Текст книги "Ученый из Сиракуз"

Автор книги: Сергей Житомирский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Ксения вышла сама, темноволосая, стройная, в длинном фиолетовом платье без рукавов.

– Входи, – сказала она. – Я думала, ты придешь раньше.

– Откуда ты узнала, что я приехал?

– Твой учитель знаменит, рядом с ним трудно остаться незаметным.

Ксения провела Гераклида не в парадную комнату с фреской, изображавшей рождение Афродиты, а в столовую, дверь которой выходила на пастаду.

– Один человек видел тебя во время показа зеркал, – закончила она.

Этим Ксения давала ему понять, что ее знакомые принадлежат к знати, удостоенной приглашения на демонстрацию опытов. Гераклид отметил это и все же положил перед ней подарок – изящную коробочку для пудры, выточенную из слоновой кости. Ксения молча отодвинула подарок.

– У тебя есть друг?

Ксения кивнула.

– Кто же? – спросил Гераклид.

– Скоро увидишь.

Служанка принесла фрукты. Ксения стала расспрашивать Гераклида об Александрии, он отвечал шутливо, удивляясь своему спокойствию. Послышались твердые, уверенные шаги. Гераклид поднял голову и увидел в дверях Аполлонида.

– Радуйся, Гераклид, ученик Архимеда! – воскликнул Аполлонид. – Я много слышал о тебе в этом доме и рад с тобой познакомиться.

– Радуйся, Аполлонид! Представь, и я совсем недавно слышал о тебе от человека, который с тобой дружит. Я плыл сюда вместе с Марком Метеллом.

– На римском корабле? Заметил, какая у них дисциплина? Недавно я побывал в Риме и восхищен римскими обычаями.

Он сидел, положив на стол крепкие руки, красивый, сильный, самоуверенный.

– Римляне с уважением относятся к женщинам, – сказала Ксения, – они не запирают своих жен в геникее^[8] и не выдают девушек замуж без их согласия.

– Да, нам многому стоит у них поучиться, – согласился Аполлонид. – Знаешь, Гераклид, в древности обычаи сиракузян напоминали римские. Тогда городом управляли гаморы – потомки коринфян, основавших его. И пока длилась власть лучших людей, была справедливость и истинная республика. Но со времени воцарения Гелона только один раз мы вновь оказались у власти. Это случилось, когда великий коринфянин Тимолеонт изгнал Диониссия Младшего и поставил править городом совет шестисот лучших граждан, большинство из которых были гаморами. Двадцать лет продержался этот порядок, но Агафокл силой разрушил его.

Так почему же гаморы не смогли восстановить древнюю республику? – вдруг вскричал Аполлонид, наклоняясь к Гераклиду, и, не дав ему раскрыть рта, ответил сам: – Да потому, что у них не было единоначалия. Совет шестисот был подобием римского сената, и поныне Сиракузы управлялись бы справедливо, не зная тиранов, если бы догадались избирать каждый год двух стратегов – консулов, облеченных всей полнотой власти!

– Когда же ты повезешь меня в Рим? – воскликнула Ксения.

– Придется подождать, – ответил Аполлонид, – война нарушила все планы. Вот как разделаются римляне с пунийцами, сразу и поедем.

Гераклид поднялся, произнес слова прощания. Его не задерживали.

МАШИНА

рхимед вышел из мастерской и остановился у скамейки, где Гераклид возился с «Катоптрикой».

– Знаешь, я сделал занятное изобретение. Показать?

Гераклид с удовольствием отложил листок папируса, и Архимед подал ему небольшую квадратную дощечку с широким углублением в середине. В углублении помещалось зубчатое колесо, к краю которого прилегала палочка со спиральной канавкой. Гераклид повернул палочку, спираль побежала по ее поверхности и потянула за собой зубья колеса.

– Вот видишь, какое получилось продолжение работы «О спиралях», – сказал Архимед. – Целый оборот улитки поворачивает колесо всего на один зуб! Это позволяет получить сразу громадный выигрыш в силе. А ведь все начиналось с кохлеи – водоподъемного винта, который я изобрел, когда был в Египте. Помню, первый винт поставили в Муссейоне для поливки сада, и около него всегда торчали любопытные.

