355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Бородин » Тамерлан » Текст книги (страница 23)
Тамерлан
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 15:25

Текст книги "Тамерлан"


Автор книги: Сергей Бородин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

– Сперва испытаю острие ваших сабель на ваших шеях.

Это было его решение.

Не слушая мольб и возгласов, отвернулся и пошёл наверх, заставляя больную ногу ступать твёрже, чем прежде, когда боли не было, поднимая голову выше, чем всегда, когда не было этого сквозного прострела от шеи до сердца.

Он прошёл сразу к маленькому чулану, где сидел Мираншах.

Толкнув дверцу, не входя, сказал:

– Эй, готовься! Повидаешь своих дружков.

И, сомневаясь, понял ли его онемевший сын, пояснил:

– Днём на площади!

Как и те в подвале, Мираншах что-то завыл, или запричитал, или завизжал в ответ, но Тимур уже отошёл от двери, и её снова заперли.

Когда днём трубы проревели, скликая народ, по всем краям большой мощёной дворцовой площади запестрели жители Султании, появилась стража, раздвигая место перед дворцом, и народ теснился, гадая: что сулит, какое зрелище, какое известие, этот рёв труб.

На галерею дворца, высоко над площадью, вышли участники Великого совета и внуки Тимура, а жёны его припали к окнам, из которых им видна была та часть площади, откуда оттеснили народ.

Только младшим сыновьям Мираншаха Тимур не велел сюда приезжать из Чинарового сада.

Шах-Мелик побледнел и с удивлением глянул на сейида Береке и на Шейх-Нур-аддина, когда под рёв труб на площадь вывели Мираншаха.

Воины шли по сторонам, а двое палачей вели недавнего правителя под локти. Тонкий нижний халат распахивался, раскрывая мятые штаны царевича. Штаны спускались на босые ноги. Ноги зябли. На голове была лишь белая несвежая нижняя тафья, а коса, которую Мираншах, чтоб выглядеть истым мусульманином, запрятывал наглухо под чалму, растрепалась и вылезла из-под тафьи.

Вслед за преступником выехал есаул. Но преступника отвели и поставили у подножия галереи, и Тимур видел только макушку сына, а есаул выскакал на середину площади, повертелся там на коне и вскачь понёсся к галерее за указом.

Тимур сам кинул есаулу указ, и, задев конской мордой плечо Мираншаха, есаул отскакал к воротам, дал знак и медленно поехал впереди длинного шествия ослеплённых дневным светом Мираншаховых вельмож.

Многие из них шли в богатых халатах, как застала их дома нежданная стража, но это богатство потускнело за время, проведённое в подземелье. Пятна грязи, синева поникших лиц, сырая обувь – всё это казалось зеленоватой плесенью, осевшей поверх людей, ещё несколько дней назад нарядных, заносчивых, беспечных, своевольных.

Некоторые из них успевали заметить своего правителя, одиноко стоявшего в исподнем халате у дворцовой стены, и понимали: пощады не будет.

Камни площади, обмытые утренним ливнем, не успели просохнуть. Тусклое небо нависало над городом. Ноги оскользались на камнях, а дружки Мираншаха шли по двое, возглавляемые былым визирем и недавним начальником здешних войск.

По обе стороны шли палачи с мечами в руках, стражи. Шли неторопливо, будто давая время собраться с мыслями.

Тимур стоял, выдавшись вперёд, и никто не примечал, как подавлял он в себе несносную, неотступную боль.

Шах-Мелик, почувствовав плечом плечо сейида Береке, спросил шёпотом:

– Что ж это, святой отец?

– Пренебрёг словом совета! – шепнул сейид.

– Ох, нехорошо! – неожиданно громко добавил Шейх-Нур-аддин, тоже придвинувшийся к Шах-Мелику, но Тимур не услышал этого неосторожного возгласа.

Только Халиль-Султан вдруг рванулся к Тимуру, замер у его плеча:

– Пощадите! Дедушка!

