Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Шарлотта Бронте

Соавторы: Эмили Джейн Бронте,Энн Бронте
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 131 страниц)

Глава 38
Заключение

Читатель, я вышла за него замуж. Церемония была самой скромной: в церкви были только мы с ним, священник и причетник. Когда мы вернулись из церкви, я пошла на кухню, где Мэри стряпала обед, а Джон чистил ножи, и сказала:

– Мэри, сегодня утром мы с мистером Рочестером поженились.

Экономка и ее муж оба принадлежали к тем порядочным флегматичным людям, которым в любое время можно сообщить самую ошеломляющую новость, не опасаясь, что твои уши пронзит визгливое восклицание, а затем оглушит многословный поток оханий и аханий. Мэри, правда, отвернулась от плиты и, правда, уставилась на меня. Правда, ложка, с помощью которой она поливала жиром пару жарящихся кур, минуты три висела в воздухе неподвижно, и ровно такой же срок ножи Джона не прикасались к точильному камню. Однако Мэри, вновь нагнувшись над своими курами, сказала только:

– Вот как, мисс? Подумать только!

Затем она продолжала:

– Я видела, как вы с хозяином уходили, да только не знала, что вы в церковь идете кольцами меняться.

И опять занялась курами. Джон, когда я посмотрела на него, ухмылялся до ушей.

– Я Мэри говорил, что так все и обернется, – сказал он, – я знал, что мистер Эдвард (Джон служил у Рочестеров еще в то время, когда его хозяин был младшим сыном, а потому часто называл его по имени, как тогда), я знал, что мистер Эдвард сделает. И уж времени зря терять не станет. А лучше он и придумать не мог, так мне сдается. Желаю вам счастья, мисс! – И он почтительно мне поклонился.

– Спасибо, Джон. Мистер Рочестер просил меня передать вам с Мэри вот это. – Я вложила ему в руку пятифунтовую банкноту и тут же покинула кухню. Проходя мимо двери этого святилища попозже, я услышала:

– Она ему больше подходит, чем какие ни на есть знатные барышни. – И далее: – Пусть она и не красавица писаная, да носа не задирает и сердцем добрая. А для него краше нее нету, сразу видно.

Я тут же написала в Мур-Хаус и в Кембридж, сообщая о своем браке, и подробно объяснила, почему поступила так. Диана и Мэри от всего сердца меня поздравили, и Диана добавила, что приедет повидать меня сразу же, как кончится наш медовый месяц.

– Лучше ей не откладывать свой визит на такой долгий срок, Джейн, – заметил мистер Рочестер, когда я прочла ему письмо. – А не то она опоздает: ведь наш медовый месяц будет длиться до конца нашей жизни, и его счастье померкнет только над твоей или моей могилой.

Как принял это известие Сент-Джон, я не знаю, на мое письмо он не ответил. Однако через полгода он написал мне, хотя не упомянул ни про мистера Рочестера, ни про мой брак. Письмо его было спокойным и добрым, хотя и очень серьезным. С тех пор он поддерживает со мной постоянную, хотя и довольно редкую переписку: надеется, что я счастлива, и уповает, что я не из тех, кто живет в свете без Бога и помышляет лишь о земном и суетном.

Ты ведь не забыл малютку Адель, читатель? Я – нет. Очень скоро я попросила и получила у мистера Рочестера разрешение навестить ее в пансионе. Она так бурно обрадовалась, увидев меня, что я была растрогана. Выглядела она бледной и худенькой и сказала, что ей тут плохо. Я убедилась, что правила этого пансиона были слишком строги, а курс обучения труден для девочки ее возраста. И тут же забрала ее домой, намереваясь вновь взять на себя обязанности ее гувернантки. Но это оказалось невозможным. Ведь все мои заботы, все мое время теперь требовались другому: они были необходимы моему мужу. Поэтому я подыскала пансион с более мягкими правилами и достаточно близко, чтобы почаще ее навещать, а иногда и брать домой погостить. Я следила, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась. К новой школе она вскоре привыкла. Была там очень счастлива и делала большие успехи в учении. Со временем разумное английское воспитание избавило ее от большинства французских недостатков, и, когда она окончила курс, я нашла в ней милую, усердную помощницу – послушную, с добрым характером и с прочными нравственными началами. Своим благодарным вниманием ко мне и моим она давно полной мерой отплатила мне за то немногое, что было в моей власти сделать для нее.

