Текст книги "Ученый из Сиракуз"

Автор книги: Сергей Житомирский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Досифей утверждает, – сказал Гераклид, – что введение в математику низменных сущностей незаконно.

– А кто, собственно, установил в математике законы? – с жаром возразил Архимед. – Основатель этой науки, Пифагор, занимаясь поисками гармонии мира, сам, между прочим, искал численные закономерности между высотой звучания струны и ее длиной. Почему-то это все считают законным. А когда я придаю телам и фигурам вес или погружаю их в жидкость с точно оговоренными свойствами, мне говорят о незаконности такого подхода…

– Эх, не вспомнил я тогда про Пифагора! – сокрушенно вздохнул Гераклид.

– Математическое изучение явлений, – продолжил Архимед, – приводит к удивительным результатам. В книге «О рычагах», например, я доказал, что можно любой заданной силой сдвинуть любую тяжесть.

– Даже очень маленькой? – спросил Зоипп.

– Любой.

– Ты имеешь в виду рычаг? – уточнил Гераклид. – Но очень маленькая сила потребует огромного плеча. А при этом и перемещение груза окажется незаметным, да и сам рычаг невозможно будет сдвинуть с места!

– Нет, я имею в виду не рычаг, хотя мое открытие получено при его математическом исследовании. Но стоит ли об этом говорить сейчас? По-моему, мы уже пресытились учеными разговорами.

– Да, – сказал Зоипп. – Я хочу, чтобы теперь Парис нам спел. У него очень чистый голос, который, к счастью, еще не начал ломаться. Он споет нам песни своего народа, немного странные, но не лишенные прелести. А Сосий подыграет ему на кифаре.

ЗЕРКАЛА

рхимед в саду диктовал Гераклиду начало «Катоптрики», книги об отражении света. Он расхаживал по траве около ученика, сидевшего под дубом на белой мраморной скамейке. В «Катоптрике» посылки тоже были необычными. Принималась, например, неизменность хода луча зрения местами глаза и наблюдаемого предмета.

Гераклид писал на папирусе, макая калам в чернильницу, стоявшую тут же, на скамье.

– Пусть луч идет от глаза альфа к зеркалу под углом бета, – медленно говорил Архимед, – и, отразившись, приходит к предмету гамма под углом дельта. Угол бета равен дельта, либо больше его, либо меньше. Пусть сперва бета будет больше, а дельта меньше. Предположим теперь, что глаз переместился в точку гамма, а наблюдаемый предмет в альфа, и луч снова от глаза отразился к предмету. Значит, теперь угол дельта больше, чем бета, но он был меньше, что нелепо.

– Следовательно, угол падения равен углу отражения, – закончил Гераклид, записывая.

Тут к ним подошел рыжебородый крепыш Гекатей, которого Архимед попросил быть распорядителем сегодняшнего показа опытов с зеркалами. Некоторое время Гекатей стоял неподвижно, ожидая, пока на него обратят внимание, потом заступил Архимеду дорогу и проговорил, с укоризной глядя на него:

– Скоро гости прибудут и государь, а ты еще не готов!

– Пожалуй, действительно пора уже пойти приодеться, – сказал Архимед Гераклиду, который начал собирать разложенные на скамейке листы.

– А я пойду проверю еще разок, все ли готово, – заторопился Гекатей и направился к мастерской, на ходу стряхивая что-то с нарядной хламиды.

Позади длинного одноэтажного здания мастерской помещалась парадная часть сада с несколькими беседками, большими солнечными часами и нарядным павильоном, где хранились модели Архимедовых машин. Павильон был построен по просьбе Гиерона: царь любил посещать его, развлекаясь чудесами механики. Четырехколонный портик павильона, на фризе которого красовалось рельефное изображение кузницы Гефеста, белел среди густой листвы окружавших его акаций.