Но и к нему Тимур не обернулся, хотя и ответил:

– Уйди отсюда.

– Я его сын, я отслужу, я искуплю!

– Уйди! – сказал Тимур с той хрипотцой, предвещавшей приближение гнева, при которой ни спорить, ни просить не смел никто.

Халиль замолчал, но не ушёл. Даже не отодвинулся, может быть готовясь на какой-то последний отчаянный, пусть даже бесполезный шаг.

Повернувшись на коне, есаул с седла поклонился в сторону Тимура и поднял над головой жёлтую трубочку указа.

Тимур ответил, показав есаулу раскрытую ладонь и разрезав ею воздух перед собой.

Палачи приступили к своему делу.

Тимур видел, как задрожала макушка Мираншаха, когда повергнутым на колени двоим передним преступникам ссекли головы, а тела их прижали к земле, чтобы кровь не разбрызгивать в стороны.

По неприметному каменному стоку потекла тёмная медленная струя, и Мираншах задрожал мелкой дрожью, может быть от зимнего холода, при котором впервые ему случилось стоять в одном тонком халате.

Едва отволокли первых двоих, поставили на колени следующих.

Была такая тишина, что Мираншах услышал, как срубленные головы стукнулись о камни, откатываясь.

Так, пару за парой, палачи привычно одних отволакивали, других ставили на колени, а тёмная струя всё дальше лениво ползла по стоку, которого и не замечали прежде, скача на гордых конях, Мираншаховы царедворцы.

Мираншах упал бы, но чуткие палачи успели подхватить его под локти. Он опомнился и снова стоял, как в чаду видя площадь, людей, пляшущую лошадь есаула.

Только раз мелькнула ясная мысль:

«Если б мне прежде знать, какой негодяй мой есаул!»

Ему тогда на мгновенье показалось, что, раскуси он есаула прежде, было бы предотвращено всё, что случилось теперь.

Но всё это тут же и позабылось, заслонённое происходящим, вытеснившим из головы все мысли, все рассуждения: поставили последнего, для которого не нашлось пары. Те сгинули молча, обомлев, а этот что-то воскликнул, повернувшись к есаулу, и видно, есаула его восклицание кольнуло, есаул так хлестнул свою лошадь, что она присела.

От этого удара сознание Мираншаха прояснилось.

– Что же? Теперь… я?

Палачи взялись за локти царевича.

Халиль рванулся к самому краю галереи, готовый, может быть, спрыгнуть вниз. Шах-Мелик ловко схватил рукав Халиля и дёрнул к себе. Не ожидавший этого рывка, Халиль пошатнулся и, ударившись спиной о грудь Шах-Мелика, выпрямился. Тотчас лёгкая, ласковая ладонь погладила руку Халиля.

– Отвернись, Улугбек! – глухо отозвался Халиль и прижал к себе лицо мальчика.

Но палачи вели Мираншаха не к стоку, где, как вал, лежали тела казнённых, тесно одно к одному, а повели его назад, к воротам дворца.

Сейид Береке облегчённо вздохнул, и Шейх-Нур-аддин ответил сейиду повеселевшим взглядом: Мираншах отбыл своё наказание.

Мираншаха по ступенькам провели на галерею и попытались поставить на колени перед отцом. Но Мираншах тяжело весь повалился к ногам Тимура.

– Ну? Насмотрелся?

– Отец!

– То-то!

И повелитель пошёл в залы дворца, а за ним и остальные, стараясь подальше обойти валявшегося на их пути Мираншаха.

Над отцом опустился Халиль-Султан и помог низвергнутому правителю подняться. Это было нелегко, хотя Мираншах сам делал усилия, чтобы встать. Наконец с помощью стражей его снова поставили.

Отдышавшись, Мираншах тихо сказал Халилю:

– Видел? Как хорошо, как это хорошо он придумал.

– Что, отец?

– Когда он их казнил, они так и не узнали. А то как бы стыдно мне было! Поберёг меня от стыда, как хорошо!