Моя повесть приближается к концу. Несколько слов о моей семейной жизни, короткий взгляд на судьбы тех, чьи имена чаще всего встречались на этих страницах, – и мой рассказ будет завершен.

Я замужем уже десять лет. И знаю, что такое жить всецело ради того и с тем, кто тебе дороже всех на свете. Я считаю, что мне даровано высшее счастье, такое, какое невозможно выразить словами, ибо я – жизнь моего мужа, как и он – моя жизнь. Ни одна женщина не была ближе своему спутнику жизни, чем я, более кость от кости, плоть от плоти его. Общество моего Эдварда мне никогда не надоедает, а ему – мое, как не надоедает нам биение наших сердец, и поэтому мы всегда вместе. Быть вместе – это для нас одновременно и свобода одиночества, и радость общения. Мне кажется, мы разговариваем весь день напролет: разговаривать для нас – значит думать вслух, только с большей живостью и удовольствием. Я всецело полагаюсь на него, он всецело верит мне. Мы идеально подходим друг другу по характеру, и это рождает совершеннейшую гармонию.

Первые два года нашего брака мистер Рочестер оставался слепым. Быть может, именно это так нас сблизило, связало такими неразрывными узами! Ведь тогда я была его зрением, как до сих пор остаюсь его рукой. Я в буквальном смысле была (как он часто меня называл) зеницей его ока. Он любовался природой, он читал книги через меня, и я никогда не уставала рисовать словами луг, дерево, город, реку, облако, солнечный луч – все-все, что окружало нас, чтобы звуки производили на его слух то впечатление, какое свет уже не мог подарить его глазам. Никогда я не уставала читать ему, никогда не уставала сопровождать туда, куда он хотел пойти, делать для него то, чего он пожелал бы. И все это было для меня наслаждением, хотя и грустным, но самым глубоким, самым сладостным, – потому что он пользовался моими услугами, не испытывая тягостного стыда или унижения. Он так истинно любил меня, что принимал их охотно. И чувствовал, что я люблю его безгранично, а потому попросить меня о чем-то значило исполнить мое заветнейшее желание.

Как-то утром на исходе этих двух лет, когда я писала письмо под его диктовку, он нагнулся надо мной и спросил:

– Джейн, у тебя на шее какое-то блестящее украшение?

Это была золотая цепочка с часиками, и я ответила утвердительно.

– И на тебе светло-голубое платье?

Да, мое платье было светло-голубым.

И тут он сказал мне, что уже некоторое время ему кажется, будто тьма перед его уцелевшим глазом становится менее плотной, и вот теперь он в этом убедился.

Мы с ним поехали в Лондон. Он прибегнул к помощи именитого окулиста, и в конце концов этот его глаз вновь обрел зрение. Нет, и теперь он видит не очень четко, не может подолгу читать или писать, однако находит дорогу без посторонней помощи, небо для него больше не черная бездна, а земля – не черная пустота. Когда ему на руки положили его первенца, он смог увидеть, что мальчик унаследовал его глаза – такие, какими они были прежде, – черные, большие и сверкающие. В эту минуту он вновь возблагодарил Бога, карающего, но и милосердного.

Итак, мой Эдвард и я счастливы, и наше счастье тем полнее, что те, кого мы особенно любим, тоже счастливы. Диана и Мэри Риверс обе вышли замуж и по очереди раз в год приезжают погостить у нас, а мы гостим у них. Муж Дианы – капитан военного корабля, бравый офицер и отличный человек. Мэри вышла за священника, университетского друга ее брата, вполне заслужившего эту дружбу и по своим дарованиям, и по своим принципам. Капитан Фицджеймс и мистер Уортон любят своих жен и любимы ими.