Сейчас в саду хозяйничали дворцовые слуги. Перед широкими резными дверями павильона между колоннами был постелен ковер, на который водрузили драгоценное царское кресло, украшенное золотом и слоновой костью. Рядом с портиком на траве поставили накрытые дорогими тканями скамьи. Архимед прохаживался у входа, поджидая гостей. Гераклид, который томился от безделья и чувствовал себя неуютно, проскользнул в приоткрытую дверь павильона и оказался в знакомом просторном зале, где на полированных деревянных подставках стояли тщательно исполненные копии метательных машин и подъемников, механические игрушки, математические приборы, удивительной точности водяные часы. Часы были связаны с гидравлическим органом и каждый полдень играли несложную пастушескую мелодию. Большая часть стоящих здесь вещей была сделана Гекатеем. Глава мастерской не гнушался ремесленной работы и самые тонкие и сложные изделия делал сам.

За время отсутствия Гераклида здесь появилось немало новых моделей. Гераклид с удивлением разглядывал странное сооружение, похожее на журавля, составленного из пары коромысел. Когда нечаянно он задел игрушку, журавль поднял шею, вскинул клюв и замер в новой позе. Гераклид поразился свойству этой чуткой машины сохранять любое положение, в какое бы ни ставили ее звенья.

Гераклид догадался о прибытии царя по суете, которая началась у главного входа в павильон. Выйдя в сад через боковую дверь, Гераклид обошел здание и присоединился к гостям.

Он видел Гиерона впервые после своего приезда в Сиракузы. Худое бритое лицо царя было холеным, почти без морщин, но ввалившийся рот и заостренные линии скул выдавали возраст. Слуги помогли Гиерону сойти с носилок и сесть на пурпурную подушку кресла, возле которого стоял Архимед.

В саду уже было полно гостей – знатные горожане, придворные, приезжие из других стран. Ветер теребил листву, вздувая дорогие ткани накидок, гонял пыль по утоптанной площадке перед павильоном.

Гераклид присматривался к гостям. Вот Зоипп что-то оживленно рассказывает Андронадору, мужу старшей дочери царя – Дамараты. Тот с презрительной миной слушает его, выпятив темную бороду, в которую впадают стекающие по сторонам рта усы. Недалеко от них коротко постриженный, завитой красавец Аполлонид расположился рядом с Марком и еще несколькими римлянами. Марк заметил Гераклида и поднял в знак приветствия правую руку. Тут же стоит комендант сиракузской крепости Филодем, массивный, с крупными чертами лица, бритого в подражание Гиерону. А слева от него, совсем недалеко, Магон кивает острой бородкой, слушая большеголового приземистого старика, лысого, с широкой, как лопата, кудрявой бородой, спускающейся на грудь. Старик одет по-восточному: в синюю, украшенную золотыми звездами длинную тунику с рукавами. Несомненно, это вавилонский астролог, о котором говорил Магон.

Когда гости расселись, Архимед вышел на середину площадки и, обращаясь к Гиерону, заговорил сильным высоким голосом:

– Ты просил меня, государь, показать тебе, уважаемым гражданам и твоим иноземным гостям то необычайное и загадочное, что открывает нам наука. Я приготовил кое-что забавное и полезное, относящееся к катоптрике – науке об отражении света.

Но сперва я хочу предложить гостям один вопрос: есть ли способ увидеть то, что делается за этой стеной, не поднимаясь на нее и не разрушая? – Архимед показал на каменный забор, отделявший сад от улицы.

Гости молча переглянулись. Неожиданно мальчик лет двенадцати, одетый в белоснежный плащ, важно приблизился к ученому и, задрав голову, заявил:

– А я отгадал! Если Диномен поднимет меня на плечи, то я смогу заглянуть за стену, не поднимаясь на нее и не разрушая.

Гости одобрительно засмеялись.

– Гиероним правильно решил, – крикнул кто-то, – он выполнил все условия!

«Неужели это внук царя? – удивился Гераклид. – Как же он вырос!»

На площадку выбежал молодой атлет, подхватил юнца и подбросил вверх. Тот ловко прогнулся и приземлился на плечи воина. Он стоял уверенно, даже не балансируя руками, непринужденно, как на твердой земле.

– Вот и все! – закричал юный гимнаст. – Я вижу рыжую собаку. Она греется на солнце посреди улицы!

Диномен поднял руки. Гиероним нагнулся, оперся на его ладони и легко спрыгнул на землю. Зрители восхищенно зашумели.