– Не понимаю, отец!

– Если б они знали, что их порежут, а меня нет, вот они злились бы! Вот бы обо мне думали. А так они и не поняли. Ловко? Думали, вслед за ними и меня!.. Дураки!

И Мираншах рассмеялся.

Халиль смотрел на рослого, рыхлого, обросшего щетиной, снова самодовольного человека: «Мой отец!»

Но это сознание шло не от сердца, – он не рос, не живал у отца, не слыхивал от него ни ласковых слов, ни заботливых наставлений, ни проборок.

Когда позже просто, но чисто одетого, вымытого, выбритого Мираншаха снова привели к Тимуру, Тимур долго разглядывал сына, опускавшего глаза и напускавшего на себя, а может быть и переживавшего раскаяние и сокрушение.

– Ну?

– Вот он я, отец.

– Что будешь делать?

– Ваша воля, отец.

– Здесь тебе делать нечего.

– Я понимаю, отец.

– То-то.

Тимур опять молчал, глядя на сына, будто прицеливался, медля спустить стрелу.

– Поезжай!

– А куда?

– Тихое место – город Рей.

– Купцы там… Я с них большую подать взыскал. Опасно мне там, отец.

– Они рады будут.

– Это чему же, отец?

– Виду твоему. «Вот, скажут, лез на коня, а влез под коня!» Срам!

– Уж лучше куда-нибудь…

– Нет, туда, – там смирней будешь, среди пустого базара.

– Отец!

– Собирайся! И живо; я велел твоему наставнику до свету лошадей приготовить.

– Да уж темнеет!

– Поспеешь. Есаул твой теперь твоим наставником будет, атабегом, а сыновей своих всех тут оставь, со мной.

– Меньшому четвёртый год всего!..

– И хорошо: в голове мусора меньше. Ступай, сбирайся.

– А нельзя ли…

– Ступай!

По-прежнему дробно переставляя тяжёлые ноги, но с гордо вскинутой головой, Мираншах пошёл мимо сторонившихся вельмож. У двери он было остановился, словно надумал что-то возразить отцу или спросить о чём-то.

Он неповоротливо обернулся, но увидел лишь тёмный, весь в лиловых морщинах лоб отца, погруженного уже в какие-то другие заботы.

Потоптавшись, Мираншах не посмел вернуться, вышел за дверь, и больше он уже никогда не видел своего отца – амира Тимура Гурагана.

Ещё стуча колёсами по камням, немногочисленные арбы Мираншаха двигались к выезду из города, ещё закрыт был базар и сонные муллы шли в мечети к первой молитве, а Тимур уже вызвал к себе старшего из сыновей Мираншаха мирзу Абу-Бекра.

Царевич, едва проводив родителей в изгнание, был застигнут врасплох зовом деда. Хотелось побыть одному, свыкнуться с внезапной разлукой, поговорить с Халилем, который хотя на целых три года был моложе, но к деду был ближе и лучше знал, чем грозит их семье всё случившееся за эти дни.

Он пошёл на зов невесело, предчувствуя новые козни от безжалостного деда, боясь его и сердясь на него за расправу с отцом.

Воины, неся перед собой светильники, шли по тёмным предрассветным залам так быстро, что Абу-Бекр не мог замедлить шагов, подумать, зачем, для каких новых огорчений, идёт к той угловой комнате, где всего несколько дней назад отец беззаботно беседовал с историками или рассматривал книги, исполненные лучшими переписчиками царства Хулагу.

Сухощавый и плечистый, как дед, но ростом не столь высокий, длиннолицый и густобровый, как мать, Абу-Бекр поневоле торопливо шёл следом за воинами, слегка ссутулившись, опустив глаза, оправляя молодую пушистую бородку.

Он приметил, что, всегда такой нарядный и уютный, их дом теперь похож на какой-то склад или кладовую, где все вещи свалены грудами у стен, а ковры скатаны или сложены.