Сент-Джон покинул Англию ради Индии. Он вступил на избранную им стезю и следует по ней до сих пор. Никогда еще столь мужественный пионер не пролагал дорогу среди диких скал и грозных опасностей. Твердый, верный, преданный, исполненный энергии и света истины, он трудится ради ближних своих, расчищает их тяжкий путь к спасению. Точно исполин, он сокрушает препятствующие им суеверия и кастовые предрассудки. Пусть он суров, пусть требователен, пусть даже все еще честолюбив, но суров он, как воин Великое Сердце, оберегающий вверившихся ему паломников от дьявола Аполлиона. Его требовательность – требовательность апостола, который повторяет слова Христа, призывая: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Его честолюбие – честолюбие высокой самоотверженной души, взыскующей обрести место в первом ряду спасенных – тех, кто непорочен стоит перед престолом Божьим, тех, кто разделит последние великие победы Агнца, тех, кто суть званые, и избранные, и верные.

Сент-Джон не женат и теперь уже не женится никогда. Труд его был по силам ему, а ныне труд этот близок к завершению – его дивное солнце спешит к закату. Его последнее письмо исторгло у меня из глаз человеческие слезы и все же исполнило мое сердце божественной радости: ему уже мнится заслуженная награда, его нетленный венец. Я знаю, следующее письмо, начертанное рукой мне не известной, сообщит, что добрый и верный раб наконец призван был войти в радость господина своего. Так к чему лить слезы? Никакой страх не омрачит последний час Сент-Джона, ум его будет ясен, сердце исполнено мужества, надежда неугасима, вера тверда. Залогом тому его собственные слова.

«Мой Господин, – пишет он, – предупредил меня. Ежедневно Он возвещает все яснее: «Ей, гряду скоро!», и ежечасно все более жаждуще я отзываюсь: «Аминь. Ей гряди, Господи Иисусе!»»

Барбара ФОРД
Рождество в Индии

Глава 1

По космическому закону каждые два тысячелетия свершается круг земного. И сила свершения потрясает не только космос, она потрясает человеческое «я». Есть время конца и есть время рождения, и в каждом из живущих – этот закон. Но лишь человеку дано решить проблему беспредельности… Ведь если человек лишится своей близости к Богу и низко падет, приблизившись к животному, нет, еще ниже, впадет в доживотное состояние, что случится тогда? Человеку нужно отважиться шагнуть в беспредельность…

Я видела человека, который шагнул туда…

У меня в Индии была ферма…

«У меня в Индии была ферма», – записала я в тихую рождественскую ночь и опрокинула неосторожным движением чернильницу. Цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той далекой рождественской ночи, когда я впервые была по-настоящему счастлива. Это было в Индии. В далекой Индии…

Сейчас за окном падает снег, но сквозь густую завесу белых хлопьев я все еще вижу знакомые краски, удивительные краски Индии. И в шепоте горящих свечей угадываю голос того, кто был мне так близок… Хотя и никогда не был моим…

Сквозь заледеневшее стекло своей памяти я снова узнаю лицо Джона. Он научит меня смотреть на мир глазами Господа. Да, теперь вижу, все так и было… Он шагнул в беспредельность…

Я читала все его книги… И пишу теперь не потому, что я любила его, а потому, что он был чист… Он ждал меня.

Но я забегаю вперед в своей истории, полной скорби. Я хочу написать о любви Джона…

У меня была ферма в Индии. У подножья горы. Но все началось до того. На самом деле все началось в Англии… В канун праздника Рождества.

Был зимний вечер, или ночь. В доме, где в последние годы жили мы с мистером Рочестером, после удачной охоты собрались гости. Хозяин был, как всегда, несколько насмешлив, проворен и оживлен. От его недавней болезни не осталось и следа. Среди цветов и гирлянд мелькали нежные лица дам. Горел яркий свет. Ужин подходил к концу, когда в столовую вошел слуга и доложил, что явились какие-то важные гости…

– Вот кстати, – сказал мистер Рочестер, бросая салфетку и выходя из-за стола. – Я давно их ждал.

Вскоре внесли прекрасный новый граммофон. Положив на него пластинку, мистер Рочестер оглядел присутствующих быстрым взглядом и, обратившись ко мне, сказал:

– Послушай внимательно, Джен!

Если до этого моя тяга к новой жизни и любви была как бы накрепко угнетена, то теперь все чувства заиграли вместе со звуками незнакомой мелодии, странно будоражащей душу.

Мой престарелый супруг, сам того не ведая, возродил во мне уснувшую на много лет жажду жизни и сильных чувств.