– Как он ловок, находчив! Слава принцу, сыну Гелона! – раздались голоса и тут же смолкли, потому что Гиерон, улыбнувшись, приподнял руку.

В наступившей тишине царь проговорил:

– Александр справился с задачей гордиева узла, разрубив его мечом. Ты, малыш, поступил так же. Как и Александр, ты нашел решение, но не ответил на скрытый в задаче вопрос. Пусть же Архимед расскажет, что он имел в виду.

Я покажу, – ответил ученый и кивнул Гекатею.

Служители внесли широкую квадратную трубу. Когда ее поставили вертикально, конец трубы поднялся над краем забора, а прорезанное в ней сбоку окно оказалось на уровне человеческого лица.

Архимед жестом пригласил желающих заглянуть туда. Первым у трубы оказался Марк. Он заглянул, отшатнулся, просунул ладонь между трубой и забором, поглядел еще раз.

– Я действительно вижу рыжую собаку!.. – растерянно воскликнул он. – Но как же труба проткнула стену?

За Марком уже стояла толпа любопытных, желавших поглядеть в волшебное окошко. Гераклид тоже заглянул. Он увидел перед собой внутренность глубокого деревянного короба, за открытым концом которого светился кусочек улицы; посреди мостовой лежала, помахивая хвостом, рыжая собака.

Иллюзия того, что труба проходит через стену, была так сильна, что, оторвавшись от смотрового окна, Гераклид еще раз оглядел прибор снаружи.

Архимед удовлетворенно посмеивался.

– Секрет «ломающей трубы» прост, – объяснил он. – Два серебряных зеркала передают луч зрения друг другу и, подняв над стеной, направляют параллельно тому, который вошел. Оба эти зеркала плоские, такие же, какие есть у каждой женщины, разве что побольше размером. А теперь Гекатей покажет, что можно увидеть, заглянув в зеркала с криволинейной поверхностью.

На площадке появились овальные зеркала на подставках в резных деревянных рамах. Гераклид посмотрелся в одно из них и увидел себя высоким, необычайно худым, с узкой головой и неестественно тонкими руками. Из другого зеркала на него глянул коротышка-толстячок, в третьем он оказался искривленным, как старое оливковое дерево. Гераклид слышал о таких «волшебных» зеркалах, но видел их впервые. Вон в том большом круглом зеркале все видится опрокинутым – небо синеет внизу, деревья висят, вцепившись корнями в землю, которая раскинулась наверху, словно потолок. Крышей вниз стоит дом, вниз головой восседает в крошечном кресле Гиерон, и ногами вверх ходят между зеркалами маленькие фигурки гостей. И сам он стоит перевернутой, с растерянным видом среди общего оживления. Гераклид шагнул к зеркалу, не отрывая от него взгляда. Изображение стало нечетким, превратилось в сумятицу бесформенных пятен, и вдруг в центре круга он увидел свое лицо, громадное и страшное. Борода была похожа на кучу спутанных веревок, полуоткрытый рот с мясистыми губами казался пастью циклопа.

Кругом хохотали гости, делясь впечатлениями и показывая друг на друга пальцами. Гераклид подошел к Архимеду, который беседовал с Андронадором и Гиеронимом.

– Ты не должен глядеть в эти зеркала, – говорил Гиерониму Андронадор, – они сделают тебя уродливым и смешным в глазах окружающих.

– А я хочу! – упрямился мальчик.

– Нельзя ронять свое достоинство, – объяснял Андронадор, – люди должны видеть тебя только красивым. Потом, когда все уйдут, ты один, без свидетелей сможешь развлекаться зеркалами сколько пожелаешь.

– Тогда пусть я встану сбоку и буду смотреть отражения гостей!

– Не получится, мой друг, – сказал Архимед, – тот, кого ты видишь в зеркале, обязательно увидит там же тебя.

– Обязательно?

– Да, это одно из первых правил катоптрики.

– А вот и нет! – заявил Гиероним. – Ты опять, Архимед, ошибся. Я велю всем стоять перед зеркалом с закрытыми глазами. И тогда уж меня никто в нем не увидит!