«Всё уже подсчитал. Мог бы снова расставить по местам!.. – думал Абу-Бекр. – Что-то ещё готовит. Поджечь, что ли, надумал? Немало на своём веку пожёг».

И вдруг яркое пламя ударило ему в лицо: десятки светильников пылали.

Воины раздвинулись, и за дверью он увидел деда, склонённого над искусно изукрашенной книгой. Дед продолжал разглядывать тонкие узоры, обрамлявшие, как лентой, каждую страницу рукописи.

«Золото, лазурь, киноварь. Переписчик из Тебриза. История Рашид-аддина!» – узнал Абу-Бекр и увидел в нишах по стенам остальные книги отцовского книгохранилища.

«И это отцу не отдал! А сам неграмотен!» – думал Абу-Бекр, ожидая у порога, пока дед заметит его.

Тимур поднял глаза и дружелюбно спросил:

– Проводил?

– Сейчас уехали.

– Я им дал охрану, не бойся.

– Ваша страна хорошо охраняется, дедушка.

– Надо говорить «ваша страна». Что ты, чужой, что ли?

– У нас здесь не всегда безопасно.

– Почему?

– Край государства. Непокорные народы вокруг. Покорённая земля, не своё Междуречье!

– Потвёрже правь, настанет тишина, послушание, безопасная жизнь. А непокорных покорять надо.

– Их во сто раз больше, чем было у нас воинов.

Сотня хороших воинов всегда сильней тысячи мятежников.

– С мятежниками-то мы управлялись.

– Когда чужой народ молчит, а дань платит плохо, когда на своём месте своим трудом силы и сокровища копит, хоть он и молчит, а это опасней мятежа. Чужому народу не давай покоя. Дай ему поправиться, снова его обстриги. Постриг, – дай ему волю, дай покой, но глаз с него не спускай; поправится, опять обстриги, но помни: спешить – невыгодно, опоздать опасно. Вот так правь, тогда я тебя любить буду.

– Меня?

– Тебя! Твой отец опозорен. Перед всем народом. За дело! Ему уж не быть правителем. Ты у него старший. Ты берись. Тебя ставлю правителем всего царства Хулагу.

– Нет, дедушка!

– Что? – Тимур не рассердился, а удивился этому непослушанию. – Что?

– Я не могу.

– Почему это?

– А мой отец?

– Будет править городком, какой ты ему дашь.

– Нет, дедушка!

– А что?

– Если вы своего сына наказали за неповиновение, как же вы от меня требуете неповиновения отцу?

– Повелевай, как правитель своим амиром.

– Он мне отец! Как же я потребую повиновения от отца?

Тимур неожиданно закричал:

– Ты не сын бездельника, ты правитель царства Хулагу!

– Нет! – тихо попятился Абу-Бекр. – Нет, дедушка, он мне отец!

Тимур отшвырнул в угол книгу и отвернулся:

– Ступай отсюда.

«Мой внук! – думал Тимур. – А ему семья милее, чем весь мир. Вроде Халиля. Да Халиль смел, Халиль воин. А этому не надо целого царства, ни войск, ни славы, только семью! Умён, а глуп!»

За порогом Абу-Бекра встретил встревоженный Халиль-Султан:

– Я услышал, вас дедушка звал. Не случилось ли чего?

– Случилось, Халиль. Он хотел напялить на меня венец этого царства и чтоб наш отец служил мне.

– А вы?

– Что ты, Халиль? Разве можно?

– Не обижайтесь, брат, я не знал, что вы столь тверды.

Абу-Бекр улыбнулся.

Они подошли к тому окну, откуда вчера царицы смотрели казнь казнокрадов.

Светало.

Тела уже убрали с площади, но собаки, огромная свора, большие, ростом с ослов, сбежавшиеся со всего города, грызясь и ощетинившись, вылизывали кровь с камней.

Их визг и урчание разносились по всей площади.

Абу-Бекр спросил:

– Ты на это смотрел?