Я слушала, мучаясь. Одна музыкальная фраза, какой-то отрывистый перелив – манила и манила меня. Она была – сама грусть.

Я волновалась, как будто это была моя собственная музыка, музыка моей души.

И словно все лучшее, обещанное этими странными звуками, предназначалось только мне, я бросилась из комнаты, наполненной чужими людьми…

Я приходила все в большее возбуждение, совершая бездумное путешествие по дому. От нетерпения у меня судорожно билось сердце. Слезы выступили на глазах.

На миг я увидела себя среди синих и алых цветов в незнакомой далекой стране под раскаленным солнцем. Чье-то лицо склонилось надо мной. Я закрыла глаза…

– Тебе понравилось, Джен? – услышала я голос мистера Рочестера.

Он крепко держал меня за руку.

– Да, да, – произнесла я шепотом.

– Я приготовил для тебя сюрприз…

Я вопросительно посмотрела на него.

Ты помнишь нашу с тобой давнюю мечту, купить ферму в Индии?

– О, да! Как же мне не помнить?! – воскликнула я, с надеждой и волнением заглядывая ему в глаза.

– Я решил, пусть будет так! Вот письмо от барона Тави, знакомого твоего покойного дядюшки. У барона чудесный домик в Индии… у подножья горы… Джен, я так долго раздумывал над этим предложением. Я наконец решился! И мы можем завтра же отправиться… в Индию… Как ты и мечтала.

Вне себя от потрясения, я обхватила мистера Рочестера за шею и крепко поцеловала в губы.

– Ты рада, Джен, – сказал он, улыбаясь, – значит, я счастлив.

Мы вернулись к гостям.

Предвкушающие нечто неожиданное в конце праздника, нарядные дамы и кавалеры с серьезными лицами подняли бокалы.

Мистер Рочестер, держа меня под руку, произнес рождественскую речь. Несмотря на свой довольно преклонный возраст, он все еще был душой общества.

– Дорогие мои друзья! – начал он, хитро улыбаясь и окидывая взглядом присутствующих.

Все тепло улыбались в ответ, поскольку считали его чертовски достойным человеком.

Мистер Рочестер несколько секунд созерцал бокал, который держал обеими руками.

Стояла полная тишина, только за окном, в темноте, слабо завывала метель.

Когда мистер Рочестер вновь поднял голову, я заметила, что он стал необычайно бледен, а в глазах его стояли слезы.

– На несколько секунд я забыл внешний мир, – сказал мистер Рочестер. – Наш мир полон ясности, любви и заботы. Не знаю почему, но сегодня я ужасно взволнован. Чувствую себя до смешного торжественным, не могу даже объяснить этого.

Он крепко сжал мою руку.

– Надеюсь, вы не будете против, если я закончу очень коротко.

Он качнул головой, поднял бокал и посмотрел на собравшихся вокруг него гостей.

– Мы с супругой и мои дети, которые находятся сейчас в другом конце Англии, мы все желаем вам счастливого и радостного Рождества. Завтра мы с Джен уезжаем в далекую Индию. Мы решили устроить там ферму. Я надеюсь, мы еще встретимся с вами после возвращения… укрепившись душой и телом. Счастливого Рождества!

– Счастливого Рождества!

– Счастливого Рождества! – возбужденно откликнулись гости.

Все выпили за здоровье мистера Рочестера и всей нашей семьи. А мы выпили за здоровье друг друга.

Глава 2

Прошло несколько месяцев. В Индии стояло раскаленное лето.

До города оставалось несколько станций. Поезд мчался по выжженной солнцем пустыне.

Мистер Рочестер, вопреки моим мольбам не отправляться в дальнейшее путешествие одному, твердо решил опередить меня во времени. И лишь спустя несколько недель я получила от него письменное разрешение выехать в Индию.

Он уверял, что прекрасно перенес дальнюю дорогу, несмотря на жару, что чувствовал себя словно помолодевшим и, кроме того, просил меня приготовиться к брачной церемонии, которую он был намерен совершить тотчас после того, как я приеду на место. Он приглашал меня совершить все необходимые ритуалы по обычаям одного из племен индусов, работавших на нашей ферме.