Андронадор подозвал Гекатея и приказал ему показать принцу зеркала отдельно за углом дома, принося их по очереди.

– Ну как тебе понравились зеркала? – спросил Архимед Гераклида, когда Гиероним с Андронадором отошли.

– Забавно. Особенно вогнутое сферическое, которое переворачивает, если смотреть издали, и увеличивает вблизи.

– Оно не сферическое, а параболическое, – поправил Архимед. – Впрочем, сферическое ведет себя почти так же. А параболическое зеркало интересно еще и тем, что сводит параллельные лучи в одну точку. С его помощью можно получить огонь.

По просьбе Архимеда круглое вогнутое зеркало перенесли на площадку и повернули к солнцу. Появившийся Гекатей начал вносить в фокус зеркала различные предметы, демонстрируя действие солнечного жара. Загорались деревянные палочки и клочки папируса, плавился свинец, был прожжен насквозь тонкий лист меди.

– А теперь, – сказал Гиерон, до этого молча наблюдавший за развлечениями, – покажи нам, Архимед, то самое зеркало, зажигающее на большом расстоянии.

Архимед поморщился:

– Это очень сложно, государь.

– Так ли сложно? Сколько тебе, Гекатей, нужно времени, чтобы показать нам это чудо? Если постараться?

Гекатей тряхнул рыжей гривой, кликнул помощников и исчез. Потом в глубине сада заскрипели ворота, послышался стук колес по камням и на площадку выкатили странное сооружение. На низкой повозке плашмя лежал круг, по сторонам которого поднимались изогнутые расставленные руки. В их позолоченных резных кулаках лежали цапфы поворотной рамы, середина которой была закрыта чехлом. Гекатей бегал вокруг, отдавая приказания. Откуда-то прикатили старую колесницу и поставили у стены шагах в пятидесяти от зеркала.

– Снимай чехол! – распорядился Гекатей.

Зрители напряженно ждали. Темное полотнище упало на траву, сверкнули ажурные переплетения рамы, стали видны оправы десятков небольших зеркал, рядами посаженных на ней. Раму с зеркалами повернули к солнцу, начали наклонять.

– Там… воздух горит! – испуганно вскрикнул Гиероним.

И все увидели, как над землей возникло прозрачное огненное веретено. Ветер взметнул пыль, и словно клубок пламени забился внутри продолговатого невесомого облачка, таинственного и страшного.

– Навожу, – произнес среди полной тишины Гекатей и начал поворачивать раму.

Огонь дрогнул, поплыл вниз и влево, на миг озарил свесившуюся ветку дуба и упал на колесницу.

Зрители ахнули. Противоестественный слепящий свет охватил повозку, свет, от которого в глазах начинали плясать красные круги. Потянуло дымом. Бок колесницы потемнел, осыпая шелушащуюся краску, и вдруг вся она сразу полыхнула. Огонь, бледно-красный, почти невидимый в свете зеркала, заявил о себе жадным ворчанием.

– Вот это зрелище, клянусь Юпитером! – воскликнул Марк. – Послушай, подожги что-нибудь еще!

Гекатей не обратил на возглас римлянина никакого внимания. Он отвел луч вверх и распорядился убрать зеркало с площадки.

Гиерон с торжеством глядел на пораженных гостей. Он подозвал Архимеда, поблагодарил за доставленное удовольствие и вдруг спросил:

– Я слышал, будто ты сделал какое-то механическое открытие и теперь берешься самой малой силой сдвинуть любую тяжесть. Так ли это?

– Все верно, государь. Если бы у меня была другая Земля, я перешел бы на нее и сдвинул нашу! Я доказал это математически.

Гости переглянулись.

– Ну, другой Земли у меня нет, – сказал Гиерон. – А не смог бы ты доказать правильность своих выводов, переместив силой одного человека очень большой груз?

У Архимеда загорелись глаза:

– Я это сделаю! Сделаю, как только построю нужную машину.

– Хорошо, – кивнул Гиерон.

Он велел подать носилки, попрощался с приглашенными и покинул сад.

Когда гости разошлись, Архимед, присевший отдохнуть на ступеньках у колонны, подозвал Гекатея.