– А сейчас твои винты встречаешь там на каждом шагу, – сказал Гераклид.

– Что ж, четверть века прошло. Я занялся спиралями перед отъездом домой и оставил тогда Конону целый ворох теорем о них. Без доказательств, чтобы дать ему возможность поломать голову, но старик так и не одолел их. После его смерти Досифей попросил прислать доказательства. Тогда-то мы с тобой и составили эту книгу. Но в основе ее лежит тот самый винт. А сейчас вот появился еще один.

– Удивительная вещь. – Гераклид вертел и разглядывал модель. – Просто поразительно, какие неожиданные решения ты находишь!

– Вообще говоря, здесь нет ничего удивительного, – ответил Архимед. – Спираль – это линия, образованная при сложении вращательного и прямолинейного движений точки. Поэтому если спираль вращать, то ее край движется прямолинейно и может поднимать воду или передвигать зубья колеса.

– Ты решил применить этот винт в новой машине?

– Конечно. Тогда она получается совсем простой – две зубчатые передачи да еще винт, который будет вертеть первое колесо.

Архимед повел Гераклида в мастерскую и показал готовые части – косозубое колесо и винт, сделанные из дерева. По этим моделям литейщики арсенала должны были отлить бронзовые копии. Гекатей трудился над моделью барабана.

– Не будем мешать ему работать, – сказал Архимед, – тем более что у нас самих «Катоптрика» движется со скоростью колеса этой новой машины.

Они вернулись к скамейке, и Гераклид стал читать учителю то, что успел сделать.

_____

Вечером к Гераклиду зашел Магон. Он рассказал, что вавилонянин очень обеспокоен перспективой диспута с Архимедом. Сперва астролог надеялся, что Гиерон забыл о своей затее, но царь недавно попросил его определить по звездам день, благоприятный для такой встречи. Сегодня Бел-Шарру-Уцар сообщил Гиерону, что благоприятное время наступит через десять дней.

– Так что скоро нас ждет небольшое развлечение, – закончил Магон, сжимая бородку в кулаке, словно старался еще больше заострить ее.

– Боится разоблачения? – спросил Гераклид. – Я знаю, что Архимед не верит в предсказания судьбы.

– Что ты! Наш астролог не обманщик. Если бы ты видел, как он страдает, когда не может истолковать положения звезд, как роется в своих клинописных табличках, как сокрушается, что не имеет возможности посоветоваться с каким-нибудь другом-астрологом! Он свято верит в свою правоту, но опасается, что Гиерон наслушается рассуждений Архимеда и потеряет к нему интерес.

– Значит, через десять дней, – повторил Гераклид. – Надо будет сказать учителю.

– Да. А хочешь, я расскажу сплетню об одном известном тебе человеке?

– Давай.

– Представь себе, на другой день после показа зеркал твой попутчик Марк Метелл испросил свидания с Гиероном и от имени своих влиятельных родственников предложил царю, чтобы тот в подтверждение своих дружеских чувств отправил в подарок сенату и римскому народу зеркало Архимеда, зажигающее на расстоянии. Он-де хочет, чтобы Рим узнал о таланте и мудрости сиракузских ученых.

– Выпрашивать подарки! – покачал головой Гераклид. – Ну и что же ответил Гиерон?

– О, царь устроил из этого небольшое представление. Он сказал, что ему нравится идея Марка и что он сам давно уже подумывал о чем-нибудь подобном. Потом он не поленился проводить Марка в библиотеку, подвел его к сундуку с копиями книг Архимеда и сказал: «Здесь скрыта истинная мудрость. Можешь выбрать любую из этих книг, и я пошлю ее в подарок сенату и народу Рима». – «А зеркало?» – спросил Марк. «Зеркало – игрушка, – ответил Гиерон, – я счел бы оскорбительным для себя посылать столь ничтожные подарки!» Марку ничего не оставалось делать, как выбрать первый попавшийся свиток и убраться восвояси.

– Он уехал?

– Наоборот, попросил разрешения пожить здесь и получил его.