Я приняла с удивлением и радостью его странное предложение, хотя о восточных ритуалах слышать и читать мне приходилось очень мало.

Сердце мое замерло. Я прижалась к оконному стеклу, разглядывая бледное марево песков. Показалась какая-то забытая богом станция.

Поезд затормозил и я высунулась из окна. Сверкающее пламя солнечного света опаляло песок.

Вдруг я увидела, как к вагону подъехали несколько всадников. Двое из них говорили по-английски. Остальные переговаривались на незнакомом мне наречии. Среди них были индусы.

Я увидела в руках у людей огромные слоновьи бивни. Белые бивни сливались с песком и потому казалось, что смуглые индусы несут на своих ладонях песчаные гребни.

Через несколько минут слоновая кость была погружена. И я, удовлетворив отчасти свое любопытство, вздохнула.

В это время ко мне подошел один из тех людей, что говорили по-английски. Он посмотрел на меня так прямо и пристально, что я смутилась, хотя в последнее время со мной такое бывало нечасто.

– Как вас зовут? – спросил молодой человек.

Я подняла глаза и увидела его загорелое, с правильными чертами лицо. Что-то такое было в этом лице, отчего хотелось вновь и вновь смотреть на него. Может быть, глаза… ясные, глубокие, синие, как небо, с едва заметной грустинкой. Или то была скорбь…

– Как вас зовут? – еще раз спросил незнакомец.

– Джен… То есть… миссис Рочестер… – ответила я.

Он улыбнулся и кивнул:

– Вы, наверное, впервые в Индии…

– Я еду в дом барона Тави, это знакомый моего покойного дяди… Мы с мужем собираемся устроить там ферму…

– Да, я знаю его, – спокойно сказал молодой человек.

– Кого? – удивилась я, не сводя глаз с его лица.

– Барона Тави, – ответил он. – Не могли бы вы передать ему мои вещи? Я поставлю их в вагон…

– Мне это не сложно, – ответила я. – А вы, что же, не поедете?

– Нет, я останусь здесь. Он махнул рукой куда-то в сторону белесого горизонта.

– Но куда же вы пойдете? – воскликнула я.

Он рассмеялся.

Я удивилась разнообразию выражений его лица. Они мгновенно менялись. Этот человек явно располагал к себе.

– Все хорошо, не беспокойтесь, – сказал он. – Мое имя Джин Стикс. Не случайно я подошел к вам. Вы, по-видимому, одна. Я хотел узнать, куда вы направляетесь, чтобы быть полезным, чем смогу.

Все это он говорил неторопливо и спокойно.

Я ждала, не прибавит ли он естественного в таком случае извинения за доставленное беспокойство. Однако Джон Стикс молчал. А я не могла оторвать взгляда от его глаз.

Он опять засмеялся.

– Почему вы смеетесь? – быстро спросила я.

– О, нет, – медленно проговорил он. – Я только улыбнулся воспоминанию. Однажды мне подарили стайку колибри – в белой алюминиевой клетке, полной зелени. Я выпускал их. Эти птички должны быть вам известны, миссис Рочестер, по рисункам и книгам. Я выпускал их и наблюдал, как они летали ночью, эти крылатые драгоценности, маленькие, будто феи цветов.

– Удивительно! – воскликнула я, забыв о приличиях. – А возвращались они потом к вам?

– Я созывал их особым свистком, короткой трелью. Заслышав сигнал, они возвращались немедленно.

Я воодушевилась.

– Вот то же – восковые лебеди, пустые внутри… Если поводишь палочкой, они плывут и расходятся, как живые. Это было давно. Мне кто-то подарил их. Я очень любила, бывало, водить палочкой.

В это время поезд тронулся.

– Желаю вам успеха, миссис Рочестер! – крикнул Джон Стикс.

На белом песке слились наши тени. И через несколько секунд я видела лишь смутные очертания Джона. Он сел на коня и взмахнул рукой.

Я больше не могла рассмотреть его лицо, я глядела, словно сквозь задымленное стекло. «Лучи солнца прямо в глаза», – подумала я.

Колеса поезда застучали на стыках, Джон Стикс растаял в белой песчаной пустыне. Все исчезло. И за окном ветерок взметнул пыль.