– Зачем ты это устроил? – спросил ученый, показав на догорающую колесницу. – Я же предупреждал тебя, что большого зеркала показывать не надо.

– Но не мог же я ослушаться царя? – возразил Гекатей. – И потом, все было сделано так быстро, что никто ничего не успел понять…

– Иногда, Гекатей, важно сохранить в секрете не подробности устройства, а сам принцип. Пусть никто ничего не понял. Но пойдет слух. Мол, где-то в Сиракузах с помощью солнца сожгли колесницу на расстоянии полета стрелы. Кто-то поверит, кто-то удивится, кто-то задумается… Поэтому поступим так, – Архимед стукнул кулаком по колену, – что было, того не вернуть. Но ты, Гекатей, завтра же разберешь зеркало!

– Уничтожить зеркало? – изумился Гекатей. – Любимую машину Гиерона?

– Любимую или нелюбимую, – сердито остановил его Архимед, – но ты сделаешь так, как я тебе сказал.

– Подожди, учитель, – не удержался Гераклид, – ведь это зеркало самое достойное из всего, что мы видели сегодня?

Архимед обернулся к ученику:

– А ты знаешь, что будет, если его направить на человека?

– Ожог, наверно, – ответил Гераклид, – но кому такое придет в голову?

– Не понимаешь? – Архимед поднялся со ступеньки. – Да ведь это оружие! Может быть, самое сильное и бесчеловечное, какое когда-либо изобреталось. Оно способно выжечь глаза, опалить кожу, заживо изжарить! Оно действует как орудие пытки, и я не допущу, чтобы им воспользовались.

– Зачем же тогда ты его построил? – спросил Гераклид.

– Хотел узнать, на что способна катоптрика, – ответил Архимед, – только, видно, этого делать не следовало.

МЕХАНИЧЕСКОЕ ОТКРЫТИЕ

ень обещал быть жарким, и Архимед предложил Гераклиду провести его за городом. По дороге он хотел посетить верфь, чтобы подобрать подходящий объект для обещанной Гиерону демонстрации передвижения груза.

Вдоль мощной старинной стены, отделявшей Ахрадину от Тихи, учитель и ученик спустились к Пентапиле и влились в поток людей и повозок, несмотря на ранний час, двигавшихся к гавани. Пройдя башню, они сошли с забитой дороги, перешли Анап и через Полихну двинулись в обход гавани.

Пыльная кривая улочка между глухими стенами домов, по которой они шли, была хорошо знакома Гераклиду. Он ждал, что сейчас за поворотом увидит старый дуб, перекинувший ветви через улицу, торцевую стену дома, выкрашенную в розовый цвет, и двустворчатую темную дверь с медным львом, сжимающим в пасти кольцо. И он все это увидел и даже услышал за стеной негромкий милый голос Ксении, которая напевала свою любимую песню о прощании с моряком.

«Завтра же к ней зайду», – решил Гераклид и вслед за учителем пошел дальше.

– Да, задал мне Гиерон задачу, – вдруг сказал молчавший до этого Архимед. – А тут еще диспут…

– О чем и с кем? – заинтересовался Гераклид.

– Видишь ли, незадолго до твоего приезда я заспорил в присутствии царя с его астрологом Бел-Шарру-Уцаром о возможности предсказания судьбы по заездам. И вот Гиерон пожелал, чтобы продолжение спора состоялось при нем в специально намеченный день.

– Как тебе, должно быть, обидно тратить время на все эти развлечения!

– Вовсе нет. Особенно это касается перемещения груза. Должен же я показать людям, на что способна математика! И если теоретики не желают снисходить до практики, то, может быть, практики поднимутся до теории? Но знаешь, перед этой новой задачей я чувствую себя так, словно мне нужно перейти через пропасть. Ведь тут у меня, Гераклид, все должно получиться с первого раза, иначе я не докажу силы своей теории. А провал превратит меня в посмешище для всего города и, уж конечно, не оставит равнодушными друзей-геометров.