Халиль-Султан передёрнул плечами и перемолчал.

– А я отсиделся в саду. Ждал вестей там. К самому страшному был готов. Да и остальные… Ведь всех их знал, были там и милые люди.

– Попробовал бы я отсидеться, да заметил бы дедушка! Вы с отцом наших порядков не знаете.

– И слава богу! – от души ответил Абу-Бекр.

Халиль снова смолчал.

С тяжёлым сердцем царевичи отошли от окна, и Халиль спросил:

– Что же теперь?..

– Отпрошусь к отцу. Мне не нужно ни воинской славы, ни власти над царствами. Будут книги, будет тишина, иногда охота, иногда песни и снова тишина.

– Разрешит ли вам дедушка, – он никому из нас ещё не разрешал тишины.

– Да ты её и не искал?

– Я? Нет. Ведь моя мать – монголка.

– К твоей матери я очень привязан.

– Да?

– Она во мне одобряла и растила любовь к тишине. Но когда отца она призывала к миру, отец впадал в неистовство, наперекор ей. Она поняла, что без неё он скорее успокоится, и уехала. Отец всё сокрушал, когда узнал; хотел догнать её, хотел вернуть. Потом затих, потом снова, пуще прежнего, зашумели пиры, охоты, – хотел забыться, а может быть, прятал страх перед дедушкой? Он предвидел неприятности, но не такую кару и не так скоро…

Халиль сказал:

– Мой дед Суфи был государем Хорезма, отбивал Ургенч от дедушки. Дедушка его убил. А я отбиваю города у других государей для дедушки.

– И моего деда он убил. Отца моей матери. А я не хочу никого убивать, ни покорять, ни завоёвывать. Пусть каждый живёт по-своему.

– Дедушка говорит: таджики – садовники, а не воины. Он предпочитает кочевников и походы… Я тоже.

– А я – в мать… садовник!

Из-за купола над гробницей пророка Хайдара блеснуло солнце.

Царевичи тихо шли, разговаривая, и казались совсем маленькими в огромных залах, где ещё никого не было в этот час.

От Арзрума до Басры, от Шираза до Багдада базары содрогнулись, когда народ узнал, сколь легко теряют головы даже столь знатные и могущественные люди, как друзья и любимцы Мираншаха.

Говорили лишь шёпотом. Едва завидев незнакомцев, смолкали. Опасались задерживаться на улицах. Торговые ряды обезлюдели. Многие лавки не открывались, а их хозяева, отправив семьи и достояния в укромные селения и усадьбы, сами хотя и оставались у себя, держали коней под седлом и плётку за голенищем.

Арабские купцы торопились выехать из Султании в Багдад или в Дамаск, грузины укладывали свои лёгкие вьюки на лошадей, армяне вьючили верблюдов, норовя проскользнуть в Сирию или Византию. Генуэзцы, подумывая о Трапезунде, бегали под благословение к своему епископу. На постоялых дворах чужеземцы суетились, торговались с погонщиками, искали верблюдов, лошадей, ослов, но не было заметно, чтобы где-нибудь спорили, как это прежде бывало, чтобы ссорились между собой. В эти дни все купцы легко понимали друг друга и у всех была лишь одна мечта – подальше, подальше, пока товар цел, пока не оглашён какой-нибудь мирозавоевательный указ.

Но караваны, двинувшиеся из Султании, не успели отойти от города: указ был оглашён, а караваны остановлены. Выезд из городов купцам воспрещался.

Тимур узнал о запустении на базарах, о сборах купцов в дорогу, о страхах и опасениях горожан.

Он хотел, чтобы народы возликовали и восславили мудрость повелителя, низвергшего корыстолюбцев, чтобы доверие к справедливости повелителя возросло, но люди увидели не мудрость, а гнев, не справедливость, а жестокость и оробели. Что же, разве не столь крепко было доверие пародов к своему повелителю?

Он приказал рассеять испуг жителей, а от купцов Султании потребовал выборных к себе на двор.