– Да, зеркало его поразило, – сказал Гераклид. – Он даже закричал от восторга, когда появился огонь.

– Кстати, что слышно насчет передвижения груза? – спросил Магон как бы мимоходом.

Гераклид расхохотался:

– Вот ты зачем пришел! Сознавайся!

– Сознаюсь! – согласился Магон. – Я действительно сгораю от любопытства. И не я один. Во дворце все говорят, что Архимед наобещал лишнего, и теряются в догадках, как он вывернется.

– Очень просто: он выполнит, что обещал – сдвинет гигантский груз.

– Знаю, он прикажет нагрузить барку и воротом подтянет ее к берегу. Так будут выполнены все условия.

– Вроде того, как Гиероним решал загадку зрительной трубы? Нет, Магон, Архимеду нужен не показ фокуса, а демонстрация силы теории. Я тебе даже могу сказать, что он выбрал вытащенную на берег трирему с полным грузом и экипажем.

– Силой одного человека? И ты говоришь всерьез?

– Вполне.

– Дорогой Гераклид, я отдаю должное твоему умению хранить тайны и актерскому мастерству!

– Больше мне сказать нечего, – пожал плечами Гераклид.

– Ну сознайся, – настаивал Магон, – задуман какой-то ловкий трюк, какой-то секрет, невидимый для публики… Почему ты не хочешь сказать правды старому другу, который обязуется хранить тайну и согласен клясться в этом всеми богами Карфагена?

Когда Магон ушел, Гераклид пересказал разговор учителю. Архимед задумался:

– Вот и еще одна задача! Мало сдвинуть корабль, надо еще доказать, что ты его действительно сдвинул и что сдвинул его действительно ты!

_____

Понемногу изготавливались части новой машины. Архимед с Гекатеем тщательно осматривали и выстукивали отлитые валы и зубчатки, нет ли в них незаметных трещин или пустот. Но все они были выполнены прекрасно.

– Знаешь, как возникла в Сиракузах традиция высокого механического искусства? – спросил Архимед Ге-раклида, окончив осмотр очередной детали – здоровенного бронзового колеса с квадратным, гнездом, красиво выгнутыми спицами и ровными зубьями на ободе.

– Нет, но желал бы услышать.

– Давай тогда пройдемся по саду, и я расскажу тебе. Гераклид с готовностью согласился.

– Это заслуга Диониссия Старшего, – начал Архимед. – В начале его правления карфагеняне вели упорные войны, стремясь овладеть Сицилией. Диониссий и выдвинулся во время войны с ними. И, поскольку силы врага были велики, он сделал то, что до него еще никому не приходило в голову, – бросил средства не на наем воинов, а на создание и усовершенствование военных машин. Диониссий стал отовсюду приглашать в Сиракузы механиков и мастеров, его посланцы вербовали их в Сицилии, Италии, Греции. Перед этими людьми Диониссий поставил задачу изобрести и улучшить машины для ведения войны. Тогда было сделано многое. Здесь, в Сиракузах, начали строить корабли с пятью ярусами весел – пентэры, изобрели много видов метательных машин, от легких самострелов-гастерофетов до крупных камнеметов-полинтонов и стрелометов-евтихтонов. Усовершенствовали и осадную технику. Флот и армия Диониссия при этом настолько усилились, что он изгнал карфагенян из Сицилии и распространил свою власть на весь остров и даже на часть Южной Италии. С тех пор в Сиракузах и остались навыки механического искусства, равных которым не сыскать в мире.

– Вот ты, учитель, говоришь о Диониссии с уважением, – сказал Гераклид, – а ведь те, кто о нем писал, рисуют его коварным и жестоким деспотом.

– Я не отрицаю, что Диониссий был мстительным, капризным и развратным человеком, изобретателем изощренных пыток. Это общеизвестно, потому что он даже не стремился скрывать своих пороков. Но при этом он был умен и смел, имел таланты полководца и государственного мужа. Его время оказалось эпохой наибольшего возвышения Сиракуз. Тогда были построены стены, включившие в город поселения Тихи и Эпипол, устроен театр, возведено множество прекрасных храмов. При дворе Диониссия работало немало одаренных художников, скульпторов, зодчих, ученых, и Диониссий был по отношению к ним щедр, если, конечно, они умели ему угождать.