Они снова вышли к воде. Верфь тянулась вдоль гавани, занимая изрядный участок берега. За штабелями бревен полуголые, коричневые от загара пильщики распускали на доски огромные кедровые стволы, уложенные на высоких козлах. Они работали парами: один, стоя на бревне, тащил к себе пилу, натянутую на обнимавшую бревно раму, другой поддерживал ее снизу. Пилы врезались в дерево, издавая звуки, похожие на хриплое дыхание каких-то чудовищ. Рядом другие плотники в ворохах щепок стучали топорами, заготовляя балки и брусья. Дальше стояли каркасы кораблей, тянулись навесы кузниц, где ковались скобы, гвозди, якоря и цепи. В небо поднимался дым костров, на которых в открытых котлах варили смолу.

Архимед осмотрел множество недостроенных и почти готовых судов и остановился перед грузовой триремой, у которой чистили и смолили борта.

– Как ты смотришь на то, чтобы сдвинуть силою одного человека вот эту штуку?

Гераклид смерил глазами высокий корабль с тремя ярусами весельных люков и с сомнением покачал головой:

– Не представляю, учитель, где ты собираешься найти такого человека.

– Давно нашел, – ответил Архимед. – Этот человек – я сам.

– Невозможно! – воскликнул Гераклид.

Архимед улыбался, довольный впечатлением, которое произвел на ученика.

К ним подошел старший над работниками, немолодой, плотный, с широким морщинистым лицом, почтительно поздоровался и спросил, что интересует главного строителя машин.

– Скажи-ка, сколько потребовалось тебе людей, чтобы вытащить этот корабль? – спросил Архимед.

– Я привязывал к нему шесть канатов, и каждый из них тянули 300 человек.

– Канат вот этот? – Архимед указал на петлю толстенного каната, которая свешивалась из нижнего весельного люка.

– Этот самый.

– Благодарю. Больше ничего не надо. Хотя… Пришли мне кусок такого каната длиной локтей в десять. Отдашь Гекатею.

_____

– Теперь условия задачи ясны, и скоро, Гераклид, я покажу тебе, на что способна математика в приложении к механике, – говорил Архимед.

Они уже обошли священную рощу храма Зевса и вошли в лес по знакомой, полого поднимавшейся тропинке. Среди низкорослых дубов и земляничных деревьев с розовой шелушащейся корой было прохладно, из-под ног прыскали кузнечики, в траве горели алые ягоды иглицы. Архимед шел легко, постукивая палкой по выступающим из утоптанной глины корням.

– И все-таки я не могу заставить себя поверить, что ты один сдвинешь такой корабль, – сказал Гераклид.

Потому-то я и хочу доказать вам всем, насколько математика сильнее здравого смысла, – ответил Архимед. – Математика, Гераклид, возникла из потребностей в подсчетах. Пифагор, первый из философов, увидел в ней отражение гармонии мира. Пифагорейцы, Демокрит, Платон очень много потрудились, чтобы внести в нее строгость рассуждений. Их последователи сложили стройное и прекрасное здание геометрии как какого-то самостоятельного мира…

– На воротах платоновской Академии написано: «Не геометр – да не войдет!» – вставил Гераклид.

– Так вот, не пора ли математике, повзрослевшей и выросшей, вернуться в круг практических задач, но уже не в виде служанки, а в качестве законодательницы?

– Боюсь, это будет гибелью для нее.

– Наоборот, это должно оживить ее, расширить круг задач. Ты, Гераклид, получил математику из рук философов, но я-то пришел к ней совсем другим путем. Я с детства любил машины, рано начал изобретать и пробовать силы в строительстве. И наверно, так же, как Пифагор увидел гармонию чисел в музыке, а Платон в небесных движениях, я увидел ее в механике. Стараясь глубже разобраться в законах машин, я узнал, что без математики нельзя по-настоящему понять их суть. В сорок лет я отправился к Конону за тайнами математики. Я многому научился у него, немало сделал сам. Но все-таки я прекрасно вижу глубоко забитые в землю сваи, на которые опирается ее воображаемое здание и которых ты не замечаешь, как не замечал и Конон.

– Я согласен, учитель, что математика выросла из потребностей практики. Но она возвысилась над ней, а ты хочешь ее снова принизить. Неужели можно сравнить священную красоту геометрической теории с грубым сооружением из дерева и железа?