Выборные, отправляясь во дворец, прощались со своими семьями или отсылали им наказ, как жить без глав семейств, ибо всяк мог быть обезглавлен столь же легко, как это случилось пасмурным днём на дворцовой площади.

Арабы в белых бурнусах или сирийцы в чёрных плащах, армяне с чёрными кушаками в знак того, что принадлежат к вере Иисуса, а не Мухаммеда, евреи с верёвкой вокруг бёдер, как язычники, индусы – менялы и ростовщики, с голубыми знаками на лбу, как идолопоклонники, – все они отправляли своих старшин к повелителю, забыв различие в верах, будто провожали родных на кладбище.

Их впускали во двор, и все они искали местечко подальше от галереи, поближе к стене, к воротам, где, однако, стояла конная стража с такими глазами, косами и зубами, что ждать от неё расположения и защиты не чаял никто.

Все, если и здоровались со знакомцами, делали это безмолвно и тихо, шаря глазами по сторонам: куда бы втиснуться, чтоб не торчать на виду.

Когда, прижимаясь друг к другу, не считаясь с различием вере и с размахом торговых дел, каждый каждым спешил заслониться, во дворе показался новый глава города Султании, ибо другие властители ещё не были назначены на место казнённых.

Маленький ростом, упрятанный во множество халатов, надетых один на другой, накрытый огромной шёлковой чалмой, он вышел, резво стуча подкованными каблуками грубых сапог, и объявил:

– Люди! Великий своими милостями, благочестивый, великодушный, отягощённый заботами о народе, премудрый Повелитель Мира созвал вас.

Созванные это уже знали, но по голосу, по походке, по глазам главы города спешили разгадать, в чём их вина, каковы их проступки, чтобы понять, к какому наказанию готовиться.

– Люди! Что скажете вы Мечу Справедливости, когда он спросит, почему затихли базары, почему тайком бегут купцы из города, что замышляют? Разве в иных городах и странах торговля безопаснее, чем у нас? Разве там базары богаче и краше наших? А? У нас хуже, чем в других странах? Или товарам вашим там безопасней, или имуществу вашему спокойнее?

Вот в чём их вина! Они пытались бежать от Тимура, а всякий знал: у Тимура не было пощады беглецам.

– Люди! Он вас спросит. Обдумайте, что скажете? Как ответите? Чего не хватает вам?

Глава города постоял, почёсывая щёку. Никто из купцов его не знал, это был, если судить по одежде, бухарец. Значит, в Султании нет людей, достойных доверия, если даже главой города повелитель поставил приезжего человека. Это тоже не предвещало ничего хорошего.

А Тимур уже смотрел на купцов.

Он видел через узкое, как лезвие кинжала, окно весь этот двор, христиан, опоясанных чёрными кушаками, арабов, сверкавших голубыми белками недобрых глаз, евреев, торопливо улыбавшихся, едва встречали взгляд главы Султании, и поникавших, мрачневших, едва глава отворачивался.

«Разнесут худую славу, других купцов отпугнут. А нам надо сбывать побольше товаров, нам надо побольше купцов: чем больше купцов, тем богаче подати. Чем полнее казна, тем сильнее войско!» – думал Тимур, разглядывая богачей, заполнивших двор.

И когда повелитель вышел на галерею, купцы упали на колени, хотя двор был сыр и с утра не метён.

И снова глава города сказал:

– Говорите! Меч Справедливости внимает вам!

Долго никто не решался заговорить: первому – первый удар, – так давно было заведено Тимуром.

Но говорить было надо, и после новых приглашений главы Султании купцы заговорили. Но не султанийские, а дальние, сирийские:

– Справедливейший государь! Мы ехали сюда торговать, и мы здесь. В чём вина наша?

Тимур не ответил, а глава Султании снова пригласил:

– Говорите, говорите!

Но как сказать, что грузились, вьючились, спешили прочь отсюда из-за недоверия к справедливости самого Меча Справедливости?