– Значит, ты считаешь, что, несмотря на свои пороки, Диониссий принес Сиракузам пользу?

– Видишь ли, Гераклид, – сказал Архимед, усаживаясь в тени акации на ступеньку павильона, – под пользой для государства можно понимать усиление его армии и флота, увеличение казны, удачные завоевания. Но можно под этим словом подразумевать и благоденствие его граждан. Первое деспот осуществить в силах, второе – никогда. Если люди за правдивое слово без суда отправляются на казнь, если доносчика осыпают золотом, а простые граждане узнают об обжорстве и пьянстве правителя, какие моральные устои могут сохраниться в государстве? И вот опорой тирана становятся наемники, которые обращаются с гражданами как завоеватели с покоренным народом, и последние подонки из среды граждан, которые ради получения благ не пожалеют родного отца. Так государство, внешне укрепляясь и производя впечатление богатого и сильного, разрушается изнутри и в конце концов падает, как прогнивший ствол.

– Но ведь оно не рухнуло?

– Было к этому очень близко. Разве смог бы иначе Тимолеонт так легко захватить город и изгнать Диониссия Младшего? За тирана никто не желал воевать, и Тимолеонта встретили как освободителя. Он ведь и призван был изгнанными сиракузянами, попросившими помощи у Коринфа – родины наших предков. Но к этому времени государство пришло в полный упадок, и все завоевания Диониссия Старшего были уже утрачены. Если бы не Тимолеонт, Сиракузы попали бы под власть Карфагена. А этот замечательный человек, установив в Сиракузах правление выборного совета, добровольно сложил с себя полномочия, хотя обстоятельства позволили ему стать царем Сицилии. Но Диониссиево наследие оказалось слишком живучим. Вскоре власть захватил Агафокл, во многом походивший на первого Диониссия.

– Ты знаешь, я подумал, что Египет Птолемея очень похож на Сиракузы при Диониссии, как ты их описал, – сказал Гераклид. Он стоял перед учителем, покусывая сорванную травинку.

– Сходство большое, – согласился Архимед, – и так всюду, где властвует тирания. Но есть народ воинственный, практичный, легко перенимающий у других все полезное и при этом такой, что долг перед отечеством не кажется его сынам пустым звуком. И если наша земля будет так же щедро, как раньше, плодить тиранов, то нам нечего будет противопоставить ему.

– Ты говоришь о римлянах?

– Да.

Вскоре Гекатей с помощниками соорудили из толстых брусьев ящик с отверстиями под валы. Много раз его разбирали, ставили неподъемные бронзовые колеса, вновь собирали, запирая боковые стенки клиньями, проверяли зацепление и опять принимались подпиливать зубья. Через восемь дней после начала работы машина была готова. Это был ящик без крышки размером с сундук для одежды, с рукояткой на торцевой стенке. Внутри блестели зубья колес и витки бронзовой улитки. Архимед так и назвал свою готовую машину «глоскомейон» – ящик.

– Ну, Гераклид, посоветуй, что надо сделать, чтобы проверить, не сломаются ли зубья в тот момент, когда мы начнем тянуть корабль? – попросил Архимед, осматривая сооружение.

– Потащить что-нибудь подобное? – не очень уверенно предложил Гераклид.

– Здесь, в саду?

– Тогда не знаю.

– Смотри. – Архимед помахал концом каната, намотанного на барабан. – Это тот самый канат, один из шести, за которые тянули корабль. Заметь, при этой работе они порвались.

– Ты хочешь сказать, что если мы порвем канат машиной и она останется цела, то при работе и подавно выдержит?

– Попал. А ты думаешь, зачем я просил прислать мне кусок того каната?

Гекатей принес короткий брус, приложил его к стенке ящика напротив барабана и привязал к нему конец каната.

– Разреши, я покручу, – попросил он Архимеда, который покачивал ручку, проверяя легкость ее хода.

– Нет. Сперва пусть покрутит Гераклид, а потом я сам.

Гераклид начал крутить, но, хотя винт шел быстро, барабан поворачивался еле-еле. Он крутил и крутил, а канат, казалось, и не думал натягиваться. Но вот он начал напрягаться; Архимед отобрал у Гераклида рукоятку и стал крутить сам. Рама машины заскрипела, было видно, что Архимед крутит ручку с трудом. Неожиданно с громким треском канат лопнул, и брус, к которому был привязан его конец, шлепнулся на траву.

Все облегченно вздохнули.

– Ну друзья, – сказал Архимед, – колеса держат. Теперь осталось подготовить место около корабля и покрасить эту штуку в пристойный цвет. Кстати, Гераклид, не мог бы ты мне почитать книгу об измерении Земли, которую привез от Эратосфена? Ее мелкое письмо не для моих глаз, а я хотел бы познакомиться с нею до диспута.

ДИСПУТ

иерон распорядился устроить диспут в послеобеденное время в обсерватории в день, выбранный Бел-Шарру-Уцаром в согласии с положением звезд. Обсерватория располагалась в самой высокой и удаленной от моря части города – крепости Эвриал. Когда-то она стояла одиноко, охраняя подходы к Сиракузам с запада, но построенные Диониссием стены включили ее в систему городских укреплений, и теперь к ее башням подступали улицы и дома.

Архимед и Гераклид пришли туда заранее. Их встретил держатель календаря Скопин, медлительный и томный, с черной бородкой, разделенной натрое двумя седыми прядями. По вытертым каменным ступеням наружной лестницы они поднялись на плоскую крышу широкой приземистой башни, обращенной к крепостному двору. Здесь уже были постелены ковры, натянут полог из золотистой ткани. Вдоль зубцов ограды стояли резные скамьи для гостей.

Скопин подвел Архимеда к одному из угломеров и начал объяснять, какие изменения собирается внести в прибор. Неожиданно Архимед остановил его и прислушался:

– Клянусь Аполлоном, это голос Филодема.

Снизу донесся мощный раскатистый бас; очевидно, комендант сиракузской крепости распекал какого-то воина.

– Что значит: за углом не заметит? Немедленно убрать этот хлам!

Вскоре обладатель громоподобной глотки, подвижный, несмотря на массивность фигуры, появился наверху. Он поправил голубой плащ, застегнутый на правом плече золотой пряжкой, и поздоровался, используя лишь малую долю своего голоса:

– Радуйся, Архимед, радости вам, друзья! Я вижу, царь всерьез занялся наукой?

– Радуйся, Филодем, – ответил Архимед, – ты, я надеюсь, будешь среди слушателей?

– Еще бы! Хотя хлопот у меня из-за вас! Что стоило Гиерону устроить встречу во дворце! Нет же, надоумили его боги выбрать для этого Эвриал. Да, кстати, как ты думаешь, Архимед, удастся ли тебе переспорить вавилонянина?

– Увидим, – отозвался ученый.

Убедившись, что все готово, Филодем отправился встречать гостей.

Гераклид подошел к внешнему краю площадки, где башня нависала над поросшей кустами кручей, и залюбовался городом. К морю уходили черепичные крыши, сады, крепостные стены, улицы. Круглым голубым блюдцем лежала вдали Малая гавань – Лаккий – кусочек моря, вошедший погостить в город, справа за треугольным массивом Острова синела Большая гавань. По берегу виднелись селения, на холме за долиной Анапа светилась колоннада храма Зевса. И корабли, корабли… На рейде Большой гавани и далеко по другую сторону города у гавани Трогил, и стоящие у берега под погрузкой, и идущие с развернутыми парусами из города в город, плывущие мимо…

На площадку поднимались приглашенные, переговаривались, разглядывали астрономические инструменты, рассаживались. Их было намного меньше, чем при показе зеркал. Зоипп, улыбаясь, рассказывал что-то сухонькому старичку Проклу, хранителю библиотеки. Андронадор сидел и, скучая, теребил свою выпуклую бороду, к нему подсел грузный важный Полиен, один из самых богатых людей города. Пришел вавилонянин, и Скопин стал водить его по площадке, показывая приборы.

Наконец в сопровождении Филодема появился Гиерон. Двое силачей африканцев внесли его на площадку прямо в золоченом кресле. Царь поместился в тени полога, оглядел гостей и показал, что хочет говорить.

– Я надеюсь, – сказал Гиерон, – услышать сегодня мнения двух ученейших мужей о небе. Ты, Прокл, запишешь их высказывания. Но сперва пусть будет сформулирован предмет спора.

– Уступаю первое слово, – проговорил Бел-Шарру-Уцар низким гортанным голосом с заметным акцентом.

Архимед вышел вперед.

– Я утверждаю, что небесные светила весьма велики и удалены от нас на огромные расстояния. Также я берусь показать нелепость попыток предсказания судьбы по звездам.

– Мой долг опровергнуть оба заявления моего ученого противника, – ответил вавилонянин. – Излагай же свои доводы первым, сын Сиракуз.

Архимед начал издалека. Он сказал, что греческие мыслители давно интересовались расстояниями до светил. Анаксимандр и Анаксагор, Эмпедокл и Платон пытались умозрительно решить загадки неба. А со времени Евдокса эту задачу стали решать с помощью геометрии, и теперь она решена. Выяснено, что Земля – шар с поперечником в восемнадцать мириад стадий. Вокруг нее обращается Луна на расстоянии около пятисот мириад стадий. Луна несколько меньше Земли. Она тоже шарообразна, но не светится сама, а заимствует свет от Солнца. Солнце намного больше Луны и Земли и еще удаленней.

– Полагаю, что эти тела вселенной не имеют никакого отношения к людским судьбам, – закончил Архимед.

Бел-Шарру-Уцар вскинул голову, отчего его завитая борода отделилась от вышитого звездами одеяния, и величественно произнес:

– Ты неуважительно говоришь о богах, сиракузянин Архимед, называя Шамаша толстым светящимся шаром, а Сина худым несветящимся! Ты оскорбляешь богов, измеряя между ними расстояние в стадиях, словно наши жалкие земные понятия могут быть применимы к божественной сфере небес.

Архимед усмехнулся:

– Послушай, вавилонянин, неужели ты всерьез полагаешь, что вещи, посвященные богам, и есть боги! Что статуя Зевса есть сам Зевс, что звезда Афродиты сама Афродита? Из уважения к богам люди связывают с ними статуи, храмы и рощи. Так же и со звездами. Ведь обычай называть планеты именами богов мы, греки, переняли у вас. Прежде наши астрономы называли звезду Гермеса (по-вашему, Набу) Стильбон, что значит «искрящаяся», звезду Афродиты – Иштар – вечером Геспер, а утром Фосфор – «сверкающая». А Арес – Нергал – носил имя Пироент – «огненный». Теперь и мы вслед за вами посвящаем звезды богам, и, возможно, богам это приятно, но это не может изменить природы светил.

Астролог протянул к Архимеду ладони, словно собирался вложить аргумент прямо к нему в руки, и заговорил неожиданно тихо и вдохновенно:

– Поистине удивительно мне видеть человека, который хочет познать тайны неба с помощью одного лишь разума! Ты, Архимед, пренебрегаешь знаниями, внушаемыми свыше, знаниями, которые душа постигает, общаясь с богами. Скажи, мудрец, неужели, когда ты смотришь на небо, у тебя не захватывает дыхания? Разве не ощущаешь ты присутствие божества, глядящего из безмерной и чистой глубины на наш жалкий мир, полный суеты и грехов? Богами внушены посвященным тайны астрологии. Не могут быть верными твои расчеты, основанные всего лишь на доводах рассудка.

– Ты хорошо сказал о небе, сын Вавилона! – воскликнул Гиерон.

Гераклид видел, что учитель начинает сердиться.

– Ну, – возразил он, обращаясь к царю, – многое в мире способно вызвать восхищение, не только звезды. Все совершенное волнует человеческую душу. Но это совсем не значит, что мы должны отказаться от поисков геометрических законов, которым подчиняются небеса. – Архимед повернулся к Бел-Шарру-Уцару. – Послушай, знаток звезд. В начале беседы ты обещал, что попытаешься опровергнуть мои доказательства, а теперь хочешь убедить окружающих в том, что они никому не нужны. По-нашему это называется демагогией.

– Что ты! – замахал руками астролог. – Я готов слушать тебя с почтительным вниманием!

Архимед подал знак Гераклиду, и тот протянул ему кусочек угля.

– Теоремы, которые я буду излагать, – начал Архимед, – принадлежат Аристарху Самосскому. – Он опустился на колени и нарисовал углем на каменном полу башни треугольник. – Найдем отношение расстояний до Луны и Солнца. В тот момент, когда Луна находится в фазе четверти и представляется нам как бы рассеченной пополам, угол Земля – Луна – Солнце будет прямым.

И вдруг астролог заинтересовался. Его величественность куда-то пропала, он подобрал полы одежды и присел на корточки рядом с Архимедом.

– Тогда, измерив в этот момент видимый угол между Луной и Солнцем, – объяснял Архимед, – мы узнаем острый угол треугольника, а значит, и отношение всех его сторон. Аристарх получил здесь цифру один к девятнадцати, то есть Солнце в девятнадцать раз дальше от Земли, чем Луна^[9]. Но поскольку видимый поперечник этих светил одинаков, то и по размерам Солнце должно быть в девятнадцать раз больше Луны.

Бел-Шарру-Уцар задумался, потом кивнул и, выпрямившись, сказал:

– Да, я убедился в возможности получить отношения расстояний, но не сами расстояния. Ведь не собираешься же ты залезть на Луну и протянуть оттуда нитку?

– Аристарх нашел эту нитку, – усмехнулся Архимед, вставая, – это лунное затмение. Согласен ли ты, что во время затмения Луна входит в земную тень? Так вот, определив, насколько земная тень больше Луны, можно выразить расстояние до нее через радиус Земли. А земной радиус несложно и померить, раз уж мы на ней проживаем.

– Несложно? – усомнился астролог, и тогда Архимед рассказал о новейшем определении радиуса Земли, сделанном Эратосфеном. Измерив высоту Солнца в полдень в один и тот же день в Александрии и Сиене, которая лежит много южнее, он узнал, что эти высоты разнятся на одну пятидесятую окружности. Зная расстояние между городами, то есть длину дуги, опирающейся на данный угол, нетрудно вычислить радиус сферы.

– Разбит наголову! – шепнул Гераклиду Филодем.

– Похоже, – согласился Скопин.

– Ну что ты скажешь, сын Вавилона? – спросил Гиерон.

Бел-Шарру-Уцар поклонился:

– То, что сделали греческие мудрецы, поразительно, – ответил он. – Их построения прекрасны и логичны, но сама по себе логика еще ничего не доказывает. Предположим, искусный художник нарисовал человека, нам дали взглянуть на картину и спросили: «Что это?» Мы ответим: «Это человек». Но мы ошибемся, ведь перед нами не человек, а всего лишь стена с тонким слоем нанесенной на нее краски.

Я готов признать, что если бы небесные тела были бы именно такими, как ты говоришь, то все наблюдаемые на небе явления остались бы неизменными. Но кто поручится, что великие художники – боги не ввергли нас в обман? Быть может, светила имеют совсем иную сущность. И потому нет смысла теряться в догадках о природе светил. Небо – книга богов, звезды – буквы. Форма букв и расстояние между ними не имеют значения, важно только умение читать.

– Что же, по-твоему выходит, небесная геометрия не стоит и драхмы? – воскликнул Филодем.

Архимед поднял руку:

– Достопочтенный Бел-Шарру-Уцар, если небесная геометрия тебя не интересует, то, может быть, перейдем к беседе о предсказаниях судьбы?

– Я готов, – кивнул астролог.

– Тогда скажи мне, соизмеримы ли отрезки времени между различными событиями в мире светил?

– Этот вопрос несложен. Да, сиракузянин, времена эти всегда можно выразить друг через друга. Математические зависимости, царствующие среди звезд, сложны, но известны нам, и мы умеем вычислять положение светил на любой срок вперед.

– Хорошо, скажи, считаешь ли ты, что судьба людей и государств запечатлена в звездах и может быть прочитана?

– Да, считаю.

– Все ли подвластно судьбе?

– Разумеется. Порой мы не все можем прочесть; чем больше знает мудрец, тем дальше он видит, но только боги видят все…

– Понятно, – прервал его Архимед. – А теперь я покажу, что предсказания судьбы по звездам есть нелепость.

Слушатели переглянулись. Гиерон откинулся на спинку кресла.

– Если времена между астрономическими событиями соизмеримы, – продолжал Архимед, – то через какое-то время светила займут на небе то же положение, что и сейчас, и так будет повторяться до бесконечности.

– Так оно и есть, – подтвердил Бел-Шарру-Уцар. – Этот период мы называем Великим годом, и он равен 12 484 годам.

– Но тогда, сын Вавилона, если, как ты утверждаешь, судьба мира записана в звездах, то все события на земле должны повторяться!

– Так и есть, – согласился Бел-Шарру-Уцар, – все повторяется, и все, что есть сейчас, уже было, и не один раз. Такова воля богов.

– Будь логичен! Разве требуется какая-нибудь воля, чтобы повторять одно и то же? Научиться предвидеть волю богов – это все равно что лишить их воли!

– Да, боги лишены свободы, – ответил астролог. – Миром правит Судьба, но и она лишена воли. Мир – колесо, катящееся по кругу, безразличное к тем, кто оказался у него на пути.

– Какая нелепость! – воскликнул Архимед. – Подумай, что ты говоришь! Если понятно, что звезды могут вернуться на свои места, то как могут вернуться к прошлому люди?

– Никто этого точно не знает, – покачал головой Бел-Шарру-Уцар. – Мудрые предполагают, что по истечении этого срока небесный огонь испепеляет землю, и потом все начинается сначала.

Архимед развел руками:

– Меня поражает, как ты недоверчив, когда дело идет о вещах, логически вытекающих из наблюдений, и как легковерен, когда речь заходит о ни на чем не основанных предположениях!

– Архимед, – ответил Бел-Шарру-Уцар, – моя вера в астрологию основана на неопровержимом опыте, на том, что предсказания ее всегда сбываются. Я верю в нее, потому что сам сделал немало верных предсказаний. Бывают, конечно, ошибки. Но в этих случаях ошибаемся мы, астрологи; божественные знаки всегда верны.

Архимед обернулся к Гиерону:

– Прости, государь, но, как видно, обсуждение зашло в тупик, и продолжать диспут нет смысла. Наши взгляды оказались настолько различными, что нет ни одной исходной точки, общей для него, – Архимед кивнул на Бел-Шарру-Уцара, – и для меня.

– Мне нечего добавить к этому, – сказал астролог.

– Признаться, – сказал Гиерон, – я и не ждал от диспута ничего другого. Слишком различны воззрения наших мудрецов. Но не будем огорчаться. Разные мнения не мешают нам оставаться друзьями. Пусть каждый выбирает то, которое ему по вкусу.

– Запиши эти слова, Прокл, – воскликнул Зоипп, – слова, проникнутые истинной мудростью!

– В благодарность за полученное удовольствие, – продолжал Гиерон, – оба мудреца одариваются серебряными чашами с изображением Геи – богини Земли и ее супруга Урана – бога звездного неба.

Гиерон покинул обсерваторию, за ним ушел астролог, разошлись и прочие гости. Дольше всех задержался Зоипп, разглядывавший звездный глобус.

– Послушай-ка, Архимед, – спросил он, – ведь глобус изображает вселенную так, как увидел бы ее какой-нибудь демон, если бы вылетел за пределы сферы звезд и посмотрел бы на нее снаружи?

– Справедливо, – ответил ученый, – и поэтому созвездия здесь нанесены не так, как мы их видим на небе, а словно отраженные в зеркале.

– Понятно, – сказал Зоипп, – а почему здесь нарисованы только звезды, а Луны и Солнца нет?

– Потому что, Зоипп, эти светила перемещаются среди звезд. Вместо изображения Солнца я должен был бы посадить на глобус улитку, которая ползла бы вдоль зодиака, обходя его весь в течение года, вместо Луны – более шуструю, которая успевала бы за это время обернуться двенадцать с половиной раз.