– Конечно, – спокойно ответил Архимед, – поверь, чтобы сделать иную машину, нужно не меньше вдохновения и труда, чем на открытие и доказательство теоремы. И я люблю машины не меньше теорем.

– Во всем мире, наверно, только ты один рассуждаешь так! – с упреком произнес Гераклид.

– Знаю, – кивнул Архимед. – Инженер может рассчитывать на награду, но не на славу. Кто создал Александру военные машины, которые разбирались и перевозились, пользуясь которыми македонская армия с победами прошла через горы и степи Азии? Описывая поход Александра, Клитарх называет имена солдат, первыми залезших на стену вражеской крепости, но не инженера. Как будто машину может построить первый встречный. Но ведь это не так! Искусство механика так же высоко, как искусство поэта или математика.

– Нельзя считать высоким то, что можно поручить рабу, – возразил Гераклид.

– Ты смешиваешь изготовление с изобретением, – ответил ученый. – Но представь себе, что геометр попадет в рабство, как это случилось с вашим Платоном по милости нашего Диониссия.

– Платона сразу же выкупил Анникерид из Кирены и отпустил на волю!

– Да потому, что Платон был знаменитостью, но предположи, что это случилось бы с тобой, что же ты, перестал бы после этого считать геометрию высокой наукой?

– Учитель, я считаю высшими занятиями те, которые возвышают разум, не принося иной пользы, кроме этой. Только так можно добиться свободы для души. Ведь не будешь же ты делать сам вещи, которые можешь поручить слугам! Если же наука будет приносить практическую пользу, люди забудут о ее красоте, и тогда она станет рабыней практических нужд, а научные занятия – уделом рабов пли наемных ремесленников.

– А если, Гераклид, напротив, труд ремесленников и инженеров, облагороженный наукой, станет пользоваться почетом?

Они прошли поросший лесом гребень и спустились по крутому склону в узкую долину ручья. Здесь тропа вливалась в дорожку, идущую вдоль русла. Солнце терялось в листве и, минуя тропу, посылало лучи вниз, где вода бурлила и ворчала среди каменных нагромождений и зарослей шиповника. Немного выше места, где они вышли к ручью, находился источник. Это был любимый уголок Архимеда, наполненный шумом воды и птичьим свистом. Тонкая струйка выбивалась из трещины в скале, стекала по ней и падала в выдолбленную в камне чашу, чтобы, перебежав через дорожку, слиться с ручьем.

Рядом в естественной нише стояла нимфа, грубовато вырезанная из известкового обломка каким-нибудь пастухом. Около нее лежали скромные приношения – цветы шиповника и клочок белой шерсти.

Архимед сложенными ладонями зачерпнул воды из каменной чаши, напился, ополоснул лицо и присел на плоский камень. Гераклид последовал его примеру, потом достал сыр и хлеб.

– Ты обещал, учитель, рассказать мне о сути твоего механического открытия, – напомнил Гераклид.

– Я уже говорил тебе, что оно основано на правиле рычага. Известно тебе такое?

– Да, оно есть в «Механических проблемах» Стратона Лампсакского, который некогда возглавлял Аристотелев Ликей.

– Верно. Правда, ваш Стратон-физик много путает и несвободен от ошибок. Я в книге о рычагах сформулировал все это гораздо полнее, с геометрической строгостью. Так вот, согласен ли ты, что выигрыш в силе пропорционален отношению плеч рычага?

– Да.

– Предположи теперь, что это отношение равно пяти, предположи также, что имеется второй такой же рычаг, который своим длинным плечом связан с коротким плечом первого. Каков, по-твоему, будет выигрыш в силе у этой пары рычагов?

– Первый в пять раз, второй еще в пять… В двадцать пять, я думаю.

– Правильно. А если таких рычагов много?

– Геометрическая прогрессия! – воскликнул пораженный Гераклид.

– Вот и все открытие, – сказал Архимед. – Выигрыш в силе системы последовательно соединенных механизмов равен произведению выигрышей этих механизмов.

– Теперь я понимаю тебя. Но послушай, если повернуть рычаг на большой угол, то его конец уйдет от соприкосновения с другим рычагом и связь механизмов разорвется.