Тогда, воздев руки как на молитве, обратился к Тимуру старейший из султанийских купцов, старшина шелковиков, иранец Яхья Гиляни:

– Превеликий повелитель! От всевидящего ока вашего не убереглись наши обидчики, взимавшие с нас незаконные поборы и подати. Нам ли не ликовать и не славить справедливость меча вашего, к подножию вашему прибегая со словом благодарения и покорности.

«Прибегая! – подумал Тимур. – Я видел, как вы тащились сюда, лицемеры!»

– А Гиляни продолжал:

– Не под покровом ли Щита Милосердия мы спокойны за достатки и за скарб свой? Но зима надвинулась, и пришло время переложить товары на базарах – летние убрать, зимние привезти, – тем и занялись мы нынче…

«Хитёр! – думал Тимур. – Отговорился!»

Уже и другие купцы осмелели и покачивали головами в подтверждение слов старейшего из них. Никто не ждал пощады, надеялись на снисхождение.

«Сколько золота набито в этом мешке? – думал Тимур, глядя на толстого, в распахнувшемся халате старика Гиляни. – И, видно, всё спрятал, оттого и смел! Да я бы нашёл, я бы нашёл!»

Остальные после слов Гиляни лишь кланялись и жалко улыбались.

Тимур прохромал по самому краю галереи, от столба до столба, глядя себе под ноги.

Даже дыхание замерло у десятков этих лукавейших людей города: он решает, какой казнью наказать их за своеволие. Не надо было закрывать базар, надо было добро закопать потихоньку, без всяких прощаний с семействами, пускай бы жёны пропадали пропадом, – сохранить бы товары, а жёны найдутся! Надо было отмалчиваться, а не шептаться. Теперь попробуй-ка вспомнить, с кем за это время шептался, кому со страху доверился? Вот она жизнь, – долго её бережёшь, да в миг теряешь! И с кем вздумали хитрить, от кого прятаться! Спрячешься ли от смерти, перехитришь ли зверя?

И вот он повернул к ним твёрдое, неотвратимое лицо и кивнул:

– Торговать надо!

Они, застыв, смотрели, ещё не уразумев его слов, а он уже пошёл с галереи, больше не глядя на них, и скрылся за дверью.

Они переглядывались друг с другом восхищенными, сверкающими глазами, теснясь в воротах, отталкивая с дороги воинов.

Перед ними раскрывалась площадь, за ней высились каменные купола над базарными перекрёстками, камышовые плетёнки над торговыми улицами, ворота караван-сараев…

– О милостивейший, о справедливейший из повелителей, о Повелитель Мира, о Щит Добродетелей, о Меч Ислама!

Им и в голову не приходило, что он стоял за узким окном и следил за их восхищением, за их радостью, смотрел, как снова поднимались их надменные головы, как становилась степенной поступь богатых, как снова арабы пренебрежительно отворачивались от евреев, как христианские купцы оправляли свои камзолы, чтоб не столь заметны были чёрные кушаки…

– Торговать! Надо торговать! – кричали они встречным торговцам. – Он не даст в обиду! О Колчан Милостей!

«Кинулись! – думал Тимур. – Как стадо на водопой. Овец чем позже стричь, тем шерсть длиннее…

И, закинув за спину руку, пошёл на женскую половину дворца.

Его, по обычаю, встретила великая госпожа.

Он, ответив на её приветствия, остановился:

– Ну?

– Всё тут в запустении, не велеть ли разложить всё, как было?..

– Нет, вели складываться. Зимовать тут нехорошо. Пускай тут проветрятся. Перезимуем в Азербайджане, в Карабахе. Там потеплей. Я туда послал, там готовятся. Поезжайте, пока погода стоит. Не то задождит, наплачетесь. Устроитесь, – меня ждите.

И он пошёл дальше, к тому дворику с фонтаном, где велел оставить для себя двух красоток из невольниц своего сына.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю