вдруг все затряслось и как бы бросилось вон. Кровь хлынула к моему лицу, раздался оглушительный треск, подобный выстрелу над ухом, затем крик…

– Джен! – крикнул кто-то из горной пещеры. Через несколько мгновений оттуда вышел человек в длинном халате, протягивая мне небольшой поднос, на котором лежало ружье.

Передо мной был мистер Рочестер.

Тогда, вырванная ударом и криком из воистину страшного состояния, моя память как бы укрепилась на краю обрыва… Чувства мои затрепетали.

Тем временем мистер Рочестер, несший ружье на подносе, очень медленно, шаг за шагом, приближался ко мне.

Внешность его была сильно изменена. Волосы, выстриженные ровным кругом, напоминали шапочку желудя. Острый нос, тонкие, упрямо сжатые губы, бесцветные глаза и клочки седых баков на розоватом лице, оканчивающемся выдающимся вперед подбородком, – все носило следы явного, только что совершенного преступления.

Приблизившись ко мне, он сказал:

– Возьми, Джен… Теперь я свободен.

Он протянул мне поднос с ружьем и засмеялся старческим смехом.

– Что ты сделал, Эдвард? – с ужасом прошептала я. – Где Джон?

– Я говорил тебе, Джен, что надо остеречься… Кажется, я говорил это… Но, прости меня, я не вполне помню, что еще я говорил… Мне кажется, что теперь я в глубоком обмороке… Но я свободен…

– Ты убил Джона?! – закричала я.

– Он устал, Джен… Он сам хотел этого, – сказал мистер Рочестер. – Я знаю, что такое – устать…

– Это шутка, – пробормотала я. – Скажи, что это шутка…

– Шутка, конечно.

Мистер Рочестер повернулся ко мне спиной и скрылся в глухой горной пещере…

Я была уверена, что умерла.

Но сознание с новой силой извлекало из глубины души смутные образы, потерявшиеся во времени.

– Папа! – вдруг прошептал чей-то голос.

– Кто сказал это? – спросила я.

– Это ты, Джен… Твой голос…

– Я снова стала маленькой?

– Да…

Я снова увидела то, что случилось со мной в раннем детстве, когда впечатления от пережитого связывались для меня простыми словами: «это уже было раньше…»

Так я чувствовала тогда…

Однажды вместе с миссис Рид и ее дочерьми мне пришлось ночевать в каком-то незнакомом доме, куда миссис Рид была приглашена в гости…

Именно в ту ночь произошли события, о которых я никому не рассказывала, но которые снова увидела теперь с поразительной четкостью.

Я снова слышала бой часов на Соборе (правда, не такой родной и близкий, как в детстве, и не такой пугающий и оглушительный, как в Ловудском приюте).

Было четыре часа ночи.

Я тогда поняла, что мне нестерпимо хочется в уборную. Я позвала няньку Бесси, но никто не откликнулся.

– Я хочу в уборную! – снова проговорила я.

И, открыв глаза, поняла, что нахожусь в чужом доме. Я выбралась из-под одеяла, и в одной ночной сорочке, начала лихорадочно искать горшок. Но горшка нигде не было.

– Горшка здесь нет, придется идти в уборную, – сказала я сама себе.

С трудом сдерживаясь, я отправилась в путешествие по незнакомому дому. В окно втекал бледный рассвет.

– Будем надеяться, что здесь нет привидений, – сказала я, чтобы как-то себя ободрить. Все увиденное тогда сбило меня с толку. Коридоры и неожиданно открывающиеся комнаты, забитые хламом, какими-то стульями, картинами, драгоценностями, книгами…

Я слышала чей-то приглушенный храп, одна дверь была приоткрыта. На высоком ложе спал мистер Брокльхерст, он лежал точно король в саркофаге.

Рядом с ним спала миссис Рид. Мне стало как-то не по себе. «Как здесь оказался мистер Брокльхерст, да еще рядом с миссис Рид?» – подумала я.

Я посмотрела на спящего как на грозного врага, с некоторым отвращением и страхом.

Сделав еще несколько шагов, я нашла наконец уборную.

– Теперь надо найти дорогу обратно… Вероятно, это будет не так просто, – произнесла я вслух.

Я открыла одну из дверей и поняла, что попала не туда. Неприятное, леденящее чувство заставило меня присесть на ближайший стул и крепко зажмуриться, чтобы отогнать страх или сдержать слезы…

Когда я опять открыла глаза, я увидела перед собой покойного отца, который смотрел на меня добрым озабоченным взглядом.

Я не испугалась, но и не очень обрадовалась. Я отвела глаза. Мой отец осторожно опустился в невысокое кресло и, благодаря этому, стал ниже меня ростом.

– Я не виноват, Джен, что все пошло вкривь и вкось, – сказал он. – Я бессилен, дочка. Ужасно стоять рядом и видеть, как ты все время страдаешь… Не знаю, за какие грехи я осужден жить в таком аду…

– Можешь держаться подальше, как все другие, – сказала я ему.

– Многие могут, я – нет.

– Но ты всегда говорил, что человек после смерти приходит к Богу. Или это неправда?

– Я не могу тебя бросить, дочка.

– Но если ты все равно не в силах мне помочь, было бы гораздо лучше, если бы ты подумал о себе, отец, и убрался на небо или куда там положено.

Слезы обиды и гнева стояли в моих глазах.

– Всю жизнь я прожил с твоей матерью, Джен… А твоя тетя, миссис Рид, всегда была рядом… Смерть не имеет никакого значения…

– Вообще-то это не мое дело, – ответила я.

– Почему ты сердита, Джен?

Я молчала.

– Я ведь не сделал тебе ничего плохого.

– Наверное, я любила тебя, папа, когда была крошечной… Мне так кажется… Дети миссис Рид, Джорджиана и Элиза, очень любят мистера Брокльхерста, потому что он одаривает их подарками… Но мне кажется, я любила тебя иначе…

– Ты бы тоже получала подарки, Джен, если бы я был жив.

– Наверное, – ответила я. – Но ты всегда был такой глупый, папа. Так говорит миссис Рид. Вечно ты делал какие-нибудь глупости. Моя мама и миссис Рид всегда решали все за тебя… Ты был смешон, говорит миссис Рид, не зная, как поступить, спрашивал у всех совета… И я стыжусь за тебя. Ты ни разу не высказал собственного мнения… Лишь тогда, когда умер… Но это было лишь раз. И сейчас ты тоже, так же как при жизни, не можешь ни на что решиться. Ты говоришь, что тебе меня жалко. Все это одни слова, папа. Почему ты не пойдешь к Богу и не попросишь его убить мистера Брокльхерста? Или Богу на тебя наплевать? И на меня тоже? Ты, папа, видел ли Бога там, по ту сторону? Я могу поклясться, что ты даже не попытался узнать, какие есть возможности приблизиться к Богу… Ты только, как всегда, бестолково суетишься и беспокоишься за меня…

– Мой отец тоже считал меня ничтожеством, – с грустью сказал он.