– Чтобы этого не случилось, вместо рычагов можно взять зубчатые колеса.

– У зубчатого колеса радиус один, а нам нужно, чтобы они с разных сторон были разные.

– Эту трудность очень легко обойти, – усмехнулся Архимед. – Надо взять малое зубчатое колесо и насадить его на вал рядом с большим.

– Как просто! – Гераклид замолчал, обдумывая услышанное.

– Теперь решим нашу задачу, – сказал Архимед. – Итак, этот корабль вытянули из воды 1800 человек. Но они молоды и сильны, кроме того, они тянули рывками, а мне придется работать непрерывно. Поэтому увеличим их число втрое. То есть примем, что корабль могли бы сдвинуть 5400 людей, таких, как я. Дальше, мои механизмы не будут идеальными. Предположим, половина всех сил будет потрачена на трение частей машины. Тогда потребуется уже 10800 человек. Но сейчас корабль двигали пустой, я же хочу сдвинуть его с полным грузом и командой. Поэтому добавим для ровного счета еще 3200 человек, и у нас их получится 14 тысяч. Поскольку силу этих людей я должен заменить одной своей силой, то выигрыш в силе и должен составить 14 тысяч. Согласен?

– Ты очень быстро рассуждаешь, учитель.

– Я все это посчитал в уме, еще когда мы обходили храм Зевса. Теперь сообразим, какие нам нужны механизмы. Корабельщики использовали шесть канатов. Я возьму на всякий случай семь, потому что корабль будет гружен. Значит, в конце у нас будет семикратный полиспаст. Делим 14 тысяч на семь и получаем 2 тысячи. Оставшуюся силу нужно уменьшить в 2 тысячи. Примем, что радиус рукоятки, за которую я буду крутить, вдвое больше радиуса барабана, на который будет наматываться канат полиспаста. Это даст выигрыш еще вдвое, и у нас останется тысяча. Возьмем зубчатую передачу. Пара зубчатых колес даст выигрыш в пять раз – останется двести, еще одна такая же оставит нам сорок, еще одна – восемь. Выигрыш в восемь раз получим двумя передачами с отношениями радиусов колес четыре и два. Вот и все. Значит, имеем три передачи с отношением, равным пяти, одну с отношением четыре и одну с отношением два. Ну теперь ты веришь, что я сдвину корабль?

– Умом понимаю правильность твоих расчетов, – ответил Гераклид, – но представить не могу.

– Признаюсь, что чувствую примерно то же самое. Однако, дорогой Гераклид, я слишком верю в математику, чтобы доверять своим ощущениям. Подай-ка мне стиль и дощечку, я хочу заняться определением размеров машины.

Архимед углубился в вычисления. В такие моменты он не видел и не слышал ничего вокруг. Если задача увлекала его, он забывал о сне и пище, порой начинал беседовать сам с собой, рисуя линии и стирая нарисованное.

Гераклид сидел, боясь потревожить учителя. Черная с белым трясогузка прилетала, садилась на тропу, пробегала по ней, качая тонким хвостом, улетала и появлялась вновь. Гераклид думал о Ксении, представлял, как завтра возьмется за отполированное до блеска медное кольцо.

_____

Весь следующий день Архимед провел в мастерской, обсуждая с Гекатеем подробности изготовления невиданной машины. Гераклид, подогнув ноги, сидел на своей кровати, обложенный листами и листочками папируса, и приводил в порядок начало «Катоптрики». Он вписывал, счищал, отрезал, вклеивал, читал написанное, зачеркивал и писал снова. Так прошел день. Ближе к вечеру Гераклид отправился в Полихну.

Закатное небо над холмами было бронзовым. Выше желтизна неуловимо переходила к зеленым и темно-синим тонам. Огромный дуб протягивал ветки над улицей. Подавляя волнение, Гераклид взялся за кольцо и стукнул его нижней частью о выступавшую из дерева граненую шляпку гвоздя. Открыла служанка, новая, незнакомая Гераклиду. Он спросил, дома ли хозяйка, назвался и остался стоять у полуоткрытой двери.