– Это я сплю среди белого дня, – сказала я себе, протирая глаза.

Однако до самого города я так и просидела в сладком оцепенении. И лишь услышав лязг вагонных буферов, шум вокзала, я встрепенулась, вышла на перрон и взяла извозчика, чтобы поехать к дому барона Тави.

Глава 3

Извозчик свернул к зеленеющей перспективе садов среди оград. Эмаль, бронза и серебро сплетали по обеим сторонам дороги затейливые узоры.

Это был город.

Большую часть занимали двухэтажные каменные постройки, как правило, с верандами и балконами. Они стояли тесно, темнея распахнутыми окнами и дверями. Иногда за углом крыши чернели веера пальм. Изобилие бумажных фонарей всех цветов, форм и рисунков мешало различить подлинные черты города, утонувшего в каком-то празднестве.

Фонари висели вверху, поперек улицы, светили на перилах балконов, среди ковров, красовались на пальмах.

Иногда перспектива улицы напоминала сказочный спектакль: огни, цветы, лошади, суетящиеся люди… Голоса людей смешивались со стуком барабанов и пронзительным гудением раковин.

– Скажите, пожалуйста, – спросила я у своего провожатого, сидевшего рядом и добросовестно державшего мои чемоданы, – что это у вас все гремит? Какой-то праздник?

– Сегодня день свадеб, – ответил молодой индус. Это объяснение развеселило меня, и в прекрасном настроении я перешагнула порог дома барона Тави.

Мой провожатый куда-то исчез и я оказалась в помещении, не очень большом, обставленном как гостиная, с мягким ковром на полу.

В креслах, скрестив ноги, сидело множество мужчин в белых костюмах.

– Надеюсь, ваш хваленый мистер Рочестер не говорил этого, – раздался голос одного из молодых мужчин, сидевших спиной ко мне.

– Вот новости! – воскликнул его приятель.

– Надеюсь, мистер Рочестер не нанес вам оскорблений?

– Я не злобен.

Я заметила, что между столиками, за которыми сидели мужчины, помещались крытые синей тканью столы с чернильницами и стопками писчей бумаги. Здесь сидело человек тридцать, расслабленных от жары, с расстегнутыми жилетами и мокрыми волосами.

«Куда же я попала?» – с недоумением подумала я.

Но уже встал из-за стола, гремя колокольчиком, пожилой человек; его почти безбровое лицо с толстыми щеками раскрылось круглым «о» сочного рта; он требовательно закричал:

– К порядку! Внимание! Тише!

Увидев меня, он быстро, насколько позволяла его грузность, пересек зал и, поспешно взяв меня под руку, направился к двери:

– Что вы тут делаете? Женщинам сюда нельзя! Нельзя!

– Простите, – тихо произнесла я. – Но я ищу мистера Рочестера… Если это возможно…

– Вы не должны находиться здесь! Это собрание мужского клуба!

– Но я ищу…

И вдруг я услышала музыку. С зачастившим сердцем обернулась, я узнала ее, но прежде она показалась мне далекой, а теперь я услышала ее где-то возле себя.

Миновав колонны, я прошла к лестнице. Та музыкальная фраза, которая пленила меня в Англии, звучала все громче, и это было чудом, волшебством.

Я пошла по белым сверкающим ступеням, под сталактитами сверкающих люстр, озаряющих растения, благоухающие всюду. Мое настроение выровнялось.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась и я вне себя от радости увидела мистера Рочестера, который через мгновение заключил меня в объятия.

– Джен! Где ты была?

– А где был ты?

– Я готовился к твоему приезду. Как ты приехала? Ладно, ты расскажешь потом… Хочешь переодеться?

Мистер Рочестер распахнул передо мной дверь и в то же мгновение молодой индус, подхватив мои чемоданы, быстро взбежал наверх по мраморной лестнице наверх, туда, откуда доносилась волшебная музыка.

– Джен! Я до сих пор не позаботился о кольце, – растерянно сказал мистер Рочестер.

– Ничего, ничего…

– Но я уверен, что здесь тебе понравится тратить деньги! – вдруг рассмеялся он, подхватив меня под руку. – Идем, выпьем. У нас есть еще час до обручения.